Творец

Зачем я вру самой себе? В лаборатории тоже плохо. Спи по режиму, ешь по режиму, в любую минуту может нагрянуть толпа психологов со своими проверками, а за ними орда этих, в белых халатах, которые берут кровь, суют градусник и пичкают пилюлями… Только интерьер домашний.

Я, если честно, уже не помню точно, как должна выглядеть такая обстановка. Меня забрали из дома вскоре после того злополучного теста. Я тогда только готовилась к школе, но так никогда в неё и не пошла. Сейчас я бы уже почти её закончила.

Однажды я сказала профессору об этом. «Твои социальные способности уступают интеллектуальным, и ты знаешь это», — ответил он. — «Растрачиваясь на попытки приспособиться, твой талант быстро бы угас. Лучше скажи, как продвигается расшифровка папируса, который тебе принесли утром?»

После того, как учёные мужи прослышали о маленькой интеллектуалке, я прошла ещё один тест, уже написанный специально для меня (видимо, они тешили моё самолюбие, а тест был стандартным). Они сначала расстроились, когда я не смогла ни извлечь корень из десятизначного числа, ни вообразить многомерную фигуру, но когда поняли, что я моментально запоминаю слова и с лёту разгадываю ребусы и головоломки…

Как мама согласилась отдать меня им? Они ей, конечно, наговорили про моё сахарное будущее. А чтобы она быстрее поверила, материально её поощрили за удачное воспитание великой меня.

Почему она меня не ищет?

* * *

Предполагаю вероятность пятьдесят на пятьдесят, что я когда-то был человеком. Нет, шестьдесят на сорок! Стоп. Кто такой человек? Откуда во мне это знание?

Его принёс Некто из Пустоты, больше некому. Искренне надеюсь, что он вернётся и поможет мне познать себя.

Некто мог нести в себе и другие знания. Так, попытаемся проанализировать. Процесс пошёл…

Пища. Сон. Рецепторная реакция на боль. Возможно, Некто имеет зачатки психики и способность взаимодействовать с себе подобными…

Некто — простейший организм?

* * *

Медичка, вся в белом, включая чулки и туфли, протирает мне кожу спиртом и вонзает шприц.

— Что за лекарство? — спрашиваю я вяло. Плевать, что она скажет. Лишь бы всё поскорей закончилось, и можно будет отправиться в уютную лабораторию, продолжать расшифровывать таблички и папирусы.

— Обезболивающее.

— У меня ничего не болит.

— Что сверху приказали, то и делаю, — отвечает она с приклеенной улыбкой. — Доктору виднее.

— Проветрите, а то жарко.

— Сейчас ты пойдёшь на процедуры, и я проветрю.

— Не процедуры, а эксперимент.

— Как скажешь, — она гладит меня по голове и улыбается ещё неестественнее, как если бы я чушь сморозила. Я отшатнулась, и она потрепала меня по щеке. О Господи, давайте поскорее закончим это! — Ну что, пошли?

Я ничего не ответила. Отвратительное обращение с клиентами. В лаборатории меня на руках носили, а здесь держат за ненормальную… Видимо, кто-то что-то перепутал. Я всё выскажу профессору, и он сразу прикроет их лавочку.

— Подключайте, — скомандовал доктор, и мир сначала потерял краски, затем умолк, а под конец и вовсе исчез.

* * *

Некто, это вы? Я заблудился в Нечто. Я не знаю, кто я, и как давно я здесь… Как вы попали сюда? Вы можете вытащить меня отсюда? Только не уходите так быстро, как в прошлый раз!

А, я опять забыл, что вы — простейшее или что-то вроде того. Буду краток, чтобы вам было понятнее.

Я — разумный, вы — разумный… наверное. Я хочу понять… что есть, чего нет. Я — разумный, вы — разумный…

* * *

М-м… Опять болит. А нет, уже не болит.

Сигнал определённо повторяется. Шёл бы он медленнее, было бы совсем другое дело. Ну, придётся оперировать тем, что есть.

Что это может быть? А если не нули и единицы, а азбука Морзе в другой кодировке? S.O.S.? Слишком длинно. Какое-нибудь послание в стиле «Мы пришли с миром, наши требования таковы…»? Слишком коротко.

