Талисман Шлимана

– Кто же измерит милосердие божие, – задумчиво произнес мастер. – 0н на кресте за распинавших его молился, а мы друг другу слова единого простить не можем, так неужто он нам не простит лишнюю чашу и песню. Может, она-то ему и милее всего, через нее мы красу божьего мира видим. Отроки, как вы думаете? »

После этих новелл в средневековом стиле и должно было появится что-то о любви,, подумал Глеб.Вот и комментарии Вадима.В этом отрывке все вспоминают историю любви погибшего княжича Изяслава и появляется Даниил Заточник, прославляющий словесное искусство.

«– И о чем же те песни?

– Поют там трубадуры о чудесном колдовском напитке. Будто от него и возникла та великая и бессмертная любовь, какой любили друг друга несчастный Тристан и прекрасная Изольда. А когда они умерли, похоронили их в разных гробницах, и выросли два чудных дерева и переплелись ветвями вместе. Так пели, как я слышал, перед прекрасной Алиенорой, королевой английской.

– Но и у нас есть чудные жены. Ты не видел нашу Любаву, какой она раньше была. Что перед ней твоя Изольда, что королева.

– Что правда, то правда, Гильом, – Местята с чашей в руках подошел, и, качаясь, сел на лавку рядом с Гильомом. – Хорошо ты сказал про ту Изольду. Но у нас тут тоже такое творилось, и не в сказках, а вот тут, на грешной земле, – он отхлебнул меду. – Не поставишь ли ты мне еще чащу, больно в горле сухо.

Гильом пододвинул ему свою:

– Возьми эту, не привык я к вашему меду, в голове уже шумит, и как-то дивно.

– А, знать, и пить-то ты еще не умеешь. И на жен глядишь, как на какое диво. Ну, будто бы князь тогда на Любаву, –

– Дивно мне все, что слышу и вижу у вас. Будто колдовство какое.

– Ну, этого у нас много. Правда, отрок? – спросил Местята у слушавшего его с широко раскрытыми глазами Власа. – Всякое бывало. Когда у Изяслава князя с Любавой то створилось, поговаривали, что был у князя камень, вещий будто, на ожерелье он его носил, от него, мол, и пошло у них так.

– Что за чудные слова ты говоришь, не пойму я. Расскажи то, что знаешь.

Местята задумался. От хмеля воспоминания наплывали на него, как волны на речной песок. Он часто рассказывал, как первый раз князь ее тогда увидел. Но сейчас, глядя на лицо этого отрока, который еще только начинал жить, он почувствовал, что то был его лучший слушатель. В этой многим известной повести он мог увидеть что-то такое, что и самому Местяте неведомо. Гильом смотрел на него, щеки его горели, и его душа жаждала любви.

– Хороша у них была любовь. А было это так.

В младшей дружине княжича Изяслава был отрок, именем Ростислав. Изяслав очень любил его, Ростислав был родом из дальнего села, и его часто тянуло в леса и к реке, особенно по весне. Ростислав и рассказывал потом это за чашей.

Той весной Ростислав пошел как-то с князем ввечеру к реке. И отчего-то странно томно стало Ростиславу, и вдруг решил он отговорить князя идти.

– А не боишься, княже, тут, говорят, все колдуньи?

– Чтобы мне… девок бояться, мне их колдовство давно хотелось увидеть, но пойдем вместе.

Над рекой распустились ивы, и птицы как-то особенно пели.

Князь остановился.

Вдруг раздался тихий всплеск.

– Откуда ты такая?

