Люди и нелюди

— Это не так просто, как кажется. Но я заметила, что мутация затрагивает именно ДНК. Вместо цитозина в наших клетках теперь другой белок.

— Простите, не понимаю.

— Сама с трудом поняла. Но… я брала анализы… брала давно, у разных людей, из разных… м-м… мест, на разных стадиях. Ответ был на поверхности, но я искала не то и не там. Я думала, что это какие-то паразиты, вирусы или микробы. Подозревала даже местный аналог СПИДа, но… это совсем другое. Вы сможете выдержать небольшую лекцию?

— Попытаюсь.

— Так вот. Мутация затронула именно клетки. У нас в организме, несмотря на то, что мы все взрослые люди, до сих пор продолжается рост некоторых клеток — кожи, внутренних органов… даже костей… хотя вот кости-то как раз практически и не растут. Но костный мозг, особенно тот, что производит эритроциты…да, в них нет ядер и они не несут никакой генетической информации, но в эритроцитах есть РНК, а в их митохондриях — митохондриальная ДНК. И эти кислоты, тоже несущие генетическую информацию, тоже мутируют.

— Как?

— Если бы я знала! Это как-то связано с местным солнцем. Это его излучение действует на нас. Как ожоги при загаре, только оно проникает вглубь. Как я уже сказала, клетки кожи, волос, постоянно делятся. И именно на делящиеся клетки в первую очередь падает первый удар. Наша кожа мутирует. Она становится чуждой организму. Тот начинает борьбу, пытаясь отторгнуть чужеродный элемент — вот откуда все эти струпья и расчесы! — но мутация проникает внутрь, организм постепенно поражается весь. Через глаза — до мозга…

— Как? Ожог сетчатки. Многие заболевшие жаловались на мгновенную слепоту, как будто внезапно во всем мире гас свет. Солнце поражало их глаза. Часть зрительных клеток погибала, на их место несколько часов спустя появлялись новые — зрение у всех практически восстанавливалось через шесть-восемь часов — но эти клетки уже несли в себе мутировавший белок. И передавали его дальше, через зрительные нервы в мозг…

— Простите, Мария, — Каверин прижал ладони к глазам. То ли у него разыгралось воображение, то ли врач была права, но и у него вдруг начало жечь под веками. — Но я не медик и половины не понимаю. Как может поразиться мозг?

— Я не знаю, — вздохнула та. — У меня здесь недостаточно оборудования. Мало данных. Но я так думаю, что это излучение каким-то образом заставляет и нейроны мозга тоже делиться, вопреки законам земной природы! Этот новый белок… то есть, не совсем новый, просто по-новому проявляется…Это урацил. Прежде он возникал только при разложении белков, и, в принципе, тут имеют место похожие процессы, но в живых организмах. В организмах, которые продолжают жить. И этот «белок разложения», он…он ухитряется менять наш организм… А провоцирует его появление именно солнце.

— Я не медик, — повторил Каверин, — но мне кажется, в ваши рассуждения вкралась ошибка. Вы говорите, что всему виной местное злое солнце? Но ведь на этой планете существует жизнь! Есть растения, животные, в том числе и позвоночные…

— И все они ведут ночной образ жизни! — перебила Краснохолмская. — А те немногие, кто активен днем, либо живет под водой, либо обзавелись такой броней, что просто ого-го! Не от солнечной ли губительной радиации спасаются здешние обитатели? И потом… что, если в их клетках уже естественным путем образовался белок, аналогичный урацилу? И у них клеточная формула звучит не как АГТЦ, а как АГУТ?

— Что вы предлагаете?

— Улетать, — отрезала врач. — Улетать, пока не поздно. Спасать наши жизни. Я больше, чем уверена, что вдали от этого светила рано или поздно заболевшие поправятся. А если мы будем облучать их УФ-лучами, возможен обратный процесс… В любом случае, Земля обязана узнать о результатах наших исследований! Мы побывали на планете Моле и мы выяснили, что эта планета непригодна для человека разумного!

Капитан кивнул. В словах медика была своя правда. Он обязан думать не только о своем экипаже, но и о людях, которые там, дома, ждут его возвращения. В конце концов, Мола не единственная кислородно-азотная планета в Галактике!

Но ведь ее рекомендовали людям веганцы. Разумные существа! Как они могли ошибиться? Или излучение на них не действует?

— Каков ваш предварительный диагноз, доктор? — только и спросил он.

— Облучение. Обратимо или нет — покажет время. Нужны исследования, и не здесь, а на Земле. Там есть соответствующее оборудование, специалисты…генетики, наконец! Я ведь только терапевт, хоть и широкого профиля. Надо возвращаться, Владигор Геннадьевич!

