Сотник

— А если погибнут они?

— Тогда пусть их считают коммунистами!

Кинофильм «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди»

Глава 1

1555 год, 1 апреля, вотчина Андрея на реке Шат

— Время близится к обеду, не пора ли нам к буфету? — тихо буркнул себе под нос Андрей, вызвав некоторое недоумение у стоящего невдалеке человека. Одного из работников в группе плотника Игната.

Но молодой сотник эту реакцию полностью проигнорировал. Да и привыкли уже все окружающие к странностям хозяина. Благо, что никого без дела он не обижал. Да и вообще выглядел толковым и рачительным человеком в глаза обитателей вотчины, из-за того, что пекся о благополучии всех ему подчиненных.

Например, вот прямо сейчас, после этой непонятной фразы, молодой сотник отправился проверять кашеваров. Ведь время обеденное. И он проверял каждый котел[1]. Без исключений. Чтобы не шалили. Чтобы не воровали. Причем не просто принимал еду на пробу уже отложенную в мисочку, а сам в котле ковырялся, изучая работу повара. А потом еще и сам себе на пробу брал немного еды, самой на его взгляд неудачной. И мог серьезно наказать за нерадивость…

Казаков поставили на постой, разместив в одной из сотенных землянок. Благо, что их ставили с некоторым запасом места. Опыт уже заставил Андрей стараться иметь запас буквально во всем. Таким образом, они расположились у внешней строящейся каменно-земляной стены. Та, правда, была всего в аршин высотой, пока. Но все одно — подспорье немало. Особенно в сочетании с мощным рвом, который выкопали до зимы.

Но именно там основная жизнь и кипела, так как внутри малой крепости было слишком мало места. Там, по большому счету, больше жил сам Андрей с женой в окружении самых верных и преданных людей. Ну и основные склады стояли.

Правильное же размещение казаков под присмотром позволило им сразу окунуться в жизнь вотчины. Да послушать кто что о хозяине говорит. И к своему удивлению они не услышали ничего похабного. Даже явного недовольства, в том числе и от тех людей, которых выпороли совсем недавно.

— Так за дело, — пожимая плечами, сказывали они.

— Не обидно?

— Обидно. Но сам виноват.

Это их немало озадачило.

Посему и сошлись все эти восемь казаков чуть в стороне в круг, чтобы обсудить. Точнее созвал их старший.

— Как вам черт? — без тени улыбки поинтересовался Василий.

— Брешут попы, — уверенно ответил ему Иван — тот молодой парень с кольцом в ухе. — Как есть брешут. Какой же он черт? Что наседка над людишками квохчет.

— Как же брешут? — удивился Мелентий. — Собор же порешал…

— А что тебе тот собор? — перебил его Никита. — Али по доброй воле? Палками согнали, вот и сказали попы, что требовалось. Они люди подневольные. Что с них взять?

— Верно Никита сказывает, — согласился Михайло. — Все у них кверху сракой. Если это черт, то отчего они, богобоязненные, так со своих единоверцев три шкуры дерут? Все вы слышали про Михайло Шейтаноглу[2]. Тварь первейшая. Однако в уважении среди попов в Царьграде ходит. И никто даже пасти против него не разевает.

— И то верно, — кивнул Богдан. — Тварь. Вот уж кто черт так черт.

— Да и награду за голову Сулеймашка не зря положил. — заметил Яшка. — Был бы чертом — в уста с ним целовался, да золотом осыпал. Примечает он таких. У меня брат пять лет там мыкался. Еле убег. Да и толку? Издох на родной земле от побоев. Не выкарабкался.

— А может попы те и вовсе веру свою сменяли? — почесав затылок, спросил Савва. — Ну так, для вида крестятся, а потом черта под хвост целуют?

— Типун тебе на язык! — воскликнул Мелентий.

— А что типун? Брешут и не чешутся! — набычился Савва. — Отчего так?

— Так что братцы? — усмехнулся Иван. — Наш черт что ли выходит?

— Если и черт, то наш, — веско произнес Василий. — Айда за мной.

Произнес он и повернулся, желая было уже отправиться к Андрею. Но тот уже недалеко сидел. На лавочке. И с любопытством за ним наблюдал, вполне добродушно и с улыбкой. А вокруг него стояло дежурное отделение в броне, да при оружии.

Василий на секунду замер. Хмыкнул. И продолжил свое движение.

— И верно черт! — хохотнул Иван, хлопнул себя по бедрам.

Остальные тоже заулыбались.

— Ну что, казачки, надумали? — поинтересовался Андрей.

— Люб нам уговор, что ты предлагаешь.

— А как же награда?

— Да разве ж мы сказали тебе о ней, коли взять желали?

— Кто же вас знает? Может вы вероломны так, что даже честны, — пожав плечами, возразил Андрей, процитировав фразу из одной песенки.

— Ха! И не поспоришь. — вроде как смешливо произнес, но немало нахмурился Василий.

— Ты ведь с Вологды, верно? — спросил его Андрей.

— Верно, — кивнул старший казак.

— Сын Тимофеев из Алениных по прозванию Ермак[3].