Она смотрела на него, держась за тонкую ветку ивы, потом вдруг повернулась, поплыла по реке и исчезла. А кругом были леса, полные соловьев. Они обрушивались со всех сторон. Ростислав потом рассказывал, что ему уже тогда почудилось что-то дивное. А глаза у нее… Вспомнилось, слышал, что бывают здесь такие люди, глаза у них прохладные, светлые и тихие. И нельзя понять, что стоит за этим взглядом. С тех пор все и началось. Князь был как шальной. Многие видели, как бродил он по холмам без толку и цели. И она сама потом рассказывала, как они снова встретились на празднике в лесу. Горячий костер пылал. . Она не помнила, кто из них подошел друг к другу. Только когда ее пальцы коснулись его рубахи и он охватил их рукой, все закружилось. Она прижалась щекой к прохладному камню на его груди, и сквозь запах молодых листьев услышала соловьев.

– Может их тогда вправду околдовали? – услышал Гильом голос золотых дел мастера, который тоже слушал Местяту. И вслед за этими словами какой-то ветер ворвался в приоткрытую дверь корчмы.

– Кто знает, – заметил корчмарь. – Всё может быть. Недаром же Ростислав замечал что-то такое.

Вавила насмешливо вставил:

– Не хватало ещё там тайного камня, или иных чудес из сказок.

– А мне порой верится, – задумчиво сказал золотых дел мастер, – во что-то такое. Скорее в камень, вроде того, что мне приносили. А вдруг эти дивности от него и происходят. И на Изяславе князе, сказывают, такой видели. Недаром, может, с Изяславом то створилось. Может он и городок тот построил, чтобы камень свой там спрятать. Вот Гильом рассказывал, что любовь от колдовства, в напитке оно или в камне. Не зря люди думают, что так оно и есть, от волшебства еще и не то бывает. А камень, про который я говорил, может, он,как тот Грааль, чудес в нем не меньше. Поискать бы его. Да рассказывают, уже кое-кто и ищет. Вот бы и тебе, Гильом, пойти за ним, ты тогда соловьев наших услышишь, странников встретишь, да любовь наших девок.

– Что правда, то правда, отрок, – встрял Вавила. – И камни есть, но особо девки. Они все у нас тут колдуньи. Хочешь их любви попробовать? Хороша она.

– Не трожь, Вавила, отрока..

Но у Гильома вдруг блеснули глаза.

– Хочу. Я бы за тем камнем, если от него такое бывает, как за Граалем пошел.

– Вот так-так, – заметил корчмарь, – хорошо же наставляет вас отец Василий.

А отроку почему-то почудилась мокрая, мокрая ива, зелень, обрушившая свои ветви на реку, и соловьи. Не они ли это вправду наколдовали, наморочили.

– А что было потом с ними? – спросил Гильом.

– А потом все, ничего, – со вздохом сказал Местята. -Князь мертв, а она… – Местята грустно покачал головой и замолчал.

– А она? – повторил Гильом. – Она жива?

– Жива, – тоже задумавшись, ответил корчмарь, и также не стал продолжать.

И Гильом вспомнил, как под совсем другими каменными тяжелыми сводами, увешанными коврами, видя в колеблемом свете свечей где-то вдали прекрасное лицо королевы , представлял он эту дивную могилу и два цветущих дерева. Та любовь осталась, переплетаясь ветвями и цветами, в песне. И он слышал, как среди ветвей соловей пел. Любовь неизбывна, нет смерти.

Но эта женщина не умерла, она осталась жить, как она будет жить?

И словно издали донесся до него голос мастера.

– Да, людская любовь возникает, как цветок, внезапно. Сошел снег, и вдруг он расцвел, но и так же внезапно гибнет. Что, разве я не прав, отрок?

– Нет, мнится мне, любовь бессмертна, как в той сказке.

– Вот еще, только этого не хватало, – пробормотал Вавила. – Да если бы все мои любови оставались жить, да я бы от этих девок ни в каком бы монастыре не спасся. Они бы мне все волосы повыдергали.

– Вавилу ты не слушай, – сказал золотых дел мастер, – но все же сердцу людскому дается забвение, будто земле зима, но и весна всегда вновь приходит. Как ты еще юн, отрок.

И ты вправду думаешь, что любовь бессмертна? – спросил Местята.

