Талисман Шлимана

– Дай, Вавила, отроку досказать, – вмешался корчмарь, – кроме жен, на свете еще много чего есть дивного. Мы хотим про викингов послушать.

Отрок продолжал.

– Холодно было в краю их, и много крови лилось. И пришли они в южный край, а потом на остров.

– И там-то слышал ты уж другие песни и чудные сказки, мнится, они и поманили тебя в дальние края. Расскажи-ка их, – сказал гость в иноземной одежде.

– Да, поют там про любовь, про белокурую Изольду и Тристана, их и после смерти не смогли разъединить, вдруг вырос терновник из его могилы, и как его не рубили, все склонялся к ее гробу. А кто слышал, будто над ними два дерева переплелись ветвями. А еще чудно поют про Грааль.

– Ну, про него ты видать много слышал, – и гость, вдруг словно пораженный внезапной мыслью, воззрился уже хмельными глазами на отрока. – Уж не собрался ли ты его искать, Гильом? Уж не затем ли ты так хотел добраться в Гардарику? Будешь ли ты с нами возвращаться, как отплывем отсюда?

– Еще не знаю, я потом решу.

– Вот оно… А глаза-то у тебя как блестят. Такие-то его и ищут. О, я много видел, – иноземный гость от крепкого меда корчмаря был уже хмельным, и страстная речь его была сбивчива. – Везде люди ищут… Что они ищут… Грааль… камень то, или чаша, по-разному говорят. А в нем либо мудрость, либо счастье. А некоторые думают, что его вообще нет. Вы посмотрите на Гильома, на его глаза. Расскажи-ка ты братии про Грааль.

– Да я вправду слышал. Про рыцаря. Он шел длинной дорогой, он усомнился в Боге. Но вот однажды увидел Грааль. В том чуде предвечная сила. Будто бы кто его видит, тому тайна откроется. Там вечная юность, краса, истина. И яства неземные.

– Какие яства?

– Разные, какие кто пожелает.

– Вот это по мне, – Вавила отхлебнул меду. – Такое и я пошел бы искать. А знаешь ли, Гильом, я тебе скажу, наш хозяин тоже одну ворожбу знает, вроде как от твоего Грааля. Что это вы мало пьете? В этой вот чаше, может, тоже тайная сила.

И под взглядами всех окружающих они выпили, и золотистый крепкий мед чудно завораживал их непривычные к тому головы. И в этой светлой дымке Гильом, для которого тайна Грааля и вправду блестела вдали как манящая песня, слышал кругом пьяные и задорные голоса.

– Вот вы смеетесь над отроком, – заметил красивый золотых дел мастер. – А может, этот Грааль и вправду у нас. Краев-то глухих у нас много. И чего только люди про них не рассказывают.

– Как ты сказал – Грааль? – Кузнец нахмурился, что-то припоминая, подняв отяжелевший взгляд от чаши. – Уж не про него ли те двое говорили. Пришли подковать коня, а я, прости Господи, хмелен был, толком их не разглядел, так голова болела. Однако ж за дело взялся. А они вроде мужи-то, как все, и кони хорошие, а между собой такую безлепицу молвят, точно помешанные или юродивые. И вот про камень какой-то… Может он и здесь, говорит один, может его увезли, спрятали, а живущие здесь называют Бел-горяч камнем. Уж зачем он им был нужен, не помню, однако заплатили хорошо.

– Это правда, всякое говорят. Будто есть у нас такие места на земле, где черти, что творится, то ли колдовство, то ли такое, что и сказать о том не знаю как, – заметил корчмарь.

– И я от нашего пресвитера тоже об этом слышал, тогда, еще давно, в моем дальнем краю. И с тех пор очень хочется мне узнать об этом. – И Гильом вопросительно посмотрел на бражников.

– А вот как вы пришли, мастер про одно такое и рассказывал. Про самое веселое место, про ту корчму, да про многое другое.

Тут в избу вошли четверо. Трое несли гусли, за ними высокий однорукий человек, сразу молчаливо усевшийся в углу.

Дверь они так и оставили приоткрытой. Старший из гусляров проговорил:

– Ух, и жарко тут у вас, братия. И изба натоплена, и вы видать все тут очень горячи, или слова ваши, как огонь. Или мед у тебя корчмарь особенный. – Корчмарь поставил перед ними чаши.

