Милицейские были

Потянуло запахом болота. Справа заблестело зеркало воды. Кравченко повернул влево, затормозил мотоцикл. С обнаженным пистолетом он бросился к домику, к которому всегда так тянуло капитана. Теперь Кравченко был готов к схватке с любым преступником. Но нигде никого не было. Кравченко бежал туда, откуда еще недавно слышал голос капитана, звавший на помощь. И вдруг на его пути обозначилось что-то темное. Он остановился и медленно опустился на колени. Это лежал капитан. По тому, как были разбросаны его руки, как беспомощно уткнулось его лицо в песок, Кравченко понял: капитан мертв. Он перевернул его на спину. На груди ощутил что-то мокрое и липкое…

Пришли машины оперативной группы, осветили его фарами. У трупа склонились судмедэксперты, криминалисты, а Кравченко так и стоял на коленях, пока начальник райотдела не взял у него из руки пистолет, поставил на предохранитель, сунул ему в кобуру, сказал:

— Пойди сядь в автомашину…

Вернулся Харченко в райотдел на рассвете. Вернулся не один, привез и водворил в камеру Василину Федун. Все так складывалось, что она должна была знать убийцу капитана. Выстрел в него произведен в 10 метрах от крыльца ее дома. На сыром песке у самого дома отчетливо просматривался след убийцы. Узор подошвы давал основание думать, что обут был преступник в мягкую обувь, во что-то вроде спортивных кед или тапочек. Он бежал от дома через дорогу к пруду, где лежал его велосипед. На сизом оттенке росы, осевшей на зеленой траве, отчетливо отпечатались колеса, рама. Дальше потянулась темная ленточка примятой колесами травы, пока велосипед не выехал на шоссе.

Был сделан вывод, что преступник специально поджидал капитана во дворе, а возможно даже находился у Василины. Что же касается мотивов убийства, то они были ясны: совершил преступление соперник, его, безусловно, должна знать Василина.

Харченко вел с ней разговор в ее доме. Она рассказала:

— На кухне я ждала Фролова и видела, как промелькнула тень человека под лампочкой магазина, а затем и под моим окном. Слышала и выстрел. Когда подбежала к окну в другой комнате, то увидела только, как человек медленно опускался на колени и затем упал лицом вниз. Я поняла, что это был Фролов. Кто стрелял, я не знаю…

Больше ничего не могла показать Василина. Вся она тряслась, как в лихорадке, отводила глаза в сторону и ногой подсунула что-то под стул. Это заметил майор и проверил. Оказалось, это окурок папиросы. На полу были подняты и две обгоревшие спички. А на столе накрытая рушником стояла надпитая бутылка водки, один стакан и рядом, на тарелке, нарезанный соленый огурец и кусок сала.

— Значит, у вас кто-то был? — спросил Василину майор.

Ее объяснение было неубедительно и вызвало еще большее подозрение.

Да и обстоятельства убийства капитана у самого дома Василины были не в ее пользу. Капитан не ожидал нападения. Даже кобура его пистолета была застегнута. Значит, преступник появился внезапно, возможно, поджидал его здесь. А точнее, человек, вхожий в этот дом, мог оказаться здесь ночью. Таким человеком мог быть прежде всего любовник Василины. Поэтому майор и задержал Василину, водворил ее в камеру.

В кабинете майора ждали. Федорчук сидел, откинувшись на диване, с болезненной гримасой на продолговатом лице, прижимал рукой левый бок. Когда вошел Харченко, он ровно сел, но не поднялся. Доложил за обоих Иванов:

— Задержали. Обошлось ничего, но могло быть хуже, — кивнул головой на Федорчука.

— Ты ранен? — Харченко присел рядом на диван.

— Ножом, падлюка, тесанул. Думаю, задержу, а он с ножом. Хорошо, что я отскочил. Мог бы в живот, настоящая финка.

— Не финка, а нож, что кабанов колют, — поправил Иванов.

