Талисман Шлимана

– Наверное, любовь – то же, что жизнь. Может быть жизнь – это деревянные мостки над бездной? Случилось что-то, оборвались – а внизу обрыв и пучина воет. Пена, брызги. Думал, жизнь – это ровная асфальтовая дорожка, а оказалось, она – море. Оказывается все мы не пешеходы, а пловцы. И море не перейти ни по камушкам, ни по мосткам. Над волнами звезды: увидишь – переплывешь, не увидишь – заблудишься. И не спрячешься. Бояться надо берега, а не звезд в черных волнах.

Интересно, кто ей нравится, этот Андрей или тот скромный Дмитрий, что так смотрит на нее. И как хорошо. Мне нравится их слушать. У Байрона есть строка «The days of our youth are days of our glory» – «дни нашей юности – дни нашей славы». Юность – это откровение. Да, быть может, жизнь – это узкая досточка над бездной, и мы – крохотные мгновения тепла, очень случайные, со своим дыханием, биением сердца. Собственно, мы все с цветами, деревьями, зверьем заполняем бездну – это переливающееся живое, наполняющее бездну. И все уносит время, лишь память и искусство… Не так уж плох тот напиток, которым они меня напоили. Или это вино молодости, что звенит в их голосах? Говорят, музыканты живут долго, потому что чувствуют положительную энергетику зала, со мной тоже такое бывает на лекциях или вот сейчас.

– Ну, мы все уже обсудили, от любви, истории до картошки. Еще Достоевский писал в «Братьях Карамазовых», что как соберутся русские мальчики (теперь, кстати, и девочки тоже), то начинают обсуждать вечные вопросы: про Бога, бессмертие, у нас вот – про историю и любовь.

Сейчас он демонстрирует свою начитанность. Андрей явно хочет произвести впечатление, подозреваю, что не на меня. На Свету или на ту темноволосую Надю?

Дмитрий отложил гитару, спустился к реке за водой и, поднимаясь, что-то нашел на обрывистом берегу. Вернувшись к костру, протянул мне черепок.

– Александр Владимирович, что это?

– Похоже на керамику XIII в.

– А здесь уже производились раскопки?

– Да. Знакомые археологи рассказывали мне, что селище и пристань разрушены тут в XIII веке.

Это их взволновало. Одно дело слушать в аудитории, другое – вот так сидеть у реки, вдыхать запах костра. И разговор пошел об этом месте, и о том, что часто приходит на ум, когда начинаешь изучать древнерусскую историю.

– Наверное, многое в прошлом похоже на нашу жизнь, – сказал Дмитрий.

Да, – подумал я, – как у Борхеса: история повторяется в вариантах и параллелях.

Дмитрий продолжал:

– Может, чтобы лучше понять современность, надо взглянуть на нее как бы издалека – например, из прошлого. Это ведь вроде того, как чтобы найти дорогу из чащи надо залезть на высокое дерево и оттуда увидеть, куда идти.

– И куда?

– Интересно. Вот вопрос. Глубже, чем «Что делать?» и «Кто виноват?»

– Они в древнерусских летописях и пытались найти на него ответ. Помните, как в «Повести временных лет»: «Откуда пошла земля русская?». Удивительно, но по текстам чувствуется – их волновало то же, что и Гогена, который в XIX веке уехал на Таити, чтобы спросить: «Кто мы? Что мы? Куда мы идем?»

– А ответ? Ответ они нашли?

– Кто знает. Ответ всегда неожиданен. Например, как эта оборванная, загадочная страничка XIII века, продолжение которой утеряно. Немецкий ученый XX века назвал ее «солнечным гимном», а ведь сам автор – «Словом о погибели Русской земли».

Теплый туман поднимался от реки. Пахло хвоей. Лес шумел плавно и завораживающе. И мне не хотелось думать ни о чем горьком, но они все подробнее расспрашивали меня о селище, на котором мы сидели, о разрушениях, катастрофах в русской истории.

– Конца света на Руси ждали часто, еще в XIII веке.

– Александр Владимирович, – вдруг спросил Андрей, – мы тут недавно проезжали мимо церкви на том берегу, ее сейчас уже отреставрировали. А раньше, в студенческие годы мы там рядом часто ставили палатки. В церкви сначала было овощехранилище, позже какой-то склад, а потом она просто стояла разрушенной. Штукатурка потрескалась, на крыше росло деревце. Поднимешься по ступеням, взглянешь за выломанную решетку – темно, сыро, ничего не видно, какие-то немые камни, кучи щебня. И такое странное чувство, если бы кто-нибудь увидел это со стороны, инопланетянин какой-нибудь, или будущий историк, что он подумал бы? – что тут было какое-то землетрясение, нашествие гуннов, но ведь нет…

– Скорее дорийцев. Как на тех лекциях, – сказал Дмитрий.