– В меде у меня есть свой жар, что верно, то верно. Посмотрите-ка на них всех. И сами попробуйте.

– Еще бы к твоему меду потешили бы вы странников забавной какой сказкою.

– Истинно говорят, дай премудрому вина, премудрее будет, – проговорил мастер. – Отроки, налить вам еще? Выпьем, Гильом, и ты, Влас.

А Гильом и вправду следил за их речами сквозь сладкую мглу. Мед корчмаря оказался для него дивным напитком.

– А вот еще, что про ту корчму сказывают, – проговорил мастер. – Шел к той корчме муж, в одной руке нес уголья, а в другой воду. «Что это у тебя? – его спросили. «А вот хочу я залить ад и поджечь рай. Чтобы творили люди добро не из страха перед геенной, и не ради рая, будто ради награды, а из любви, ведь любовь есть Бог, а Бог есть любовь».

– И чего только в моей корчме не услышишь. – сказал корчмарь.

–Это верно. А я знал человека, который тот камень видел. Хотя, он, думаю, погиб в плену.

– Будет тебе врать-то, – Вавила оглядел скомороха,– ты ещё скажи, что до Ярилиной веси доходил и до Бел-горюч камня, и даже до разноцветного рая.

– Ну, там я не был. Хотя, может, и догадываюсь, где туда пролегает дорожка..

– Ну, и где же? – спросил золотых дел мастер.

– Будто ты и не знаешь. К тебе много народу ходит, небось ты и сам слышал.

– Кабы догадывался, то не спрашивал бы, – пожал плечами золотых дел мастер. Во всем его облике, казалось, так и отразилась красота тех тонкими искусно сделанных вещей, от женских безделушек до церковной утвари, которые ценились не только в их городе, но и в иных краях. Он не был одет роскошно, но и фибула на корзно, гривна, перстни на гибких пальцах были полны той простой изысканностью, что часто сопутствует божьему дару.

– Я думаю – та диковинная корчма, о которой мастер рассказывал, стоит по пути к Ярилиной веси.

– Ох, Местята. Ты как меду набираешься, так всякую безлепицу и несешь, – заметил толстый мастер.

– Ну, я бы так сразу ругаться не стал. И коли не все принимаете, то хоть половину, а коли не верите, то зачем спрашиваете? А я вот еще слышал, что тот городок Третий Китеж, что Изяслав основал, стоит по дороге туда же – к Бел-горюч камню и Ярилиной веси. А тебе-то самому про Ярилину весь кто говорил? – обратился Местята снова к золотых дел мастеру.

– Как и всем, разные люди. Да вот хоть однажды, помню, боярышня, зашедшая в мастерскую, про нее помянула. Увидела у меня одно изделие и говорит, что за чудный камень у тебя? Уж не из Ярилиной ли веси, такие только там и бывают. А он и вправду попал ко мне по случаю, а откуда – не знаю. Зашел под вечер человек в корзно, разбудил меня, я даже и лица его не рассмотрел. «Не можешь ли ты, – говорит, – мастер, оценить эту безделицу? И можешь ли сделать еще такую же?» И протянул мне. Странная была вещица, а сам камень и того дивнее. «Дозволь спросить, откуда он у тебя?» – «А не все ли тебе равно, – говорит, – считай, что достал я его в Ярилиной веси». – «Не могу я, – отвечаю, – брать его у тебя, коль не хочешь сказать откуда, а лишь сказки рассказываешь». – «Ты что, – говорит незнакомец, – боишься он краденый?» – «Не хочу тебя обидеть, но Бог его знает, все на свете бывает, зря ты пришел ко мне, да и не могу я его сейчас рассмотреть, темно». – «Ну, тогда я оставлю его до утра». Сказал, и пошел прочь, а от двери крикнул: «А если не вернусь я завтра, делай с ним, что хочешь».

– Ну, а дальше что? – спросил корчмарь.