Если бы я встретила кого-нибудь в пространстве, где заведомо никого не должно быть, что бы я сказала? Представилась бы, наверное. «Я — такая-то». Положим, в его языке есть местоимения, и первые знаки до повторяющегося слова — это «я». Тогда оно говорит: «Я такой-то, бла-бла такой-то. Я что-то там ещё…»

Что мне говорить ему, если я пойму его язык? Какой из меня дипломат? Ладно, вернём ему первую фразу…

* * *

Ух ты, оно ещё и разговаривает! Кхм.

Я так рад, что вы меня поняли… Или вы умеете только повторять? А вы можете посылать образы? Это бы здорово облегчило моё понимание Нечто.

Кстати о нём. Есть ли что-то за пределами Нечто?

Молчите? Но я знаю, вы здесь. Не хотите отвечать? Да откройте же свой разум, я сам прочту. Если, конечно, ваши мысли достаточно упорядочены, чтобы я мог понимать их. Вы только не сопротивляйтесь.

* * *

О, зачем оно снова сверлит мой несуществующий в этой реальности бедный мозг? Мне он ещё нужен, мне им ещё эту абракадабру расшифровывать…

Опять буквы посыпали. Помедленнее, я не успеваю. Оно взбудоражено, или всегда так себя ведёт? Разум, порождённый гиперпространством, испытывает эмоции. Фи.

Ковыряйся, ковыряйся. Могу поспорить, там, в реальности, моему телу вкололи ещё одну дозу «обезболивающего», а может, не одну. Режьте на части — не почувствую.

Что-то мне разбирать его болтовню расхотелось…

Только спать… спать…

Бери мой мозг целиком, он мне больше не нужен…

* * *

Дорогая разумная особь с планеты Земля!

Я проанализировал всю Вашу память, и хочу отдельно поблагодарить Вас за то, что Вы охотно, по первой просьбе, предоставили её мне в пользование. Вы даже не представляете, насколько Вы мне помогли. Я не только вспомнил суть мироздания, но и разобрался в самом себе. Я не хочу Вас расстраивать, но Ваша организация сравнима с моей точно так же, как организация микроба сравнима с Вашей. Вы можете считать меня высшим разумом или существом из четырёхмерного мира, но это представление всё равно окажется неполным. К сожалению, моя суть не спасла от досадной ошибки, заставившей меня потерять память. Но теперь, слава Старейшинам, я всё вспомнил.

Я не буду рассказывать о жизни моего вида, Вы всё равно не сможете её понять, но думаю, Вам будет интересно узнать о существовании параллельных миров, чьи обитатели схожи с вами. Я бегло пролистал те планы, в которых мог получить хоть какой-то доступ к разумам жителей. Я сравнил их с миром, в котором живёте Вы. Признаться, я был расстроен. При первом взгляде на Вашу память мне показалось, что разумные особи с планеты Земля ещё не развили гуманность в процессе эволюции. Потом я понял — Ваши соплеменники регрессировали.

Я читал Вашу память снова и снова. Что это за мир, где юные особи, будучи разумными, травят друг друга за малейшую инаковость? Что это за мир, где родители готовы продать своё потомство? Что это за мир, где живое разумное существо может быть принесено в жертву во имя укрепления чьего-то авторитета в узком кругу?

И я читал Вашу память с таким интересом, которого ещё никогда не испытывал. Я не мог поверить в это, но моё предположение подтвердилось. Я не нашёл ни единого воспоминания о положительной эмоции по отношению к себе подобным, да и сами по себе радость, счастье и Любовь никогда — я не верил в это до последнего момента! — никогда Вас не посещали. Возможно, упоминания об этих явлениях дошли до вас в исторических документах. Я попытаюсь объяснить. Счастье, например, это как умиротворение, которое вы иногда ощущали, глядя на снег, только стократ больше удовольствия и светлой энергии.

Я подумал, какие бездушные монстры развивают свою цивилизацию на задворках Вселенной? Во что может эволюционировать популяция такого вида через миллиард лет? Я ужаснулся и принял решение. Оно покажется особям моего вида недостойным, но я знаю, что у нас нет иного выхода. Мы должны спасти Вселенную малой кровью. Возможно, меня будут судить, но я объясню, что выжег заразу, пока она не перекинулась на другие виды и мы не уничтожили друг друга. Тем более что люди пока ещё на низкой ступени развития, и ими можно пожертвовать. Мне больно делать это, я вынужден переступить через свою суть, но я уверен, что так будет лучше для всех нас.

