Милицейские были

— Кому принадлежали эти вещи?

— Пассажиры почти все находки опознали, но вот будильник никто не признает своим.

— А инженер?

— Говорит, ничего не терял.

— Кому принадлежал будильник, установить немедленно. Ведь не пришел же он на автобус сам. Очень показательно, что его никто не признает своим. А если предположить, что взрыв был преднамеренный? Прошу самым внимательным образом отнестись к проверке того, о чем я сейчас говорил. Всем понятно?

— Понятно, товарищ полковник, — ответил майор за всех.

— Будильник и меня заинтересовал, — сказал следователь Сыч, когда все разошлись.

— Почему?

— Трудно сразу сказать, почему. Я опросил почти всех пассажиров. Кроме тех, которые находятся в больнице. Все люди спокойно рассказывали, что знают. А этот инженер… — Сыч замялся, заметно подбирая слова.

— Что же он? — не выдержал Цибуля.

— Да вроде бы и ничего такого, но вот глаза… Большие, карие, они не выдерживают прямого взгляда, уходят в сторону. И еще: в них, пожалуй, нет той печали, которая должна быть у этого человека, потерявшего жену и тещу. Девочка ведь осталась сиротой… А в общем, это все из области личных чувств, а их к делу не подошьешь.

— О нет, способность следователя к таким чувствам — это уже гарантия успеха, — сказал Цибуля.

Он внимательно смотрел на следователя, и тот все больше ему нравился. Еще вчера бросилась в глаза коренастая фигура с плотными прямыми плечами, крупной головой, крепко посаженной на короткую шею. Понравилась тогда Цибуле и его немногословность. Он больше молчал и слушал, а если и говорил, то говорил только самое нужное, без лишних слов.

…Три дня провел Цибуля в Заднепровске. Он присутствовал при опросе свидетелей и очевидцев происшествия. Встречался с людьми, анализировал материалы, поступившие от сотрудников. И когда документов и личных наблюдений набралось достаточно для выводов и принятия решений, Цибуля созвал оперативное совещание.

— Так с чего начнем? — сказал он.

— С инженера, — ответил Сыч.

— Тогда следователю и карты в руки. Пожалуйста, вам первое слово!

— Следствием установлено, что части разорванного будильника и найденная при вторичном осмотре автобуса заводная пружина были составной частью часового механизма, принадлежавшего инженеру Куненко. Установлено также, что за два дня до взрыва Куненко работал в шахте и имел доступ к взрывчатке. При обыске на его квартире изъято несколько килограммов аммонита. Он объяснил это тем, что собирается глушить рыбу. Там же изъяты и два капсюля детонатора. Установлено также, что дочь в автобусе села сначала с бабушкой, рядом было место и для него, однако Куненко вскоре взял дочь и ушел с ней на заднее сидение. И далее: когда они всей семьей шли к остановке автобуса, то Куненко нес в руках зеленую авоську, а когда уселись в автобус, он отдал ее старухе. О том, что авоська взорвалась на полу у ног старухи, свидетельствует медицинская экспертиза трупа погибшей. Волной взрыва обрывки авоськи загнаны в мягкие ткани ног. И, наконец, признание самого инженера, что дал старухе авоську со взрывчаткой. Но цели пока не установлено. Он утверждает, что ехал глушить рыбу…

— А зачем тогда будильник? Почему ушел сам и увел на заднее сидение дочь?

— Я думаю, что когда Куненко поразмыслит, все станет на свои места.

— Хорошо. Кто еще хочет высказаться? — спросил Цибуля.

— К сказанному следователем можно только добавить, — заметил майор, — что утром, перед отъездом, в доме Куненко был скандал. Он жил с женой плохо, имел других женщин, угрожал ей разводом и открыто заявлял об этом.

— Все к тому и клонит. Задумал избавиться от жены вместе с тещей заодно. Редкий, ужасающий случай… Доложите прокурору: Куненко необходимо немедленно арестовать. — Цибуля зашагал по кабинету.