– Хоть и темно было, только одна свечка тогда у меня горела, но очень хотелось мне его разглядеть. Всё на нем переплелось, узоры разные. Ну, очень уж плохо было видно. А тут вдруг входит эта боярышня. Заглядывают они ко мне по моему ремеслу часто, но на эту я про себя чертыхнулся. Вот, думаю, принесло не ко времени. И стала всякие мои изделия смотреть, попросила и тот, и ну вертеть, к двери поднесла, открыла ее, луна была яркая, а у девок глаза-то острые, видать что-то и разглядела. Хорош, говорит, прямо, как из Ярилиной веси. И как она это сказала, запало мне что-то в ум, будто заноза, и что это, не пойму, и словом не скажешь. Да и странно мне как-то в тот вечер томно было, в дверь, что она раскрыла, соловьи поют и еще что-то, и какая-то нить, сначала неясная, появилась… Ну, однако, виду я не подал, от этих девок, думаю, одно наважденье. «Мне, отвечаю ей, какая разница, хоть из Ярилиной веси, хоть из Вырья, только бы все по-честному». Ушла она скоро. И ведь не пришло мне тогда в голову, отчего это они все про Ярилину весь поминают, и лиц их не было видно, боярышня та тоже закутана была. А может и не боярышня-то вовсе, кто ее знает, что за девица. Ночью я все о том думал, и потом мне сны какие-то чудные снились. А утром, глядь, а камня того уже нет. Но и человек тот тоже не пришел. Хоть я и прождал его целый день.

– Один тать принес, другой и украл, – заметил кузнец, – сам говоришь, дверь раскрытая была.

– А может, это боярышня, уж очень он ей понравился? – предположил Местята.

– He может того быть.

– Ну, не скажи. Жены у нас такие, что Бог их знает, что у них на уме. Может и не эта, а какая-нибудь другая утащила, как сорока. Много их к тебе ходит. А от всех этих твоих узорочий, каменьев и хитрых безделиц у них у всех будто ум мешается, – вздохнул Вавила. – Принесешь ей перстенек, и слова такие ласковые сразу наговорит, ты и свет очей ее, и как видит тебя, словно обмирает, ну прямо сейчас на землю упадет. Нет, чтобы мужа так, без подарка приветить. А уж коли нет ничего, как вот сейчас у меня, то лучше к ним и не соваться.

– Ну, Вавила, ты опять про жен. Если и девица утащила, думаю, не из простого любопытства,-сказал толстый мастер задумчиво,– может то был камень Шамир, который нашел Соломон, чтобы построить храм Господень, говорят, такой камень особо мастерам помогает, когда они ищут свой путь, или может, то был тайный змеевик, что по новгородскому пророчеству поможет, когда придет погибель на нашу землю. Но мастера спасутся и спасут камень

Мы не умолчим, а скажем:

И тому чуду дивуемся,

как иные мудрые

ищут тайный камень

и знаки на его пути.

А имени его не знают, кто говорит, Бел горюч камень, кто – Синь камень, а франки по -другому называют…

После этих слов другими чернилами и другим почерком очень неразборчиво было приписано:

Камень, что хранится здесь, и предсказание о том, что мастера спасутся и спасут камень, ложь то или правда, не ведаю.

И это было так, нам дано было подняться перед тем, как великие бедствия придут на нашу землю.

И с той силой, как некие мудрецы ищут камень, так и я мечусь в своей жизни.

И если ты прикоснешься к этому, древние тайны начнут тебя преследовать, они будут тебе сниться. Потому и многие из наших путешествуют: кто в Египет к пирамиде Джосера, кто на Крит к Эвансу, открывшему минойцев. Но прежде найди тот лесной монастырь. И то, что там осталось…

На этом отрывок обрывался. Глеб подумал, что разбираться с этим лучше на свежую голову, и лег спать. Ночью ему приснился странный сон: два мастера, старик и мальчик, идут по пепелищу к сожженной деревне.

А утром… Это было замечательное утро в начале ужасного дня: удивительное открытие и убийство (или несчастный случай, так похожий на убийство).

В восемь утра к нему стремительно вбежал Николай. Николай был высоким, белокурым, таким Глеб представлял себе, например, русского богатыря Микулу Селяниновича (тем более, что тот получил свою силушку от земли, а археолог тоже часто в ней копался). Он нес в руке бутылку травяной настойки. И у него было странное выражение лица.

– Глеб, ты не представляешь себе, что ты нашел!

– Думаю то, чем вы забили уже полдома, – вашу любимую керамику XII века.

– Какая керамика? Где ты подобрал то, что вчера мне принес?

– Да там же, куда свалился, под обрывом.

– Вместе с лунницей и черепком ты принес берестяную грамоту. Не зря я говорил, что дерево здесь сохраняется не хуже, чем в Новгороде. Но дело не только в этом. Грамоты сейчас находят во многих местах, но эта довольно легко читается. Ты знаешь, что там написано? Это тебе не перечисление долгов или товаров, как на большинстве из них.