– Оставьте его, – сказал мастер, – она ему еще улыбнется, у него еще все впереди.

Тут и все заметили, как в корчму ворвался ветер, теплый и весенний. Только однорукий высокий человек хмуро прервал внезапную затихшую задумчивость, наступившую в корчме.

Молчаливо сидевший до этого, он вдруг раздраженно пробурчал.

– Любовь, что любовь, вот воля. Она нужна человеку. Где бы мне взять кун, чтобы расплатиться за долг. Вот тебя, Братятка, тогда, князь выкупил, – обратился он к невысокому человеку, тоже скомороху, но более невзрачному, чем Местята.

– Да, – заметил корчмарь, – князя есть за что добром помянуть. И Братятке, и другим тоже. Недаром он нам сегодня что-то часто вспоминается.

– Если ты про Изяслава, то и я его рад помянуть, -сказал вошедший в корчму Даниил, на голос которого все обернулись. – Без него и мне бывает горько. А ну, корчмарь, поставь побольше меду.

– И от меня тоже, – заметил Местята и положил на стол ногату.

– Убери, – корчмарь обвел всех широким жестом. – За твой долг я всего тебя купить бы мог. Братия, нас здесь сейчас много собралось, ты прав Даниил, и я сам хочу помянуть Изяслава по своему разумению. Хочу я, чтобы был он как живой среди нас, и пусть мы вспомним, как все при нем было.

Корчмарь достал чашу, налил ее до краев медом и поставил на стол.

– Братятко, иди садись,как тогда рядом с князем.

Невзрачный скоморох подошел и робко сел около чаши.

Кто бы мог подумать, что скоморох может быть таким жалким, но Братятка был именно жалким скоморохом. Однако место рядом с князем принадлежало ему по праву.

– Пейте, братия, кому как не нам за него выпить.

– Выпьем же. Пусть память о нем останется, – Даниил не сразу нашел слово, – неизбывной.

Стало тихо. Толстый мастер качал головой и вздыхал. И вдруг тихонечко и жалобно заплакал Братятка. Все повернули головы в его сторону. Лицо его все сморщилось, будто недоуменно, и слезы капали в медовую чашу. Второй раз видели его в посаде плачущим.

– Ну что ты, будет, лучше выпей.

– Не трожь его, Даниил. Пусть, – золотых дел мастер поднял голову. – А помнишь, как тогда князь нас за Братятку пристыдил, до сих пор щеки горят.

– Как не помнить, – улыбнулся кузнец. – А ты, Даниил, ох, и хорош же был.

И многим вспомнилось. Было это год назад, тогда они грубовато подшутили над Братяткой, впрочем, не в первый раз. И он как всегда стоял растерянно и непонятно морщился, будто что не понимал. Все смеялись. А князь вдруг поднялся.

– За что? Нельзя обижать человека, – он редко гневался, а тут даже положил руку на меч. – Он же вас веселит, всю жизнь. А вы? – И в голосе князя послышалось такое презрение, что многих внезапно будто обожгло внутри, то ли стыдом, то ли жалостью. А Братятко вдруг заплакал. Он закрыл лицо руками и как ребенок, рыдал навзрыд.

Даниил взглянул на него, потом на князя… и тоже поднялся.

– Знаешь что, князь? Дай-ка я за тебя выпью. И за Братятку.

–«. Руси есть веселие пити, не может без того быти». В летописи так записано, . Истинно говорю, братия?

Нестройный хор отозвался:

– Руси есть веселие пити, не может без того быти.

– Князь, скажи…

– Не трожь, Данилко, князя.

– Будешь ты пить, князь, за меня, за бражника?

Все ждали, что скажет на пьяные слова Даниила князь.

Но тот беззаботно и просто улыбнулся:

– Выпьем же за Даниила. Без тебя, Даниил, как без хмеля. Чудно ты речь держать умеешь.

Даниил как будто чуть смутился, потом улыбнулся.

