Никта

— Что за дурацкая шляпа? — воскликнул он, ткнув в головной убор, что глиняная статуя держала в своих лапах. — Где ты видела в природе, чтобы кошки так делали?

— При чем тут природа? Это же статуя, людям для смеха.

— Людям для смеха! Люди сюда есть приходят, а не смеяться! Как можно быть такой несерьезной?

— Ну, если ты мечтаешь воссоздать тут армейскую столовку, то, пожалуй, эта статуя и вправду не подойдет.

— Я что тебе в журнале показывал? Нормальных кошек, без всяких шляп и козырьков. А ты что купила?

Катрин поняла, что спорить бесполезно, и начала представлять, как между ней и мужем выстраивается кирпичная стена, о которую разбиваются его слова. Вряд ли мужу настолько не понравились привезенные статуи. Они уже давно не ругались; последний раз был две недели назад, когда она ночевала в забегаловке на заправке, так что Максиму не терпелось найти причину, чтобы лишний раз подавить ее. И вот причина нашлась. Ею могла стать не убранная на ночь со стола кружка с остывшим чаем, открытие кафе на минуту раньше или позже указанного на табличке времени — да что угодно. Но под руку подвернулись статуи.

— Скажи кому-нибудь, чтобы отнесли в кладовку, видеть не могу эти детские игрушки, сказал Максим. Катрин с унынием вспомнила того приятного джентльмена из «Креативных интерьеров». У того уж точно не должно быть привычки раздувать скандал для профилактики отношений.

Стены в комнате Катрин видела совсем уже черными, будто пропитанными смолью. Было ли то побочным эффектом ее настроения? Она бы не удивилась, если бы лицо мужа на глазах превратилось бы в чудовищную маску, как у монстров Оникса, но этого не происходило. Максим все еще выглядел, как нормальный человек. Катрин вообразила, что его нос превратился в пятак, а во рту выросли кабаньи клыки. Это ее немного позабавило.

— А еще лучше — узнай, не поздно ли их еще вернуть. А это что? — Максим развернул плотную бумагу, в которую была упакована пасторальная картина, посмотрел ее на свет. — Ну и сколько стоит этот Рембрандт?

— Рембрандт таких картин не писал. Это Лео-Лео.

— Хуо-Хуо! Тоже верни туда, где купила. Нарисовано ничего так, а художника звать как телепузика. Такого у нас висеть не будет.

Он сунул картину в руки жене и пошел делиться хорошим настроением с работниками кафе. Когда дверь закрылась за ним, печальная потерянность Катрин сменилась злостью. Сколько может этот человек воображать, что ему позволено насиловать чужие мозги, когда ему захочется? Она имеет такое же право сделать это с ним. Но она не будет. Она не видит никакого удовольствия в том, чтобы бесконечно кого-то пилить. Да и в ограниченных количествах — тоже.

Катрин знала об этой его черте, еще когда их бракосочетание было далеко предстоящим, так что винить сейчас было некого, кроме себя самой. Тогда она предпочитала думать, что сможет сгладить такую незначительную черту, тем более, что она была тогда единственным его недостатком. Но сколько еще таких недостатков успело проявиться за последние годы…

Любила ли она его когда-нибудь? Нет, их брак был исключительно логическим решением для невесты. Когда на горизонте в лице Макса появилось средство, способное помочь ей съехать от отца, Катрин поторопилась вцепиться в него, а уже потом начала раздумывать. Совесть ее не мучила: как она подозревала, жених тоже не испытывал ничего похожего на то, что принято называть любовью. Катрин не тешила себя иллюзиями о создании «настоящей семьи», которая закончилась для нее после смерти матери и сестры, и понимала, что самому Максиму нужна как атрибут собственного благополучия. В любом случае, грех жаловаться: ее отец дал бы фору по своей невыносимости и троим Максимам.

Как его, наконец, поставить на место? Ни одна из пар, которые Катрин отсидела на кафедре психологии и педагогики, не предоставила ей знаний, чтобы ответить на этот вопрос. Все попытки превратить монолог Максима в диалог делали только хуже.

Ощущение бессилия становилось для Катрин невыносимым, оно распирало ее изнутри и хотело найти выход, застилая все остальные желания своей хозяйки. Она вдруг поняла, что ненавидит Максима, и чем больше она распалялась, тем более искажалась комната. Сначала потолок пошел пузырями, потом стены разъехались в стороны так. Когда Катрин опомнилась, длине и ширине их комнаты уже позавидовал бы и ангар.