Казалось, Куненко тщательно продумал, как совершить убийство жены и самому остаться вне подозрения. И вместе с тем его планы оказались наивными, когда за расследование взялись опытные работники. Уже на последующих допросах Куненко убедился, что все его выдумки в свое оправдание выглядят смешно, и начал давать правдивые показания.

…Приезд в гости тещи не только не смягчил напряженности в отношениях Куненко и его жены, а еще более их обострил. Именно теперь, когда гостила у него теща, он и пришел к намерению избавиться от жены. Для этого он взял в шахте взрывчатку и два капсюля детонатора, отремонтировал будильник и с помощью батарейки от фонарика соорудил взрывную машину.

Когда время приближалось к взрыву, Куненко отдал авоську теще, а дочь увел в более безопасное место — на заднее сидение…

Все находились под впечатлением только что закончившегося допроса Куненко. Все это время он был внешне спокоен, но когда Цибуля сказал ему: «Эх ты, бузотер, погубил жену, сам вот в такое положение попал, а дочурка сироткой осталась», Куненко разрыдался. Цибуля не видел еще, чтобы мужчина так горько плакал… Его не могли успокоить и отправили в камеру. А работники МВД остались словно в каком-то оцепенении. Нет, неправда, что работа в милиции очерствляет душу человека.

Трагическая ночь

Летняя ночь. Много воодушевленных строк написано о летней ночи! Но для лейтенанта Кравченко неизменной приметой летней ночи были яркие огни фар, непрерывно рассекающие темень вдоль дороги. С вечера их много, сплошной поток. Затем машин становится все меньше, к полуночи они появляются уже редко. Покажутся вдали две яркие точки, сначала маленькие, как глаза у степного зверька, и жди, пока они не полыхнут на тебя, как солнце. Проедет автомобиль, и лейтенант, на миг ослепленный, снова привыкает к темноте.

Вот и сейчас он на взгорке. В обе стороны дорога плавно спускается в лощины, поэтому он хорошо видел фары автомашин. По каким-то только ему известным признакам движения он определял нарушения и перекрывал дорогу своей регулировочной палочкой, при виде которой шоферы намертво зажимали тормоза.

В эту ночь нарушений почти не было. Наверное, шоферы уже знали, что на этом километре где-то всегда стоит работник ГАИ, и придерживались установленной скорости движения, правил обгона.

Сегодня можно было бы уехать с трассы раньше. Но напарник, капитан Фролов, видимо, где-то задержался.

— Смотри тут, а я поеду дальше, — сказал он и умчался на мотоцикле.

Фролов был кадровым, опытным работником дорожного надзора. Он стал самым признанным специалистом автомобильного дела. Пришел в милицию 20 лет назад, после окончания автомобильного техникума, и продолжал совершенствовать свои знания. Во всем взводе дорожного надзора он выделялся умением быстро определять неисправности машин, в совершенстве управлял всеми видами автотранспорта. К нему как к самому опытному работнику и дали в подручные принятого в милицию Кравченко. С тех пор прошло уже пять лет. Кравченко давно освоил работу и стал самостоятельным офицером, но разлучаться со своим учителем не захотел. Он полюбил этого коренастого, молчаливого человека не только за знание дела, но и за его душевное, внимательное отношение, которое с первых дней приобрело характер дружбы.

Фролов с самого начала совместной работы отнесся к молодому работнику как к равному, ни разу ни в чем не показывал своего «я», никогда не упрекал в неопытности, спокойно и деловито разъяснял непонятное, личным примером показывал, что и как надо делать, чтобы быть хорошим автоинспектором.

Эту деловую дружбу старшего и молодого работников заметило и начальство и в интересах службы закрепило их на один парный пост для работы на самой напряженной автотрассе. Как и требует инструкция, в целях безопасности в ночное время они всегда несли службу вдвоем.