– Когда я гляжу на тебя, князь, то такие слова у меня на языке, которые другому не сказал бы. И кажется в то поверишь, над чем я сроду смеялся.

А что, мне скромничать не к лицу.

Встану и скажу о том.

Да, я достоин славы, князь.

Слава моя – в слове. Люблю я, грешник, слово… Слово, оно ведь горы сдвинет, сердце тронет… Это вся мудрость великая. Я за него в огонь пойду, за слово. И им я властвую. Суди, княже, мне ли не гордиться… Кто мечом, а кто словом. Кабы слова не было, что мы были бы…

Он говорил, откинув голову назад, быстро, страстно, словно не в себе. и все в избе им залюбовались. И его гульба, и надменность, даже его злость, все как-то прощалось, когда он так вдруг говорил.

Князь слушал, и ему было как никогда хорошо. Рядом Братятко поднялся с лавки и с удивлением смотрел, как все замерли, кто с куском, кто с чашей в руке.

То было светлое время. А теперь Братятка снова всхлипывал. Даниил сидел задумавшись. Даже Вавила понурился. В наступившей тишине вздрогнули горьким звуком гусли, и гусляры, лишь слушавшие и промолчавшие весь вечер, поднялись.

– Когда-нибудь и о вашем князе вспомнят, песня споется, или иное что. Но что-то будет. А сейчас, пора нам, ждет нас дорога."

– Спасибо, пиво хорошее, – Глеб поднял запотевший стакан.

– Пей, пей, говорят, в Египте с этим напряженно. Может быть хочешь вина? Давно уже надо было сделать перерыв.

– Сейчас я эти листы хоть немного отодвину.

Из открытой форточки доносился шум машин. Большая квартира Анны в отсутствие ее мужа как нельзя более подходила для их занятий. Места тут хватало. Листы были разложены на столе, стульях и даже на диване. И у Анны было чувство, что в ее квартире стало как-то уютнее. Словно в этих листах притаилось тепло, пришедшее из другой жизни и защищавшее от чего-то, прятавшегося в красивой мебели. Прав был Карамзин, занятия историей отвлекают и как бы возвышают над болью настоящего. Что-то целительное есть в этом. Может быть от того, что в давних событиях можно увидеть прообраз выхода и из своего жизненного тупика, а может быть из-за дружеского понимания коллег. Александр Владимирович и Глеб были из тех немногих, кто знал, что за внешним благополучием жизни Анны таится нечто иное. Те иллюзии, которые когда-то были у нее относительно характера ее мужа, давно исчезли.

– Я бутерброды принесу, а то голова совсем распухла.

– Хорошая мысль. Да, пока не забыл, возьми Платона. Только я, по-моему, принес лишь один том.

– Спасибо, у меня дома его нет, а я хотела перечитать любимое Александром Владимировичем место. Он находит в нем что-то странное. Ты уверен, что не хочешь вина? У мужа тут хорошие запасы. Вот греческое, кажется, дорогое.

– Ты думаешь, он с радостью пожертвует им для науки?

– Он и не заметит. Слава богу он в командировке, и его мало интересует, чем мы занимаемся. Знаешь, наш завкафедрой считает, что я отдыхаю на работе от семейной жизни. И на самом деле, я чувствую себя легко, может быть лишь занимаясь этим грантом с Александром Владимировичем, хоть и не до конца понимаю нашу цель.

– Я тоже не очень понимаю, но мне это по большому счету нравится. Мы много ездим, пишем статьи, но за всем этим есть что-то еще более увлекательное. Мне сейчас кажется, что, кроме того, ради чего я лечу в Египет, меня там ожидает и что-то иное.

– Почему бы и нет. У меня тоже такое ощущение. И вся эта нервная муть, семейная жизнь куда-то отходят. Как будто мы не пешеходы, а пловцы, и плывем в какое-то неизвестное море.

– Красиво сказала.