Краснохолмская едва ли не впервые назвала капитана по имени и отчеству, и Каверин понял, что дело действительно серьезно.

— Мы возвращаемся, — кивнул он. — Вот только… все ли вернемся?

— Что вы хотите этим сказать?

— Шесть…пострадавших. Они остаются на планете? Супруги Ткаченко, супруги Бразгаускас, Иван Нестеренко, Тамара Крюк… Как быть с ними?

Женщина задержала дыхание, как перед прыжком в бездну. Она уже думала об этом.

— Никак, — в ее слове был приговор. — Мы не можем рисковать. По предварительным расчетам, максимальное время нахождения на планете без вреда для здоровья составляет шесть часов. Шесть, капитан! А эти… люди находятся там уже пятые сутки… не считая того срока, который они провели в лагере!

— То есть, — Каверин постарался осознать масштаб действий, — под угрозой жизни и здоровье всех, кто так или иначе пробыл на планете больше шести часов?.. В общей сложности или…

— Я понимаю ваше опасение, — кивнула Краснохолмская. — И не могу сказать ничего определенного. И вы, и я — мы оба выходили из корабля и оставались там, под лучами светила, несколько часов. Но, поскольку мы с вами оба пока еще здоровы, думаю, что для облучения находиться на планете нужно минимум шесть часов непрерывного времени… если вы понимаете, про что я!

— Понимаю, — кивнул мужчина. — Значит, старт?

— И как можно скорее! Практически — сейчас… если мы хотим спасти хоть кого-нибудь.

— Ступайте, Мария… Николаевна, — он тоже решил обратиться ко врачу по-простому, без чинов и званий. — Я… мне надо подумать.

Оставшись один, Каверин обхватил голову руками, пытаясь сосредоточиться на принятии непростого решения, но нарастающая головная боль не давала отвлечься. Он должен бросить на произвол судьбы шесть человек. Шесть членов экипажа. Да, они так и так должны были остаться на планете, основать колонию. Но одно дело — организовать быт, взять с собой «на побывку» оборудование, припасы, медикаменты, средства связи и ждать, что через несколько лет к ним прибудет подмога. И совсем другое — затерянные в диких лесах одиночки, больные, напуганные, нуждающиеся в помощи. Он просто обязан написать по возвращении рапорт и сдать дела. Пусть со степенью его вины разбирается суд.

«Нет, — пришла простая и ясная мысль. — Я не могу. Просто не имею права бросить этих людей. Они — люди. Они мои подчиненные. Я отвечаю за них и обязан попытаться спасти хоть кого-нибудь! Даже если это будет стоить мне здоровья!»

Помедлив, он включил внутреннюю связь, вызывая старшего помощника.

Женщина подняла голову, прислушалась, приоткрыв рот, чтобы заглушить даже сопение собственного носа. Так посторонние звуки не мешали прислушиваться.

Она ждала. Свернувшись калачиком в неглубокой норе под корнями выросшего на камнях дерева, прижавшись всем телом к прохладной земле, подтянув колени к животу, она ждала. Ее мужчина, защитник и кормилец, ушел за добычей, оставив ее лежать тут, в полутьме и тишине, прислушиваясь к шорохам внешнего враждебного мира. Она послушалась, хотя в глубине души что-то бунтовало против этого. Как-никак, она тоже имеет право принимать решения! Она — женщина, самодостаточное существо, равноправный партнер мужчины в…

Мысль споткнулась о незнакомое слово. «Партнер»… что это значит? Откуда всплыло это странное сочетание букв и звуков? И вообще, что оно означает? Вот «буква» — это что-то привычное, что-то чуть ли не из детства, которое сейчас вспоминалось смутно, как спокойное счастливое время, когда она ни о чем не заботилась и жила в семье под защитой родителей. Уже трудно вспомнить, что означает слово «буква», но она еще помнит, как учила их наизусть под присмотром старшей женщины… учила…учитель…училище… ученик… учеба…

Женщина лежала и вызывала в памяти слова, силясь представить, что они означали. Слов было много, но многие из них почему-то казались чужими, незнакомыми, как слова чужого языка. Тоже смешно. Разве язык может быть чужим? Он только свой. Тот, что во рту шевелится, когда она что-то говорит, жует или облизывает пересохшие губы. Или есть какой-то другой язык. Не ее собственный? Может быть, язык, который во рту у чужого человека? Ну да! Правильно! Ее собственный язык — ее, свой. Язык другого — чужой и потому не понятный.

Она тихо засмеялась собственному открытию, но смех тут же прервался стоном. Она была больна.