– Или, вообще, прошлого совсем не было, ни античности, ни домонгольской Руси. Он ведь нам советовал новую хронологию Фоменко почитать.

– Или футуристов, помните как у Маринетти: «Наше дело полное и беспощадное разрушение».

– О чем вы? – удивленно спросил я, и тут они наперебой стали рассказывать.

– А это новый исторический проект. Да и, кстати, у них какие-то спонсоры крутые.

– У нас по всему факультету развесили объявления. Предлагали собрать материал, написать рефераты и статьи на разные темы, причем многие из них такие же, как мы у Анны Георгиевны писали: про Шлимана там, Крит. А потом наши работы обещали напечатать. И очень не слабо нам заплатить.

Сначала меня именно это и взбесило. Вот эта попытка повлиять на юные души, вырвавшиеся из той удушающей атмосферы, в которой нас, мое поколение держали. Ну, нет! Кто это все придумал? И я остро почувствовал, что мы с ним или с ними по разные стороны той черты, которая рассекла человечество еще до того, как люди додумались до Бога и дьявола. До того, чтобы дать имя злу.

– И много на эти лекции ходило студентов?

– Поначалу много. Там разные забавные теории рассказывали, например, что античности не было. Или что археологические открытия древних цивилизаций Шумера, Крита не нужны. Этот человек, лектор, почему-то все очень хотел работать с Анной Георгиевной. И про вас расспрашивал.

– Про меня? Что именно?

– Да самое разное. Особенно его удивило, что вы любите писать от руки, а не печатать на компьютере.

– Зачем это ему?

– Да он какой-то странный, – сказала Света.

– Что тут странного? Сейчас про дьявола и проклятия пишут все, кому не лень.

– Ну, он не дилетант, много знает, например, про Шлимана. И потом, зачем он залезал в компьютер к Анне Георгиевне?

– Тебе показалось.

– Ну уж нет. Это я точно знаю. И ты бы слышал, как он с Анной Георгиевной говорил. Чего только не спрашивал, чего только не обещал. И даже большие бабки хотел вложить в предприятие ее муж

Тут я насторожился, внезапно поняв, о ком идет речь. И пока Света говорила, мне вдруг стало страшно. Мои ученики. Я могу сколько угодно не бояться за себя, но они… Я представил себе Аню, ее зависимость от мужа. Вспомнил ее беззащитность в студенческие годы. Куда же я ее невольно втянул?

Но все обернулось совсем неожиданно. И слушая Свету, я внутренне улыбнулся. Наш тайный враг, оказывается, внезапно наткнулся на такие отпор и презрение в ответ на свои предложения и запугивания, что был обескуражен. «Молодец, Анечка», – подумал я. Да и его попытки добиться своих неясных целей через Аниных студентов тоже, судя по всему, не увенчались успехом.

Странное у нас все-таки время. Чего только нет. В ту пустоту, которая образовалась в истории, когда из нее вынули кровавый абсурд понимания прошлого, как лягушки в пруд, напрыгали разные исторические и религиозные теории, от новой хронологии Фоменко до поклонения Перуну или Изиде. Кто только не ловит рыбу в этой мутной водице. А Анины студенты продолжали обсуждать все это со мной.

– Он нам много рассказывал и о геммах. А правда, что Эванс решил начать раскопки на Крите, заинтересовавшись именно геммами? – спросил Дмитрий.

– Правда.

– Александр Владимирович, действительно было такое движение, о котором он нам говорил?

– Какое?

– Общество или движение по типу нигилистического или теософского, не помню точно. И если потом футуристы с Маяковским считали, что надо сбросить с корабля современности Пушкина, Гоголя, Достоевского, эти, по его словам, смотрели глубже. Они, как он говорил, лихорадочно воспевали разрушение. Считали благом нашествия дорийцев, гуннов, готтов и почему-то непростительной ошибкой, если человечество много узнает о древних цивилизациях. Один из них указывал на Шлимана и говорил, что ему надо противодействовать. Но большинство ошиблись, они не верили, что купец, далекий от науки и искусства, откроет что-то. А потом было поздно. Шлиман обманул судьбу. Он взял да открыл. Хотя, говорят, и тут все не просто. Какая-то мистика затесалась.