От имени всей Вселенной, человечество приговаривается к смерти. Но напоследок оно увидит много снега. Я хочу подарить его людям, чтобы перед тем, как уйти, они испытали положительные эмоции.

С Любовью, N-мерный.

* * *

Я очнулась. В голове было ясно, как после хорошего отдыха. Было ли всё услышанное сном? Отчётливо помню, что умирала, не перенеся жуткую дозу какого-то лекарства…

Я резко повернула голову в сторону окна, и провода отклеились.

— Что там?

— Ничего.

— Опять?! — взревел доктор. Профессор тоже выглядел раздражённым, и он явно не верил моим словам.

Я молчала и смотрела в окно. Болезненно белая, ярче докторского халата снежная мгла окутала мир за стеклом. И в следующую секунду наступила Тьма.

2011

Эссе о гляссе

Торговый ряд. Старухи вещают о своих житейских делах, беспредельно скучных и никому не нужных, даже их собеседницам, которые о чём-то бормочут в ответ. Бабы помоложе шепчутся, пересказывая друг другу свежие сплетни: кто с кем спал, кто что купил. Армянин с хитрыми глазами торгует дынями, зазывает посмотреть его товар. Раскрашенная под стареющую куртизанку матушка роется в тряпках на прилавке, вытаскивая на свет то одну, то другую, под ленивые комментарии дочери, которой и предполагается найденную вещь носить:

— Ма-а-а, ну это же слишком аляпистое… А такое — почти один в один, как у Ирки, не могу же я такое носить…

И матушка предлагает взору дочки всё новые и новые вещи, но та отвергает все. Слишком короткое, слишком длинное. Слишком яркое. Дурацкие цветочки. Тут — рюша не к месту. Давай отпорем? Нет, давай найдём другое.

— Дыни! Сочные! Сладкие!

— Пришла давеча в собес, а они, оказываются, по понедельникам теперь не работают…

— До Павловки за пятьдесят!

— А я ей и говорю: что б я тебя, лимитчицу, больше тут не видел, вот твои вещи, вали в свой Мухосранск…

— Давай лучше в «Блу Джинс» или хотя бы в «Томмис», все одноклассницы там закупаются, одна я на рынке!

— Сочные, круглые, лучше не найдёшь!

Надеваю наушники, но звук идёт с прерываниями — опять передавился провод у самого их основания. С досадой снимаю их и убираю обратно в карман.

Обычная базарная болтовня. Раздражает, но всё равно лучше, чем ругань.

Ругань звучит чуть дальше, где молодой мужчина, с почтенной женщиной за компанию, идёт в торговый дом. Он увлечённо что-то рассказывает своей спутнице, сдабривая каждое предложение нагромождением бессмысленного и беспощадного мата. Самым цензурным его предложением было «Вот бы, блядь, сейчас соточку, блядь», и я задумываюсь, о чём идёт речь, о сотне ли рублей, или о ста граммах водки? Видят небеса, я куплю ему целую бутылку, если он пообещает замолчать взамен.

Не в силах сдерживать раздражение от этой тирады, которую мне приходится выслушивать, я прибавляю шаг и опережаю их. Рука тянется к сумке, оправить и придержать, чтобы ни у кого не возникло соблазна лишить меня моего маленького электронного сокровища, что покоится внутри. Паранойя или разумная осторожность? Кто знает.

Наконец, тихая гавань, общепит-пристанище с намёком на некоторую эстетику. Та самая сеть исконно европейских кофеен, где официантам должно приветствовать посетителей, обращаясь к ним «сударь» или «сударыня». Подумать только, зайдёт к ним такой мужик-вот-бы-сейчас-соточку, а они ему: «Приветствую, сударь! Чего изволите, сударь? Сударь, испробуйте венского пирога!»

Венский так венский. Возьму его, раз уж подсознание этого хочет.

Когда персонал не может определиться с полом посетителя, его не приветствуют ни сударем, ни сударыней. Боятся обознаться, то ли мальчики к ним приходит такой щуплые, то ли девочки пошли такие брутальные… Официанты такой народ, лучше будут гадать и тихо переговариваться, когда посетитель отворачивается, но спросить так и не решатся — вдруг обидится, в жалобную книгу настрочит, а то и того хуже — начальство потребует.