– Судя по твоему сияющему виду – кусок «Слова о полку Игореве».

– Почти! Второго по красоте и загадочности произведения того времени.

– Неужели «Слова о погибели Русской земли»?

– Вот именно.

– Если это так, то, в самом деле, это не менее таинственно, чем «Слово о полку Игореве». Существуют только два его списка, и все оборванные, там только начало. Меньше только «Поучение Мономаха» – один, и «Слово о полку Игореве», списка которого вообще нет.

Поставив бутылку на стул, Коля бережно протянул Глебу два кусочка стекла, между которыми лежала грамота. Он смог только так обработать ее в походных условиях. Но грамота оказалась такой хорошей сохранности, что можно было разобрать часть текста.

– Смотри, почти точная цитата из «Слова о погибели». А вот это тебе ничего не напоминает?

– Очень похоже на предложение из исчезнувшего романа.

Глеб принес из комнаты стаканы, разлил в них настойку.

– За это надо выпить. Ты понимаешь, что получается? Ведь все списки «Слова о погибели» так же, как и сгоревший «Слова о полку Игореве», – поздние, не раньше XVI века. А тут очевидный XIII век.

– Похоже открытие, и какое!

– И это еще не всё. В романе герой говорит фразу, которой нет в списках «Слова о погибели». Но она есть в той берестяной грамоте, что мы нашли. Кроме этой фразы, в берестяной грамоте еще есть цитата из “Слова о погибели".

– И это значит, что автор не всё выдумал, а использовал неизвестные нам источники “Слова о погибели", утерянные рукописи, предания. И тогда многое, про что упоминается в романе, может оказаться не фантазией, а реальными фактами.

– И про Бел горюч камень, и про талисман, и про клад … Самые ценные найденные в России клады – домонгольские. Это и понятно: люди их спрятали, а потом не смогли взять. Я в музее рядом с рукописью романа видел страничку какого-то местного краеведа с записью о кладах. Там упоминается рассказ "Киево-Печерского патерика" о том, как варяжский клад монахи Феодор и Василий не отдали князю Мстиславу даже под пытками. Там же, по его мнению, возможно, хранились древние славянские источники «Повести временных лет». Из Константинополя привозили в Киев ценности и книги и иноки греки, жившие в Киево-Печерском монастыре, и мать Владимира Мономаха, византийская принцесса. Все это оказалось у Андрея Боголюбского после взятия Киева, и в 1174 году его убийцами, или иными, приходившими грабить, людьми было увезено, как сказано в Ипатьевской летописи «прочь». А неизвестный краевед предположил, что «прочь» – это как раз сюда в Градонеж. Он еще писал, что по якобы достоверным местным преданиям был там и особый камень, или змеевик, который был копией греческой геммы, попавшей сюда то ли с греческим митрополитом, то ли с матерью Мономаха. Будто бы его видел Шлиман. И в ХIX в. местные любители истории сделали уже со змеевика копию, которую у тебя вчера и отняли вместе с рукописью.

– Как у тебя глаза странно блестят, – сказал Глеб. – Я недавно смотрел передачу про заколдованные и проклятые клады, про археологов, убитых из-за скифского золота. Возможно, это объясняет, почему вокруг происходят эти странные события, кто-то очень хочет нам помешать, прогнать отсюда. Понятно даже, почему на меня напали.

– Мне, например, непонятно, – заметил Николай, – ведь не было же известно, что такого таинственного в этой рукописи?

– Значит, те, кто нападали, догадывались . Традиция здесь такая – верить в легенды.

– Очень может быть

. – Кто бы это ни был – черные археологи, криминальные элементы, бизнесмены, секты или кто-нибудь еще, они случайно помогли нам. Не спихнули бы они тебя с обрыва, не попала бы к нам эта берестяная грамота.

– Но теперь хоть можно предположить, почему рукопись украли. Кроме всего прочего там могли быть приписки на полях о каких-то средневековых источниках романа, и о том, где был спрятан клад. Антонина, хозяйка гостиницы, говорила, что сокровища там еще остались.

– – Разгадать бы таинственные намеки романа. И про Грааль тоже.