— Ну, нож, такой полуметровый. Отскочил я от него, боль в боку страшная, вскинул автомат и… выстрелил под ноги, приказал лечь. Хотя и бандит, но человек же! — закончил Федорчук.

— Ишь ты какой деликатный! Эта деликатность могла тебе жизни стоить. Надо в больницу, наверное, — сказал Харченко.

— Перевязку сделали.

— Ну, докладывай!

— Товарищ майор, сначала расскажите, что же случилось с Фроловым, — перебил Иванов.

— Убили Фролова. Напасть какая-то! Сколько спокойно жили — и сразу на тебе: Фролов мертв, а Федорчуку бок продырявили, — Харченко поднялся, зашагал по кабинету. — О Фролове потом. Его уже не вернешь. Докладывайте о своих свинокрадах!

В окна уже просеивался рассвет. Небо прояснилось, звезды потускнели, поблекла и лампочка на столбе во дворе. Приближалось утро.

Иванов заговорил:

— В засаде ждали появления. После двух часов ночи появились двое — и сразу к двери. Один стал ломиком срывать запоры, другой палкой доставал лампочку, пытался ее разбить. Мы с Федорчуком к ним: «Стой!» Один остался на месте, другой убежал. За ним погнался Федорчук. Старик вилы к груди задержанного, а он взмолился: «Братцы, сдаюсь, простите!» Из темноты слышу: «Ой!..» И очередь из автомата… Приказал старику сторожить задержанного, а сам бросился на помощь Федорчуку. Прибегаю, а они оба лежат. Федорчук держится за бок, наставил на неизвестного автомат, тот уткнул лицо в землю, вытянул руки. Вот так и задержали. Привезли на их автомашине, оставили они ее на окраине села. Один, тот, что у дверей задержан, оказался нашим старым знакомым, конокрадом из Петровки. Мы его лет пять назад за кражу лошадей под суд отдали. Отсидел четыре года — и вот на свиньях попался. Другой — молодой шофер из города. Краденых свиней они резали, мясо продавали на рынке в городе. Все рассказывают…

— Доложите прокурору, оформите их арест и передайте дело следователю. Сами переключайтесь на расследование убийства автоинспектора. Федорчука отвезти в больницу.

«За что же, люди добрые, в чем же я виновата?» — простонала Василина. Ноги ее подкосились, и она медленно опустилась, села на холодный деревянный пол. Только теперь, переступив порог камеры, Василина по-настоящему поняла безвыходность своего положения. Дома, когда ее допрашивали, когда объявили о задержании, даже в машине по дороге в милицию у нее теплилось в сознании: авось разберутся, домой отпустят.

Но ничего этого не случилось. За ее спиной громыхнул ржавый железный засов, она вздрогнула. Постепенно глаза ее привыкли к темноте. В трех шагах от себя она разглядела дощаные нары, у самого потолка маленькое окошко. Её окружали серые стены. Она прилегла на нары. «При чем же здесь я? Ведь мне тоже больно за гибель любимого человека!»

Василине было под сорок. Родители ее рано умерли, и она уже без них выходила замуж. Первый муж еще не успел перевезти к ней свое барахлишко, как, будучи пьяным, попал под трактор и погиб. Второй муж был из рабочих, которые газовую трассу прокладывали. Окончились работы, и он уехал. Больше она и не выходила замуж. Остался на душе тяжелый груз неудачных замужеств. Появилось и недоверие к мужчинам. Так и жила она одна.

Встреча с милицейским капитаном породила в ее душе нежные чувства. И хотя никогда об этом ему не говорила, знала, что он имеет семью, но всегда его ждала, каждый его приход был для нее праздником.

Старший лейтенант Иванов отличался четкой исполнительностью. При докладе начальству он имел свое твердое мнение по обсуждавшемуся вопросу.

Иванов с такими подробностями характеризовал каждого из «хахалей» Василины, что майор не выдержал, прервал его:

— Зачем мне все это? Ты мне доложи, есть ли среди них такой, который способен убить своего соперника? — Он поднялся из-за стола, подошел к лейтенанту, взял его за плечо. — Ты понял, что нас должно интересовать?