Когда капитан уехал, лейтенант понял это по-своему: «Что это с Фроловым делается? То заезжал к вдовушке после работы, а сегодня умчался, даже не дождавшись смены. Чем все это кончится…» — размышлял Кравченко, усаживаясь на скамейке, сооруженной дорожниками на самом холме.

Прохладный ветерок приятно обдувал лицо. Вдали, на взгорке, показался мигающий огонек. «Наконец-то едет капитан», — подумал Кравченко, поднимаясь со скамейки, и медленно зашагал к дороге. Мотоцикл остановился, заскрипел тормозами.

— К черту, устал я, за нарушителем гонялся. Вывернул как оглашенный с проселочной на большак, чуть, было, под автомобиль не угодил. Да еще и убегать стал, — сказал капитан.

— А я думал…

— Что ты думал?

— Ездил к этой, своей, как ее?..

— Я же на работе… А вообще-то заехать надо, ждет ведь.

Капитан слез с мотоцикла и стал усаживаться в коляску:

— Садись за руль, поедем…

Кравченко привычно вскочил на сидение, нажал ногой на рычаг, и мотоцикл рванул с места. «Где она взялась на мою голову, эта пышногрудая красавица? Домой бы пора, так разве ж Фролов согласится! Как магнитом тянет его к ней», — подумал лейтенант. Он вспомнил, как они познакомились с этой женщиной. Может быть, она первая заметила, что у дорожного колодца на краю села останавливают свои мотоциклы два милиционера, и поэтому в это самое время приходила набирать воду. Капитан помогал вытаскивать из колодца ведра, становился непривычно разговорчив, даже шутил. А однажды взялся проводить женщину домой, поднести ей ведра. С этого все и началось. Кравченко не сразу все понял. Появление женщины у колодца, ее особая манерная походка, постоянная улыбка на приятном лице и болтливость своего друга воспринимал он как обычное явление при случайных встречах, когда появляется желание поговорить, отвлечься от служебных дел. Но произошло неожиданное для Кравченко. Его напарник не на шутку влюбился.

Неужели и сейчас скажет как обычно: останови на минутку! А минутка эта бывает и часом… А сегодня особенно хотелось Кравченко скорей домой. Жена ждет, сегодня ее день рождения. Только год назад поженились. Мысли о жене вызывали в нем нежные чувства, и он нажимал на газ, косил глаза на капитана и с горечью думал: «А возможно, не остановит, кажется, дремлет…» Но когда подъехали к селу, дремоту как ветром сдуло с капитана:

— Ты останови, пожалуйста, на минутку. Понимаешь?

Кравченко сбавил газ, выехал на обочину дороги, затормозил. На ходу капитан выпрыгнул из коляски, бегом пустился по склону дороги, и его тень замелькала у плетня между деревьями. В зарослях сада виднелась продолговатая черепичная крыша дома. В стороне мигала тусклая лампочка у дверей сельского магазина. Было тихо. Лейтенант услышал скрип форточки и торопливые шаги своего друга. С левой стороны дороги серебрилась гладь колхозного пруда. Вокруг ни души, село уже спало, Кравченко склонился на руль, вдохнул тепло разогретого мотора. Сразу как-то отяжелели руки, свинцом налилась голова…

Когда лейтенант уже перестал думать о Фролове и, казалось, забыл, зачем он здесь стоит, у дома раздался стук в окно. Стук характерный, уже несколько раз им слышанный. «Почему же капитан так долго стоит у окна?» — подумал Кравченко, и тут же до его слуха донесся топот ног, треск и… выстрел. И сразу после выстрела:

— Коля, помоги!..