– Не так уж и странно, что автор романа про него упоминает. Между прочим, моя гипотеза про Грааль вполне приемлема. Впервые она пришла мне в голову, когда я ещё в студенческие годы был в фольклорной экспедиции. Легенды возникают из многих устных сказаний, потом их записывают, подобно тому, как в образе Владимира Красное солнышко смешались представления о Владимире I и Владимире Мономахе. В средневековье и фольклоре не могло быть иначе. Их просто было много, того, что потом назвали Граалем. И впоследствии совместились в одну легенду. Грааль, это не отдельный предмет, а явление, и у него есть варианты. И тогда исчезает вся эта путаница: чаша, камень… И один из них по Вольфраму фон Эшенбаху был где-то по пути на Восток. И возможно на Руси. О чем-то похожем и Николай Рерих писал. А еще была здесь легенда о разноцветном рае и о камне, привезенном оттуда новгородцами в XII веке.

Археолог допил настойку и покачал головой.

– Я уже запутался: и Бел-горюч камень, и Грааль, и талисман княжича Изяслава, и талисман Шлимана, да еще и разноцветный рай.

– Так, пока на нас еще кто-нибудь не напал, будем искать. Начнем вот с чего. Отнесем грамоту в сейф в гостиницу. Лучшего места для нее пока не найти.

Археолог осторожно положил стекла с положенной между ними грамотой в контейнер. Если бы Глеб знал, как будет потом жалеть о своем решении. Но в тот момент мысль показалась ему очень удачной. С Антониной, хозяйкой гостиницы и соседкой Вадима, явно надо было наладить контакт. На встречу с этой малоприятной женщиной, крикливой и вздорной, он возлагал большие надежды.

Она что-то знала, Вадим был уверен в этом. И про забытый монастырь или его руины, и про клад… Даже, может быть , и про камень. Ее двоюродная тетка, от которой Антонина получила наследство, ей много всего рассказала. Но у Вадима с Антониной Евгеньевной был затяжной соседский конфликт в гоголевском стиле, похожий на то, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем. В чем суть их взаимных претензий Глеб так до конца и не понял. Речь шла о каком-то ручье, протекавшем через их соседние участки. Но может быть , дело не только в соседских разборках. Глеб вчера в ресторане наблюдал, как Антонина флиртовала с бизнесменом из Москвы. Он тоже расспрашивал ее о местных преданьях ,о кладе, о таинственном лесном монастыре, о старообрядцах, о тайнах Градонежа, который он считал Третьим Китежем.Антонина улыбалась собеседнику. Ей было около сорока. Она, наверное, могла бы быть привлекательной женщиной, немного полноватая, с пухлыми губами. Но ее портил нервный и какой-то напряженный взгляд. Глядя на нее и попивая местную настойку, Вадим сказал:

–Я пытался кое-что узнать у двоюродной тетушки Антонины, Татьяны Федотовны, пока та была жива, но наша пиковая дама рассказала все только Антонине. И сразу потом умерла. А ты не ретьимхочешь приударить за нашей хозяйкой гостиницы? Так проще всего узнать тайны Градонежа.

–Что-то не особенно, давай соблазним ее лучше каким-нибудь деловым предложением. Она же еще не знает, что я нашел копию талисмана, которую правда потом украли. Я постараюсь договориться о встрече с ней и попытаюсь что-нибудь выяснить.

И вот теперь был хороший повод поговорить с Антониной. И еще ему хотелось взглянуть поближе на кабинет. Что в нем находилось в особняке начала XX века-непонятно, будуар или какая-то особая комната. Судя по прихотливой архитектуре этого здания, могло быть что угодно. Номер Глеба находился рядом, и проходя по коридору мимо приоткрытой двери, он часто видел интересные вещи, оставшиеся от предыдущих хозяев. И когда Антонина пригласила его в кабинет, он зашел и неожиданно увидел над книжным полкой сбоку от стола с ноутбуком гравюры , изображавшие пирамиду Джосера и Кносский дворец, а на самой полке рядом с книгами медальон, похожий на копию минойской геммы.

Стараясь наговорить побольше комплиментов, Глеб спросил:

–Сувениры из Египта и Крита, у вас чудесный вкус.

_- Почти,– Антонина пожала плечами,-причуды моей тетушки или ее богатых предков. Вы, наверное, слышали, что у нас тут был в начале XX векак некий дельфийский клуб или как его еще называли клуб любителей пирамид.

Так как Глеб слышал об этом от Вадима, он предпочел не рассказывать об этом Антонине.