– Не сомневаюсь, – прокомментировал я, – как же без мистики? А чем им археологические открытия не угодили?

– А о них должны были знать лишь посвященные. Но, по их мнению, то изменение человечества, которое могло бы произойти из-за открытия минойской и шумерской цивилизаций, не случилось в XX веке, из-за первой и второй мировых войн, атомной бомбы эти открытия мало кого взволновали, не стали популярными, а, следовательно, как бы не существовали.

– И вам все это интересно, друзья мои?

– Понятно, что все это лажа. Но если некоторые считают, что древности и античности, вообще, не было, то тут интересней накручено. Правда?

И я вдруг понял, у них сейчас, у этих разных новомодных исторических теорий есть нечто общее: у их авторов не дрогнула рука перекроить прошлое не просто от необразованности – они не слышат. Тот зов людей, погибших в безмолвии. И потому у них нет горького и бережного чувства, которое живет во многих из нас, во мне, в моих учениках. Интересно, а в наших студентах тоже?

– Мы это все слушали, потому что Анна Георгиевна заболела, а вы у нас, Александр Владимирович, теперь уже не читаете. Нам и скучно. – Они смотрели на меня почти с упреком. Зная Аниных студентов, я почувствовал, что это похоже на объяснение в любви к отсутствующему учителю. А ведь нашему бизнесмену с конференции их не покорить, подумал я весело.

– А что он вам еще рассказывал, пока Анна Георгиевны не было? – Кстати, интересно, как это ему удалось вклиниться в учебный план? Я недооценил его возможностей.

– Да о том, о чем мы только что говорили, о некоторых таинственных моментах в истории мировых цивилизаций, которым суждено повторение даже в судьбе России. О катастрофах и силах разрушения в русской истории. О том, как часто русской культуре грозила гибель и все ждали конца света.

– Это не удивительно «Кто русскою историей займется – пиши пропал, с ума сойдет». У нас даже периодизация трагична. Ощущение разрушения и конца света на Руси, действительно, было очень часто. Стоит, например, почитать эти страстные летописные описания татаро-монгольского разорения, о которых я как раз сейчас пишу статью, и «Слова» Серапиона Владимирского, кстати, очень интересный был епископ, в XIII веке, когда в Европе начиналась инквизиция, он защищал ведьм от своих прихожан, которые собирались их убить. Чувство погибели. Иван Грозный, Смута, про 1917 год я уже не говорю.Может быть,поэтому у нас на Руси и возникла легенда как бы об Атлантиде наоборот, о тайных сокровенных городах,где спрятано особое сокровище, Сказание о граде Китеже я имею ввиду.Он стал невидим не из-за того , что жители стали бесчестны и злы,а прямо по противоположной причине,чтобы спасти , сохранить что-то хорошее и дивное.Больше похоже на Грааль, только конкретнее.У нас даже места называют , где находится.И желание найти путь к городу из легенды обостряется, когда у людей чувство погибели,и они не понимают , что происходит.

– А сейчас, – спросили они вдруг меня, – после 1917 года?

– К нам недавно приезжали студенты из Норвегии, – сказала Света, – мы никак не могли им объяснить, что у нас такое было в России.

– А давайте, мы у Александра Владимировича спросим. Что же все-таки по большому счету произошло с нашей страной здесь в XX веке?

И вдруг я почувствовал, что они ждут именно от меня какого-то ответа. Они отложили в сторону картошку, шампуры с шашлыками, даже стаканы…

И с той страстью, с которой я сам пытался понять, они смотрели сейчас на меня.

– Я думаю, мы еще все не понимаем, что у нас тут было в XX веке. Чем покажется это будущему историку? Что это – самоистребление цивилизации или…

И я стал говорить, и со мной случилось то, что Аня определяет, как «так долго объяснял студентам, что сам начал понимать»… Я смотрел в их ждущие глаза, и пришло ощущение, что еще чуть-чуть и я почувствую, что произошло и с Критом, и с моей несчастной страной, и тогда, и сейчас…

«Но мы на прежнее возвратимся, на память горькую и бедную той весны», – прочитал я строки летописи, вернувшись на свое любимое место под сосной, оставив их отдыхать дальше без меня и пытаясь продолжить статью. Насколько приятнее это делать сейчас здесь, чем на компьютере. Казалось, мои листы пропитались запахом хвои, речной влаги, тепла и их юных голосов.