Это был голос капитана. И тут же перед самым мотоциклом возникла фигура человека и послышался грубый голос:

— Ах ты, сволочуга!.. — И рука незнакомца взметнулась над головою Кравченко. В ней было зажато что-то темное, короткое. Не нож, нет, скорее пистолет, только почему-то со слишком длинным стволом. Почти автоматически нога Кравченко ударила по рычагу, мотор взревел, мотоцикл буквально рванул с места. Кравченко с трудом вывернул руль, чтобы направить мотоцикл на дорогу…

* * *

Давно опустели кабинеты милиции, утихла обычная служебная суета. Некоторое время громыхала шваброй уборщица и, закончив уборку, ушла. Вымытые полы в длинном коридоре поблескивали в тусклом свете лампочки. По обе стороны виднелись закрытые двери. Только в комнате дежурного и ночью не прекращалась работа.

Дежурный сидел за почерневшим от времени однотумбовым столом, придвинул к себе телефон и, чтобы не было душно, открыл дверь. Там, за дверью, размещались камеры, но в них арестованных не было. Камеры были открыты, и оттуда тянуло прохладой. В кабинете было так тихо, что дежурный слышал собственное дыхание, и только временами за стенкой раздавался скрип половиц и шаркание ног. Это начальник райотдела майор Харченко уже второй час мерил шагами половицы. Он так же, как и дежурный, ждал звонка. В ожидании всегда кажется, что время идет долго, и на душе все больше нарастала тревога: «И черт меня дернул остаться здесь, лучше бы самому возглавить оперативную группу и там, на месте, уяснить обстановку, не терзался бы неизвестностью».

В сущности-то послал он сотрудников на выполнение не такого уж серьезного задания. Но встреча ночью с самым «спокойным» преступником чревата всякими неожиданностями. Как поведут себя подчиненные, не проявят ли поспешности или беспечности? И в том и в другом случае возможны осложнения, неудачи и даже тяжкие последствия. «Поспешат, стрельбу поднимут, еще, чего доброго, ранят, а то и убьют злоумышленников. Проявят беспечность — сами могут стать жертвой преступления. А Иванов, как спичка, вспыхивает при виде преступника…»

В воображении майора вырисовался джентльменский вид старшего лейтенанта Иванова. Широкий, модный галстук на узкой груди, светлые, зачесанные набок волосы, выбритое, всегда улыбающееся, свежее, как после бани, продолговатое лицо. Встретил он Иванова вечером на улице с женой под руку, шли в кино.

— Хорошо, что попался мне на глаза. Только хотел вызывать, — сказал он ему.

— Что-то случилось?

— Случилось. И очень важное.

— Я иду. Надя, извини… дело, знаешь. — Он устремился за майором.

— Сходи домой переоденься.

— Зачем? Так даже лучше!

Иванов заскочил в дежурку, взял со стеллажа свой пистолет, сунул его в карман и после небольшого инструктажа начальника поспешил к газику, в котором уже сидел работник уголовного розыска Федорчук с автоматом на шее…

«Еще, чего доброго, вдвоем и не справятся. И чего я с ними не поехал!» — терзался майор.

В районе совершено необычное и редкое преступление. Кто-то начал воровать с колхозных ферм поросят. В одном колхозе ночного сторожа привязали к бричке, где он спал, и угнали со свинофермы двух откормленных кабанов. Через неделю и в совхозе не стало четырех поросят. А еще через десять дней уже в другом конце района была украдена свиноматка. Воры орудовали ночью, не исключено, что подъезжали к фермам на автомашине.

Сначала майор сосредоточил все внимание на том, чтобы задержать их при продаже сала и мяса. Но это не дало результатов. Тогда начальник милиции обратился за помощью ко всем работникам свиноферм района. Кражи свиней совершались в разных концах района. А из этого следовал вывод, что преступники предварительно должны были изучать состояние охраны и расположение ферм. Поэтому работники свинофермы должны были заметить появление неизвестных лиц в селе. А в том, что «чужие», не жители этих сел совершают кражи, у майора не было никакого сомнения.

— Нет, на кражу свиней идут чужие люди и поэтому не опасаются, что их могут опознать. Сторожа привязывали к бричке, не прятали же своих лиц, — рассказывал майор колхозникам. Он сам объехал все фермы и разъяснил людям, по каким признакам выявлять подозрительных лиц.