— Ну как же, товарищ майор, без знания деталей прийти к какому-то выводу? — удивленно поднял голову Иванов.

— Знай для себя. А я не хочу всего знать. Интимная жизнь людей прикрыта особой тайной и, если нам иногда и приходится в интересах раскрытия преступления в нее вникать, то только в тех допустимых рамках, без чего нам никак нельзя обойтись. Одинокая женщина, конечно же, не святая. Однако давай рассматривать ее поведение только с позиций следствия, и не больше!

Иванов перевернул страницы своих небрежных записей, глубоко вздохнул.

— Где кто из «хахалей» был в вечер убийства, проверил тщательно. Ни один из них у дома Василины в момент убийства Фролова не был.

— Вот это уже профессиональный разговор. — Майор снова сел в свое кресло за столом. — А теперь скажи: кто-нибудь вообще был в доме Василины перед убийством?

— Нет, никого не было. Она ждала Фролова… — Старший лейтенант откинулся на стуле. — Это точно, товарищ майор, никого не было.

— А недопитая водка, недоеденный огурец, а окурок, ногой подвинутый под стул! Помните, деталь в поведении Василины явно подозрительная!..

— Нет ничего там подозрительного. Фролов был у нее утром. Она угощала его завтраком и договорились, что он ночью после службы еще заедет к ней. Поэтому она его ждала. Окурок брошен Фроловым: это подтвердил эксперт, а недопитая водка давно стоит, утром Фролов не пил.

— Зачем же я тогда задержал Василину? — сказал майор, прикуривая сигарету.

— Тогда ночью, в той ситуации, может быть, задержание и было оправданным. Теперь же…

— Надо немедленно ее освободить! Я с ней сегодня беседовал. У меня сложилось такое же впечатление, но ждал твоего доклада, чтобы себя перепроверить, — перебил майор докладчика. — Прошло три дня. Пока прокурор не предъявил претензии, освободи ее, и немедленно…

Фролова похоронили со всеми почестями. Были и речи. Друзья по работе страстно клеймили «темные тени преступников, оборвавших жизнь капитана», клялись найти их и покарать со всей строгостью закона. Начальник райотдела не выступал на траурном митинге у могилы, он стоял молча у изголовья, всматривался в мертвое лицо своего сотрудника, тоже думал о необходимости розыска человека, совершившего такое страшное преступление.

«Какое нужно иметь окаменевшее сердце, насколько надо очерстветь душой, чтобы решиться на убийство! — думал он. — Откуда же взялся такой изувер в районе? Где он сейчас? Притаился, как зверь в берлоге, или настолько обнаглел, что где-то здесь вблизи смотрит на результаты своего подлого поступка?» Майор временами бросал взгляд на жену Фролова: она уже обессилела от слез, только вздрагивали ее плечи.

Над раскрытием совершенного преступления работали все сотрудники райотдела милиции, работали с большим напряжением.

— Здесь уже мы должны руководствоваться не только своим служебным долгом, а еще и нашей святой обязанностью перед памятью о погибшем друге… Включить все наши возможности, проявить оперативную смекалку, ум и доставить мне сюда, в кабинет, преступника, — требовал майор.

И сотрудники действительно делали все возможное, не считаясь со временем, без сна и отдыха отрабатывали одну за другой версии, тщательно проверяли всех, на кого падало малейшее подозрение, но найти пли хотя бы остановиться на человеке, которого можно было основательно подозревать в убийстве, они не могли.

Прошло три месяца, а в руках милиции оставались только те безмолвные свидетели преступления, которые появились в начале следствия. На месте убийства сделан слепок следа с причудливыми рисунками подошвы. Во всяком случае вначале так это выглядело. А когда проверили, подошва оказалась обычной, массового производства, и обувь с таким рисунком подошвы продавалась во многих магазинах района. Слепок следа лежал на окне в кабинете майора, и он не придавал ему больше особого значения. «Вряд ли эта вещица может стать свидетелем обвинения. Слишком много у нее родственниц», — думал майор.