Чем она болела, женщина не знала. Просто ей было больно и порой от этой боли отказывало сознание. Она проваливалась в темноту беспамятства, приходя в себя ненадолго. Каждый раз эти провалы становились все короче, а периоды бодрствования — все дольше. И почти каждый раз рядом был мужчина. Он лежал рядом, обняв ее дрожащее тело. Или сидел поодаль, напряженно к чему-то прислушиваясь. Один раз она очнулась от того, что он ее куда-то тащит волоком, ухватив под мышки. Очнувшись, она попыталась встать и идти сама. Это его обрадовало. Он даже закричал что-то, и от этого неожиданно громкого крика она чуть было не лишилась чувств опять — вопли такой болью отозвались в голове…

Несколько раз, придя в себя, она замечала мужчину рядом с собой тоже без сознания. Он тоже метался, дрожал, стонал от боли и скрипел зубами. А потом его начинало корчить в судорогах. В такие минуты в ней просыпалась нежность, и женщина сама прижималась к нему, обнимая и пытаясь как-то утешить. Именно в такие минуты между ними возникала близость, которую они не хотели разрывать.

Звук. Шорох камней. Шелест веток. Шаги. Кто-то идет сюда.

Женщина подняла голову, напряглась, прислушиваясь.

Человек. Мужчина. Но… чужой. Она угадала это скорее инстинктом, не отдавая себе отчета. Приподнялась на локтях, настораживаясь. Кости еще ломило после вчерашнего приступа, но женщина чувствовала в себе достаточно сил, чтобы вступить в схватку с пришельцем. Зачем ей было надо драться с ним — она не знала.

За кустами показался сгорбленный силуэт. Человек шел, наклонившись вперед, опустив руки и голову. Это был не ее мужчина, и она поняла это прежде, чем он остановился и поднял голову. Под нахмуренными бровями блеснули глаза. Лицо, заросшее щетиной, потемневшее, покрытое заживающими струпьями, искаженное тревогой и болью, было знакомо. Это был мужчина из ее прошлого. Она его уже видела… много раз. Давно. Раньше. До того, как…

…до того, как погас свет.

Их взгляды встретились. Несколько секунд мужчина и женщина изучали лица друг друга, потом женщина приподнялась, а мужчина наоборот, покачнувшись, упал на колени, словно ноги отказались ему служить.

Ему было плохо. Хуже, чем ей. Он нуждался в помощи. Женщина поняла это каким-то глубинным инстинктом и выпрямилась, протягивая руку.

— Ыв… Ив… — она вспомнила имя, но отвыкшие от разговоров связки плохо слушались. — Ыв-ван…

— Бр…берх…кха-ха-ха…

Он закашлялся, упав на четвереньки и судорожно дергаясь всем телом.

— Пом-мог-хи…

Она бросилась к нему, обхватила руками поперек туловища и потащила в нору. Там, в темноте и прохладе, ему станет легче. Мужчина почти не помогал ей, только сучил ногами, и в норе почти сразу затих, доверчиво и как-то по-детски положив голову ей на плечо.

Женщина и тревожилась, и радовалась его появлению. Оно пробудило в ней Память. Женщина вспомнила свое имя — Берта — вспомнила, что этот мужчина из другой группы, но что это разделение ничего не значило. Групп было несколько, но они должны были через некоторое время сойтись вместе и жить одной большой группой. И вот они начали соединяться. Сейчас придет с охоты ее мужчина, принесет мясо. Их станет трое. Потом — четверо. А потом…

Так далеко она не загадывала.

— Капитан, вы не можете так поступить!

— Еще как могу! Идите на корабль, Ян. Это приказ!

Пилот Ян Макарский остановился на трапе, стискивая кулаки. Каверин дружески потрепал его по плечу.

— Так надо, Янек. Надо…

— Но… как же вы?

— Я…я отвечаю за свой экипаж. В том числе и за тебя. И я прошу… нет, приказываю — возвращайся на корабль. Под этим солнцем опасно находиться. Ты же слышал доклад врача об излучении.

Ян упрямо покачал головой. Они стояли у подножия трапа, буквально в двух шагах от него. За спиной пилота высилась такая надежная, защищенная от всех видов радиации и излучения, громада шаттла «Мол Северный». На его борту, под защитой стен, людям не страшно ничего. Но здесь, на планете Моле, каждая лишняя минута пребывания под солнцем грозит опасностью.

К сожалению, это понимают не все. Мария Краснохолмская понимает и потому безвылазно сидит на корабле. Аналитик Петрович понимает тоже и вообще закрылся в своем отделе. Борт-механик Гривич, техник Рэм Вагуцкий, навигатор… восемь человек.

Нет, не восемь. Шесть. Седьмой он, капитан Владигор Каверин, на котором лежит ответственность за экипаж и восьмой этот малолетний упрямец Ян Макарский. «Малолетний» по сравнению с тридцатипятилетним Кавериным — мальчишке двадцать четыре года, это его первый полет за пределы Солнечной системы и второй полет вообще.