Хотела много места — получила много места.

Катрин испуганно протянула руку к тому месту, где должна была быть кровать — прикрытый китайским одеялом китайский матрас. Рука ничего не нащупала. Вот она, кровать, виднеется в другом конце новой гигантской комнаты. До нее идти минут десять.

Еще несколько шагов и она точно упрется в препятствие, наткнувшись если не на кровать, то на стену. Катрин сделала десяток шагов в сторону кровати. Препятствий не было, а кровать все также находилась на расстоянии сотен метров.

— Эй… есть здесь кто? — проговорила она. Густые стены и потолок поглотили ее голос, как до того поглощали ее шаги, и Катрин не услышала саму себя. — Господи. Господи…

Ее сердце гулко билось в груди, этот стук раздавался внутри нее, порождая бесконечное эхо, и был единственным звуком, что она могла уловить.

Неужели это все? Она сошла с ума, а где-то в реальности ее тело дергается в конвульсиях или тычется носом в стену, ожидая, пока его не погрузят в машину, чтобы доставить в психушку?

В глубине ангара открылся просвет.

— Чего стоишь? В галерею звони, — ворвался голос прямо в ее мозг, минуя уши.

— Видел бы ты то, что вижу я, — сказала Катрин, все так же беззвучно вибрируя связками. — Это ты заслуживаешь кошмара.

— Что?..

Пространство вокруг нее схлопнулось так резко, что Катрин показалось, будто она сейчас задохнется. Она пошатнулась и неуклюже уселась на кровать, переводя дыхание.

— Ну чего с тобой? — спросил Максим. Катрин все еще не могла отдышаться. — Тебе плохо?

— Да.

Вопреки ожиданиям, что муж сейчас решит, что это он довел ее, и повинится перед нею, Максим сказал:

— Ладно, потом им позвонишь, — и уселся за компьютер. Лицо его было невозмутимо. На экране замелькали ровные ряды экселевских ячеек.

— Я тут, вообще-то, задыхаюсь, — проговорила Катрин.

— Была всю жизнь здоровая, а тут поругались — и стала астматичкой. Ясно и козе, что внимание привлекаешь. Иди сюда, актриса, исцелим тебя, — сказал Максим, обернувшись и дотронувшись до жениной руки.

Та позволила ему «полечить» свой недуг. Максима хватило ровно на триста тиканий часов — Катрин было настолько скучно, что она считала, как они отмеряют секунду за секундой. Она и вправду воспринимала этот супружеский акт как некое оздоровительное действо, когда-то прочитав, что взрослой женщине совершенно необходимо им заниматься, иначе мастопатия, миома и жир на боках. Симпатия или неприязнь к партнеру в такие моменты для нее роли не играли. Глупо испытывать раздражение по отношению к градуснику. Или, например, ненавидеть трубку ФГДС.

— Когда-нибудь я уйду, и ты меня больше не увидишь, — неожиданно сказала Катрин, вдруг осознав, что стены подсобки приобрели обычный серовато-бежевый оттенок, а потолок снова белый. На экране ноутбука виднелись нормальные французские строки, а не иероглифы.

— Ты уже уходила. Прибежала на второй день. Кроме меня-то никому не нужна.

— Ты очень, очень глубоко ошибаешься.

Она стремительно оделась и нашла в контактах своего мобильника запись «Стефан Б статуи».

Гудок.

Гудок.

Гудок.

— Алло?

— Добрый день, это Катрин, — произнесла она, не утруждаясь выйти в другую комнату.

— Какая Катрин?.. А, понял. Мне сейчас не очень удобно говорить, вы можете перезвонить позже?

— Это срочно! Мы можем встретиться прямо сейчас?

— До завтра никак не потерпит?

«Нет, не смей откладывать, я не хочу оставаться с этим человеком!»

— Никак. У меня есть для вас кое-что важное.

— Ну… хорошо. Через час в «Тайм Тик», найдете адрес?

— Да, спасибо.

Катрин взяла куртку, сумку и пошла к выходу.

— Вот, чтобы с тобой согласились встретиться, тебе даже пришлось присочинить. «У меня для вас кое-что важное!», — передразнил Максим. Катрин не ответила.

Парижский вечер встретил ее необычайно солнечной погодой, хотя еще сегодня днем вокруг разливалась беспросветная хмурь. Катрин долго не могла отойти от рези в глазах, когда в них хлынул свет. На контрасте с последними днями, приправленными непогодой и кошмарами, город показался ей чуть ли не Дисней-Лэндом.