— Да уж, ермак[4] у него что надо! — Хохотнул Иван и хлопнул старшину по животу. — Ежели надо — весь котел умнет и оглянуться не успеешь!

— Отколь сие ведаешь? — еще более осторожно поинтересовался Василий.

— Сон мне был. Видел в нем, что лет через двадцать ты со товарищами в Сибирь пойдете. И на саблю ее возьмете. А потом сгинете там. Но сон — это просто сон. Мало ли что померещится?

— Действительно, — слегка ошалело кивнул Василий.

— И верно — черт! — расплылся в улыбке Иван. А Мелентий перекрестился, жутковато поглядывая на парня.

— Не робей, я ежели и черт, то православный, — продолжал все также добродушно улыбаться Андрей. Лишь правой рукой нырнул за пазуху и извлек оттуда на показ крестик.

Мелентий сразу выдохнул.

Ведь всем было известно в эти годы, что черти крестов не носят, и не терпят ни крестного знамения, ни церквей, ни святой воды.

— А про Сибирь ты верно сказываешь?

— Сон показывает лишь одну из дорог, но их много, и каждый шаг — перепутье. Посему и выходит, что человек сам кузнец своего счастья. А двадцать лет большой срок — ковать там не перековать. Да и тот ты — не нынешний. За спиной годы тяжелой войны о который ныне и не болтают еще. Будет она аль нет — поди разбери. Посему я мню — неизвестно, что завтра будет, не говоря про годы. Ибо человек смертен. Хуже того — смертен внезапно. Был вчера, а сегодня вишневой косточкой подавился. — произнес парень, сделал паузу и добавил. — Все в руках Всевышнего.

— Такие сны не бывают пусты.

— Тогда продолжай держать свою удачу за хвост, да по сраке ее нахлестывать. Авось и вынесет куда. Главное хватку не ослаблять.

— И то верно, — задумчиво кивнул Василий по прозвищу Ермак.

Да и не только он. Все задумались от слов Андрея. И казаки, и прочие.

— Что же до награды, то я мню, можно немало позабавиться. Что этому жирному борову глупостей не болтать впредь.

— Это как же?

— Написать письмо султану. Так-то человека жалко, что повезет его. Сей мерзавец пришибет гонца. Посему нужно письмо сие на плетне прибить. Чтобы все прочесть могли и разболтать, а прежде того — на рынках торговцы в разнос потешались.

— Ха! Доброе дело! — оживился Иван.

— Доброе, — кивнул Андрей. — Только где же такой плетень найти? Чтобы повесить в одном месте, а растрезвонили на многие дни пути?

— На острове Байда, что на Днепре, есть крепостица малая. Ее князь Дмитрий Иванович из Вишневецких[5] поставил. Вокруг нее казачки вьются и кошт держат. Да и после молодецких проказ своих отходят туда. Ибо укрытие верное. Можно грамотку там на плетне прибить. Сказывают, что Дмитрий Иванович к турку имеет страсть особую, на дух его не перенося. И знакомства многие имеет у османов, так и среди прочих. Так что будь уверен — вся округа о том прознает, и до валахов дойдет, и далее. Можа и до самого Сулеймашки.

— Тогда не будем медлить, — расплылся в улыбке Джокера Андрей.

Спешно ему притащили доску восковую.

Написал.

Зачитал.

Поржали.

Обсудили.

Поправили.

Переписали на бумагу.

А после обеда Иван да Мелентий со Саввой отправились на Днепр с письмом. Ну и приглашением для казаков. Андрей хотел навербовать еще пару десятков себе легкой, легковооруженной конницы для организации нормального охранения.

Само же письмо было в целом в стилистике открытых XVII века, которыми не брезговал даже сами султаны. То есть, он, по сути, открыл новый жанр. Только в отличие от устоявшегося формата XVII века, письмо получилось вежливым. Обычно в него намного больше мата и оскорблений помещали:

Я — Андрей сын Прохора, верный воин и слуга Царя Московского и Всея Руси Иоанна свет Васильевича, объявляю тебя Сулейман лжецом и мерзавцем! И вызываю на честный поединок перед лицом Всевышнего. Ибо ты, трусливая тварь, имел наглость называть себя рыцарем. А потому приходи и дерись. Один на один. Как и положено по обычаю предков.

Ежели же ты не явишься на честный бой до ближайшего Рождества Христа нашего Иисуса, измарав портки своей природной храбростью, то я объявляю награду за твою голову в одну полушку. Ибо более ты и не стоишь…

[1] Частной практики личного приготовления не имелось, готовили на общаг, и ели также. Андрей ввел эту практику для более удобного централизованного управления расходом продовольствия. Заодно это повышало общую эффективность труда, так как людям не было отвлекаться от дел, мыслями о поиске еды и ее приготовления. Где зерна взять? Где дров? Не испортилось? И так далее. Да и контролировать расход продовольствие и надлежащие питание подчиненных так было проще. Кроме того, такой способ приготовления и приема пищи сближал коллектив.