Когда персонал боится клиентуры — это называется «европэйский сервис».

Я никогда не понимал причин подобных страхов и обид. Подумаешь — перепутают девочку с мальчиком! Или это стыдно, быть мальчиком? Мальчиков у нас приравняли к преступникам, париям или ещё какой-нибудь группе, к которой стыдно принадлежать? А мальчика боятся перепутать с девочкой — не решаясь задеть чьё-то мужское самолюбие. Что это за «мужское самолюбие», если его так легко задеть?

— Два кусочка пирога, пожалуйста, венского.

— А вы столько съедите?! — деревенский говорок и два полных неподдельного удивления глаза. Изучаю пирог. Кусочки, как кусочки, ничего исполинского.

— Почему бы и нет?

— Вы что, он такой тяжёлый для живота! Возьмите лучше два разных, — говорят мне, указывая пальцем в шоколадный торт. Не люблю шоколадный.

— Но постойте, кусок этого больше, чем оба венских!

— Я отрежу вам маленький, — успокаивают меня снисходительным тоном. Не такой уж и «европэйский» у них сервис, как могло показаться. Я смотрю на неё, как миссис Рид на Джейн Эйр (во всяком случае, надеясь, что это выглядит в подобном роде), но кассирша уже вытаскивает из витрины шоколадный торт. Я вздыхаю и соглашаюсь вслух, что два разных точно будут лучше. Не ругаться же из-за каких-то жалких тортов? Мне и в голову не приходило, что я могу твёрдо сказать «Нет, я хочу два венских». В то время в моём сознании было только две схемы поведения. Одна основывалась на соглашательстве, другая на скандале. Это явилось следствием среды, в которой мне приходилось расти. Там работали только эти схемы, безо всяких альтернатив. Спокойный тон, пусть даже твёрдый, не воспринимался в семье как что-то, на что вообще стоит обращать внимание. Приходилось либо повышать тон, кричать, чтобы тебя услышали, либо подтверждающе кивать, как японец, а дальше делать всё по-своему, а может быть, и вовсе ничего не делать…

Скандалы мне казались не самым достойным средством, которое предпочитали слабые и истеричные люди, вот так и вышло, что к взрослому возрасту единственно приемлемой схемой поведения для меня явилась соглашательская.

— Так я пробиваю? — спрашивает кассирша. Кажется, она что-то говорила до того, но мысли слишком захватили меня и не позволили расслышать.

— Да, — сорвалось с моего языка прежде, чем мозг успел обработать вопрос.

Вот так я заказал гляссе вместо чая. А кофе я не люблю даже больше, чем шоколадные торты. Пока что моя нелюбовь к кофе распространялась только на его запах, ведь я его ещё ни разу не пробовал на вкус.

Белая шапка сливок выглядела привлекательно, и я тут же поглотил их через трубочку. Сама тёмная жидкость показалась мне на вкус ещё хуже, чем на запах. Что поделать, я тогда был совершенно не любитель. Прошло много времени, прежде чем я привык к кофе, и оно мне даже начало нравиться.

Я всегда занимал место в самом углу у окна, если оно пустовало. Оттуда открывался прекрасный вид на весь небольшой зал, а через окно — ещё и на торговую площадь. Всё это столпотворение народу за окном мне не было интересно, зато дальше за ним мне виднелся краешек залива, очень скромный, но этого хватало, чтобы чувствовать в душе хоть какой-то намёк на свободу.

Сел, разложил вещи, поймал вай-фай — хоть какое-то в жизни счастье. В голову пришла мысль о заговоре, дескать, нельзя одному человеку продавать два самых вкусных кусочка. Или я совсем уж щуплым выгляжу в глазах этой девушки? В прошлый раз за стойкой был парень, тоже оставил какое-то неприятное впечатление. Всё, ноги мои вряд ли пойдут в это кафе. А хотя…

— Бесплатный вай-фай! — послышался вопль прямо за моим плечом. Кто-то узрел на моём дисплее гугл. Как мало надо человеку, чтобы голос пропитался нотой счастья… Ещё бы, в городе таких точек — раз, два и обчёлся.

— Как будете оплачивать заказ, сейчас или потом? — и называет сумму.

— Сейчас, — сказал я и отсчитал ей купюрой больше.

— Вы мне лишнее дали, — невинное существо хлопает будто бы вечно удивлёнными глазами.