— Иди на корабль, Янек.

— А как же вы?

— А я… это мой долг.

— Это опасно…

— Сам знаю. Но… у меня есть защита. А вот ты…

— Я пойду с вами. В одиночку нельзя!

Это Каверин понимал и сам. Кто-то должен страховать его в поездке. Но кто? Их осталось всего восемь. Нельзя рисковать никем.

— Можно. А тебе — так даже не нужно. Кто поведет шаттл обратно, если что случится?

— Есть кому, — упрямо мотнул головой Макарский.

— Без отдыха? Целый год за штурвалом? Нет, Ян. Пока я еще капитан, я приказываю тебе вернуться на корабль и не подвергать свою жизнь опасности! Ты нужен людям!

— Пилот Макарский, — вмешался в беседу новый голос, — извольте выполнять приказ старшего по званию. Иначе по возвращении на Землю я буду вынужден подать на вас рапорт!

Старший помощник Грэм Симменс стоял, как положено, в тамбуре, ни на дюйм не выдвинувшись за границу. Отсюда его фигуру было плохо видно, но отлично слышно в микрофон. Он нацепил легкий скафандр — легкий именно на тот случай, если придется выходить в атмосферу чужой кислородной планеты. Тяжелые предназначены для космоса и безкислородных планет. Такой же легкий скафандр сейчас был на Каверине. Раньше надо было его надевать, еще когда они с навигатором «охотились» на заболевших колонистов. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Кстати, навигатор пока не заболел. Так, может, все обойдется?

Под двойным напором Макарский был вынужден сдаться и поплелся к кораблю, понурив голову.

— Не выключайте маяк, — крикнул он, останавливаясь на верхней ступеньке.

— Знаю, — буркнул себе под нос Каверин, садясь за руль амфибии.

Он знал, что должен сделать — найти на бескрайних равнинах этой злой планеты шестерых заболевших землян, обездвижить их и вернуть на корабль, пока не стало поздно. Человек не может выжить здесь. И надо найти людей до того, как…

Найти…

Найти и спасти…

Спасти до того, как…

Как они погибнут! Он — капитан. Он отвечает за них. Это — его люди. Его семья. Его племя.

Спасти!

Рванулся вверх, осознавая, что лежит навзничь и что-то крепко удерживает его в таком положении.

Опасность!

Он распахнул глаза и тут же зажмурил их с болезненным стоном. Яркий свет ударил по векам, болью отозвавшись в мозгу. Каверин упал обратно на постель, затылком ощущая гладкую поверхность.

Постель. Свет. Где он, черт побери? В памяти всплывали какие-то отрывки — он едет на скутере, лавируя между купами деревьев, яркое солнце раскаленными иглами вонзается в мозг. Перед глазами меркнет свет. Скутер теряет управление, врезается во что-то… он падает с машины… потом его кто-то тормошит, окликает по имени, тащит…Его нашли и принесли сюда.

Понадобилось несколько секунд, чтобы он сумел открыть глаза и сквозь ресницы оглядеть матово-белые стены медотсека. Палата. Койки, стационарные и раскладные. На них, под капельницами — люди.

Люди? Вот эти существа, покрытые струпьями, со щетиной на щеках и волосатыми конечностями — люди?

Да. Люди. Это изолятор. И он среди них. Неужели…

«Я тоже заболел», — понял он. Видимо, злое солнце добралось и до него. Дотянулось сквозь легкий скафандр. Или оно сделало это раньше, когда он вытаскивал этих же…

Вытаскивал и не спас. Люди попали в беду. Из-за него. Он — их капитан, он отвечал за их жизни и безопасность. Отвечал и не смог их защитить. Было, от чего прийти в отчаяние.

Рядом что-то зашуршало. В стене открылся проход. Внутрь шагнул человек. Знакомое лицо, знакомый взгляд. В душе что-то шевельнулось. Что-то, связанное с этим человеком. Гость пришел не с добром — это он почувствовал каким-то новым, глубинным инстинктом.

— Да, — промолвил вошедший с сильным акцентом, — вижу, это случилось и с вами, капитан.

Капитан. Да. Он — капитан. Это он еще помнил. Слово вернуло ему способность соображать. Он посмотрел на вошедшего.

— Вижу, вы меня слушаете и понимаете, — кивнул тот. — Значит, вы поймете и то, что я вам хочу сказать… Вам нельзя здесь оставаться. Это место… не для вас. Не для них. Они все погибнут… тут. Погибнут, если их оставить здесь, если не убрать туда, где им место.

Горло перехватило. Капитан захотел ответить, но только раскашлялся.