«Описание трагических событий повторялось, и это придавало ему особую художественную силу».

Проклятие земли моей грехом на плечи мне ложится.

«В лето 6748 было так жарко, что леса горели и птицы умирали на лету и падали на землю… Везде был дым и гарь, и люди не знали, куда брели"

Я поднял глаза. Над рекой медленно и тихо закатывалось солнце. Красный шар появился над черным лесом. И свежий туман стелился и стелился над водой… Взгляд мой остановился на нем, и я завороженно и бездумно следил за тем, как солнце исчезало. Какая-то чуткая тишина встала в лесу. Голоса студентов и туристов слышались теперь далеко-далеко. Казалось лесная жизнь, даже травы требовали соучастия в этой тишине. Человек должен был раствориться в ней. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. И вдруг над лесом возник крик. Он сначала был негромким, но каким-то отчетливым, потом оборвался.

Взметнулся снова. «Мои студенты сказали бы, что это Див», – я открыл глаза. Трава пошла волнами. Замерла.

И тогда он встрепенулся,

взлетел вверх и закричал.

Дикий, неистовый крик судьбы,

от него похолодели травы.

Но люди его не услышали,

только некоторые как прозрение…

И криком кричала земля. И птицы падали замертво, потому что нечем было дышать.

Он поднялся и пошел, шел и шел. И хоть мир охватили безумие и смерть, и от едкого дыма он не мог ни подумать, ни чувствовать, но что-то было еще, что спасает.

А мальчику не хотелось больше идти, совсем не хотелось, лицо его жалобно сморщилось. Уткнуться бы в мягкий мох под елью. Дерево всегда тебя защитит, когда ничто уже не поможет, говорили в их деревне. Старик сказал – не надо сейчас вспоминать про деревню. Старик все шел, он оказался очень крепким. Мальчик заметил, какой маленький кусок хлеба тот съел утром, протянув ему большой ломоть. Неужели он знал, куда идти? Мальчику было страшно остаться опять одному.

– Господине, ты вправду научишь меня делать таких дивных зверушек из камня, как на храме? Разве еще будут строить храмы?

– Да, дитятко, только какой я тебе господин? Мы сделаем с тобой зверюшку с цветком на хвосте, смешного и веселого.

Старик не знал, куда идти, но хотел, чтобы мальчик не догадался об этом. Вдруг он что-то заприметил впереди.

– Подожди меня здесь, – мальчик не должен был это видеть. Старик осторожно выглянул из-за кустов. Деревня была почти вся сожжена. Не было заметно убитых, но жителей как будто тоже не было. Успели в чащу убежать или в полон увели? Зато в крайнем, разрушенном, но не до конца сгоревшем доме что-то осталось. Да тут хлеб есть, и репа.

– Господине, господине, беги скорей! – закричал с ужасом мальчик, прячась за кустом орешника.

– Скажи отроку, пусть не кричит, словно Див на дереве, небось вашу репу не отниму.

Высокий муж вышел к крайнему дому брошенной деревни. Коричневое корзно5, порванное по краям, крепилось на плече затейливой и красивой фибулой6, так что было непонятно, зачем она на таком потрепанном одеянии. У этого мужа были светлые глаза, а в них -черный сгусток боли.

Давно мальчик так хорошо не ел. Его накормили не только репой и хлебом, но гость дал ему соли. Мальчик сразу уснул под большой разлапистой елью и, засыпая, слышал, как чудный муж в коричневом корзно с блестящей фибулой на плече и старик тихо говорили. Давно он так не спал. В его сне было тепло и муж в коричневом корзно. А потом:

Свист зверин встал…

Телеги кричат, как лебеди.

Все дальше… Куда он уходит?

зачем он уходит, страшно мне, зачем он уходит?

А старик говорил высокому мужу

– Сказано было: «Море станет кровью. Как сгоревший свиток свернется небо». Что думаешь ты?

– Это нельзя пережить, это нельзя забыть.

Земля жжет ноги, травы слепнут, даже камни научатся кричать, а у меня на устах нет ни слова, ни крика, – ответил муж в коричневом корзно.

Старик покачал головой. Он все время сдерживался при мальчике и теперь слова выходили из него, словно помимо воли.

– Разрушено все на нашей земле: церкви божии, грады… Где дружины смелые, мастера дивные? А красота светлая? Черна земля костьми посеяна.

От крайней разрушенной избы потянуло запахом гари.

Что нам делать, куда нам идти после гибели мира?

Среди пепла, во тьме… Где путь человеку?