«Неужто исцелена?» — думала Катрин, озираясь по сторонам. Настороженная, она каждое мгновение ожидала, что безумства во главе с призраком-сестрой снова полезут изо всех щелей.

Покой и мирское веселье, как на картине Лео-Лео. Нет, нельзя расслабляться.

Нужно придумать предлог, которым она оправдает Стефану свою спешку, прежде чем спросит невзначай, нельзя ли остановиться у него на время. Она неприхотлива — может жить и на коврике под батареей, и среди ящиков на его складе. Этот склад даже уютней их с Максимом подсобки.

Кажется, ее побеги уже входят в привычку. Что же, лучше быть тем человеком, который трусливо смывается с поля боя, чем тем, который это поле боя учиняет.

Итак, можно рассказать Стефану о статуях. Или он и так знает о них? Они же общаются с Ониксом, а значит, Стефану может быть известно даже больше, чем ей… Хотя, он выглядел растерянно, когда понял, что Катрин видит одно из явлений.

К чему сомнения! Ничего лишнего ему неизвестно. Даже странно, что Оникс не пытался ему ничего объяснить, как ей. Интересно, где он сейчас? Давно о нем ничего не было слышно.

Катрин оглянулась в поисках призраков, у которых можно было спросить, как ей казалось, что угодно о происходящем с людьми на Земле. Нет, никак не понять, есть ли тут мертвецы. От них вовсе не веяло холодом, как это обычно описывали в страшилках. Во всяком случае, Катрин не чувствовала мороза при встрече со старым Жаном, пациенткой в больнице или патологоанатомом. Люди любят присочинять.

Двери вагона метро закрылись, и поезд тронулся. В подземке над Катрин довлело особое мистическое ощущение вневременья. На тех отрезках пути, что были наиболее длинными, она и вовсе уверялась, что они будут так ехать целую вечность, отрезанные от остального мира в тьмущей тьме, видневшейся за окнами вагона. Наваждение пропадало, только когда поезд открывал двери на станциях.

Потому она избегала спускаться в подземку, когда ей начали являться кошмары наяву: в замкнутом пространстве ее мог охватить бесконтрольный ужас. Там, наверху, хоть было, куда бежать — пусть даже поначалу она не могла убегать, прикованная к месту тяжелыми цепями страха.

Сегодня же, когда безумство отступило, она могла беспрепятственно спуститься вниз. Кстати, почему оно отступило? Может, Оникс убил Самого Главного Злодея этой истории, и теперь все кончено? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нельзя расслабляться.

Катрин закрыла глаза, слушая гул и стук, обволакивающие ее. «Бледный мужик», так ведь он сказал? Почему именно такой образ?

Она нашла в сумочке клочок бумаги и карандаш, и кривым от неудобной для письма позы означила:

«С.: бледный мужик. О.: монстры, статуи. Я: Оля, призраки».

Если бы они все одновременно приняли наркотик, было бы неудивительно, что их галлюцинации не совпадают. Но нет такого наркотика, который имел бы столь долгое действие. Может, какое-то вещество попало в систему водоснабжения, и теперь полгорода так галлюцинирует? Некролог о патологоанатоме, ее единственное подтверждение собственного душевного здоровья, не привиделся ли он ей?

Но Оникс откуда-то узнал, как сестра называла ее в детстве. Не было же и это другой иллюзией, только слуховой.

«Чертов Оникс. Если ты сделал это специально, то я…!»

Они часто бегали купаться на речку. Оля даже плавала лучше ее. В тот день… что произошло в тот день? Катрин никогда не узнает, почему ее сестра вдруг начала тонуть. Видимо, судорога.

Она стояла на берегу и смотрела, как Оля барахтается, сначала не поверив, что та тонет по-настоящему. Ну а когда Катя, наконец, нашла в округе людей, которые могли помочь, спасать было уже некого.

Неудивительно, что это было ее первым кошмаром. Потом появились другие призраки, что это — следствие желания попросить прощения у сестры, уже отошедшей в мир иной, или просто побочный эффект покойницкой темы?

Оникс видел оживших статуй, неудивительно для скульптора. Монстры — ладно, мало ли какие тараканы в его голове. Но Стефан утверждает, что совершенно не знаком с тем бледным человеком. Нестыковка.