[2] Михаил Кантакузин (1515–1578) прозванный Шейтаноглу (сын шайтана) — греческий магнат в Османской Империи. До того, как попал в немилость в 1578 году, контролировал назначениями на должности епископов и патриарха. Сделал огромное состояние на торговых спекуляциях и налоговых откупах, во время выполнения которых прославился суровым отношением к христианам, за что и получил свое прозвище. Кроме того, контролировал соледобычу Анхиале, собирал таможенные сборы в Константинополе, держал рыболовецкий флот и имел монополию на меховую торговлю с Москвой. Одна только торговля мехом с Москвой давала ему прибыли в среднем около 60 тысяч дукатов в год (33,3 тысячи рублей).

[3] Андрей слышал, что по легенде Ермак либо из-под Вологды, либо с реки Чусовой. Но версию с Чусовой он считал вздором, так как Ермак был явно славянской культуры, а когда он родился таковых людей на Чусовой не водилось. Они позже пришли, со Строгановыми. Так вот и выходило, что Ермак с Вологды.

[4] Ермак — это большой котел, в котором готовили еду разом на артель. Одно из его названий. По легенде это прозвище прилипло к Василию Тимофеевичу из-за того, что он долго артельным кашеваром. Но автор считает, что это маловероятно для атамана. Поэтому приводит свою гипотезу, основанную на его жизненном опыте.

[5] Дмитрий Иванович Вишневецкий (ум. 1563) — державец ванячицкий (с 1547) и староста Черкасский да Каневский (с 1551) Великого княжества Литовского. В 1553 году побывал в Турции для освобождения из плена своего дяди. В 1554 году назначен Сигизмундом II Августом стражником на Хортице (Малая Хортица — Байдана), где поставил древо-земляную крепость откуда в 1556 году совершил набеги на Очаков и Ислам-Кермен. Крепость на Хортице была взята и разрушена татарами в 1557 году. В 1558 году после приказа Сигизмунда II прекратить набеги на Крым и Турцию перешел со своими казаками на службу к Ивану IV, получил Белев и Дедилов, после продолжил активную антиосманскую и антикрымскую деятельность. В 1563 году попал в Молдавии в плен к османам и был по приказу султана обезглавлен в Константинополе.

Глава 2

1555 год, 1 мая, Москва

Грановитая палата московского кремля была забита боярами и церковными иерархами, а также прочей именитой аристократией. Их туда набилось словно кильки в бочку, оставив лишь небольшой проход для посольства Константинопольского патриархата. Число условного, ибо скромного и весьма неприметного.

Сначала посольство поселили на окраине города в совершенно заурядном постоялом дворе. Потом продержали в полной изоляции две недели, да еще чуть ли не на хлебе и воде. И вот теперь только пригласили к Царю, не дав предварительно помыться и привести себя в надлежащий вид. Посольство ведь. Специально. Чтобы выглядели они соответственно.

В помещении все молчали.

Лишь довольно шумное дыхание многих напряженных людей. Настолько сильно раздраженных, что руки у многих лежали на рукоятках сабель. Не сжимали их, но это все одно о многом говорило.

Глава посольства вышел вперед. Принял от помощника свиток. Демонстративно распечатал его. Развернул. И начал читать.

Царь слушал молча, даже с каким-то безразличием на лице.

А вот в толпе пошли шепотки. Тихие. Но много. Из-за чего казалось, будто читающего пытается заглушить шум моря. Шелест его волн. И с каждым словом послу становилось все тяжелее и тяжелее читать, ибо голос его тонул в этом море шума.

Наконец, он завершил читать решение Вселенского собора. Свернул свиток. И протянул его стоящему поблизости слуге Царя, чтобы тот принял послание. Но тот даже не шелохнулся.

Иоанн Васильевич же встал.

Ударил посохом по полу, призывая к тишине.

Мгновение.

И палата замерла. Лишь звук дыхания множества людей формировал легкий фон.

— Чья власть, того и вера[1]! — громогласно произнес Царь, озвучив тезис, который уже витал в воздухе на собраниях Аугсбургского Рейхстага в Священной Римской Империи. Он сам, правда, его услышал из уст Андрея, во время той приватной беседы. И немало думал над его словами. Крепко думал. И над той трактовкой, которую парень дал… — А посему, — продолжил Иоанн Васильевич, — меня, и весь прочий люд православный, не волнуют постановления магометан.

— Какие магометане?! — воскликнул глава посольства, но тут же заткнулся, заметив, как к нему шагнуло разом несколько вооруженных людей, обнажив наполовину свои клинки.

— Это — прежде всего. — выждав небольшую паузу, произнес Царь. — Также, ни меня, ни люд православный не интересует решение воровского собора, что провозгласил себя Вселенским. Ибо без пяти патриархов Пентархии, стоящих под рукой христианского правителя, сей Собор именовать Вселенским никак нельзя. Посему, — торжественно произнес Государь и протянул руку.

Слуга, что стоял рядом с главой посольства, выхватил свиток и подал его своему Государю. Тот развернул его и, не медля ни секунды, порвал. Бросил на пол. И демонстративно наступил на него ногой.

— Возвращайся домой, и сообщите, что магометане над честными христианами не имеют авторитета в вопросах веры. Ибо чья власть, того и вера!