Долго ждал майор сигнал о появлении в селах подозрительных. Уже начал было сожалеть, что придал широкой огласке замыслы милиции. Но такой сигнал все же поступил. Привезла его в район доярка из села Грушовки. Низкая, толстая, повязанная белым платком, несмело зашла она в кабинет начальника милиции.

— Старший животновод велел передать, что были в селе чужие люди…

— Подробней расскажите!

— Были чужие люди, так велел передать животновод. Вот и все.

— Какие они, где были, к кому заходили?

— Проездом они. Грузовик остановился, спросили дорогу на Боглеевку.

— А почему остановились у фермы? Что, людей больше нигде не было?

— Были, как же! У сельпо были люди…

— Какая марка машины?

— Грузовая, грязная такая, наверное, издалека.

— А номер?

— Про номер животновод ничего не говорил.

— А вы видели машину?

— Как же, видела, водой их напоила. У нас же рядом с фермой колодец. Вы ж были у нас, знаете…

— Знаю. Спасибо вам за такие вести.

Майор пожал колхознице руку, убедившись, что больше она ему ничего интересного не скажет. Тех деталей, которые нужны для сопоставления и анализа, в ее сообщении не было. И все же сигнал надо было проверить. «Они спрашивали Боглеевку, значит, их там видели», — подумал майор, снимая трубку телефона. Но в Боглеевке никто ничего не знал о приезде автомашины.

— Никаких чужих машин в селе не появлялось, — решительно ответил председатель колхоза.

Это уже была ниточка, за которую и ухватился майор. «Автомашина не проездом появилась в Грушовке, а специально, для изучения», — решил он. Поэтому и направил сотрудников сделать засаду и ждать появления свинокрадов. Послал сотрудников, а теперь сам мучился неизвестностью, сожалел, что не поехал с ними.

По оконным стеклам кабинета скользнул пучок яркого света, послышался рокот мотора. Майор бросился к окну. «Кажется, едут», — промелькнула мысль. У самого окна на большой скорости промелькнул мотоцикл, круто повернул во двор и заглох.

Через несколько секунд дверь распахнулась, в кабинет вбежал Кравченко. Майор еще не видел таким своего подчиненного. Глаза налились кровью и, казалось, потеряли способность мигать, рука, взятая под козырек, дрожала:

— Капитан убит!

— Где, когда? — Майор сделал шаг к лейтенанту. — Как же так, убит? А ты жив, почему бросил его?

Лейтенант, опуская правую руку, задел ладонью кобуру на своем боку и, как бы встрепенувшись, не сказал, а простонал:

— Пистолет, у меня же есть пистолет, как же это я… — Он резко повернулся и побежал, уже на улице крикнул: — Убит в селе у колхозного пруда, над дорогой!

Майор выбежал во двор за ним.

— Подожди же ты, ненормальный!

Но Кравченко уже успел завести мотоцикл и скрылся за воротами.

Выбежал во двор и дежурный.

— Товарищ майор, операция «свинокрады» успешно завершена. Преступники задержаны. Иванов и Федорчук везут их…

— Молодцы ребята! Водвори воров в камеру, завтра разберусь. Позвони прокурору, судмедэксперту и криминалистам, пусть догоняют меня. Я уехал следом за Кравченко. Буду на трассе у пруда.

Только темная ночь была свидетелем того, с какой скоростью мчал по дороге мотоцикл. Лейтенант совершенно забыл о своей безопасности. Он не замечал предельной нагрузки мотора, при которой уже невозможно остановить мотоцикл, если бы возникло препятствие на дороге. Он весь был устремлен только вперед, к тому трагическому месту, где оставил без помощи своего друга. «Как же я мог забыть о своем пистолете, почему же не бросился я на помощь капитану! — От таких мыслей холодело в груди. — Лучше бы я оказался на месте капитана, чем прослыть трусом…»