Стефан, Катрин

В ушах все еще стоял сотней иерихонских труб тот безумный визг. Визжала собака, на которую он наехал. Визжали шины резко тормознувшего авто. Визжала хозяйка той собаки, сначала от негодования, потом — предсмертно, когда бледный мужик проткнул ее своим мечом (где он вообще носит этот меч, у него ведь нет ножен?) В чертах его лица есть, кстати, что-то от Оникса.

От Стефана не укрылось, что когда женщина упала на асфальт, ее одежда не обагрилась ни пятнышком крови. Люди решат, что это был сердечный приступ при виде задавленной собачки.

— Мне, конечно, приятна ваша забота, месье Неизвестный, но ваши методы чересчур радикальны, — сказал он вникуда, не зная, слышит ли его это существо.

Потом произошло что-то достойное фильма ужасов: из-за угла к телу метнулась статуя Оникса — Стефан был в том уверен, ведь он десять раз уже пытался продать эту статую — и принялась терзать свежую падаль. Теперь сердечным приступом происходящее было бы не объяснить, и Стефан поспешил скрыться, чтобы его не привлекли как свидетеля.

Происходящее мгновенно утомило его. Перед внутренним сожалеющим взором пронеслись два стакана с незаменимым в промозглый вечер глинтвейном, которые составили бы компанию ему и еще кому-нибудь, кому посчастливилось бы его сопровождать. Сегодня его жизни суждено сопровождаться присутствием Катрин, но под ее новости не хочется пить ничего, кроме дежурного чая — вдруг напиток приобретет ассоциацию с ее рассказами о кошмарах.

К слову, сама Катрин уже давно не видела этот вечер сырым и неприятным. И, чем больше Стефан погружался в уныние, тем ярче становились краски на парижском полотне перед Катрин, которая направилась к крыльцу кафе, чьи вывески пестрели золотой осенью, а из окон веяло корицей и ванилью.

— Нет-нет, я дал вам адрес этого кафе как ориентир, — сказал Стефан, схватив ее за руку, не выходя из машины, чем заставил ее вздрогнуть и отпрянуть прочь. — Я живу в этом доме. Пойдемте.

Он вышел из машины, бампер которой еще живо напоминал ему произошедшее, и направился к лестнице. Катрин не шелохнулась: еще не отошла от испуга, когда он схватил ее, или не хотела оставаться наедине со столь мало знакомым человеком? Встреча в «Интерьерах» тоже проходила тет-а-тет, но что с того? Статус общественного места, пусть фактически ничем не отличающегося от обычной квартиры, давал ей ощущение безопасности.

— Катрин, вы идете?

— Да… конечно. Задумалась.

— Надеюсь, о хорошем?

Она не ответила, рассеянно осматриваясь по сторонам. «Интерьеры» были, с ее точки зрения, восхитительным хранилищем образцов настоящего мастерства. Тем причудливее было обнаружить его в столь грязном квартале — словно найти ожерелье, пусть не эпохи какого-нибудь Эхнатона, пусть не инкрустированное бриллиантами размером с ноготь, но любовно воссозданное из малахита и яшмы, оправленных в медь или бронзу — и ожерелье это было найдено ею среди старых тряпок, что побросали на сожжение в чумном городе.

Эта квартира была совершенно противоположным явлением. Уютный район, уютный дом, уютное кафе на первом этаже — ее ожидания мурлычат перед тем, что же она увидит дальше, но двери, открывающиеся перед Катрин, обнажают нечто красно-кричащее и полное безумных форм.

Сначала она подумала, что наяву пожаловал очередной кошмар, но нет: Стефан оказался поклонником современного, в худшем значении этого слова, искусства.

— Вам чай или кофе?

— Чай, пожалуйста.

— С сахаром? Я слышал, у вас пьют с сахаром.

— У кого — «у вас»?

— Ну… у вас.

— Никогда не любила с сахаром.

— Потому и уехали?

Катрин из приличия хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Ей не удавалось отвлечься, ведь на нее пялилась тремя глазами нашинкованная неизвестным абстракционистом кубическая женщина.

— Нравится? — спросил Стефан, проследив за ее взглядом. — «Куртизанка», середина двадцатого века. Лучше не спрашивайте, сколько она стоит.

— Если честно, мне не по душе, — призналась Катрин, хотя на язык просилось «Будь я мужиком, на такую куртизанку у меня бы точно не встал». В ответ на эту мысль куртизанка нахмурилась разрезанным лицом.

— Вот как.