Чаще обращался он к трем кусочкам круглого металла, изъятым из груди Фролова. Две обычные охотничьи дробины, правда, из тех зарядов, что охотники применяют на копытных животных. Третья дробина кустарного производства, искусственной обкатки, с угловатыми боками, достигающая размеров большой горошины. Она-то больше всего и заинтересовала майора. На зверя такая дробь не употребляется, значит, преступник изготовил ее специально для человека. Это обстоятельство наводило майора на мысль о том, что проверка всех водителей автомашин, которых когда-либо наказывал Фролов за нарушение правил движения или отбирал у них права, проведена напрасно. Любой, даже не в меру нервный, обидчивый человек вряд ли готовил бы для расправы со своим обидчиком специальную дробь. Готовил заряд на человека только уже закоренелый преступник, который знал, что рано или поздно ему придется столкнуться с опасностью для себя и заметать следы даже ценой убийства свидетеля.

Такой вывод подтверждался и наличием у преступника обреза. Лейтенант видел его. Над его головой блеснуло что-то короткое, похожее на нож. В его памяти сохранилось, что конец не рассмотренного им оружия был круглый и с одним отверстием. Это и дало основания сделать вывод, что преступник был вооружен обрезом одноствольного охотничьего ружья. При наличии двух стволов после выстрела в Фролова он, безусловно, еще стрелял бы в милиционера, сидящего в коляске мотоцикла. Но он только пригрозил, ограничился психологической атакой, так как стрелять уже было нечем, а для перезарядки не было времени. «Нет, не современного донжуана, не мелочного, случайного мстителя, а человека с устойчивыми преступными наклонностями надо нам искать», — сделал для себя вывод майор.

Но одно дело сделать какой-то, даже правильный вывод, другое — найти преступника. Такого закоренелого преступника в районе не было. Майор уже был почти в этом уверен. «А где-то же он есть! Какие же меры поиска еще намечать?» — думал майор.

В это утро он никого не принимал. Знал, все равно ничего дельного сотрудники не доложат. На столе лежала почта. Ее оставила секретарь отдела. Сегодня майор нарушил обычный порядок, к почте не прикоснулся, ходил по кабинету, только временами бросал взгляд на потертую синюю папку. Как ни напрягался, ничего реального для дальнейшей работы по розыску убийцы не придумал. Сел в кресло, открыл папку с почтой и начал читать первый, лежавший сверху документ. В нем сообщалось, что в Заозерном районе арестован вор, у которого при обыске в квартире изъят охотничий обрез и три пары часов, похищенные им в магазине села Лозового. Из соседнего района просили установить в селе Лозовом личность девушки «в белой блузке в горошек, с длинной косой», которая угощала у колодца водой проезжего велосипедиста. При этом указывалась дата и время дня, когда велосипедист подъехал к колодцу.

«Допрос ее вызывается необходимостью закрепления доказательств, что преступник до кражи выезжал на велосипеде в это село для изучения состояния охраны магазина». Это обстоятельство и привлекло особое внимание майора: «Черт возьми, какое стечение обстоятельств: и велосипед, и обрез, еще бы следы!» Майор приподнялся с места, нажал кнопку звонка в приемную и одновременно взял трубку телефона:

— Срочно соедините с начальником милиции Заозерного. — И тут же обратился к вошедшей секретарше: — Лида, найди приостановленное уголовное дело о нераскрытой краже из магазина в селе Лозовом. Года два назад это было… — Алло! Алло! Зиновий Петрович, это ты, здравствуй, дорогой!.. Интересуюсь твоим магазинным вором. Да! Да! Расскажи мне о нем… — В кабинет вошел лейтенант Иванов с делом в руках, остановился у порога, наблюдая за оживленным лицом майора. — А обрез одноствольный? А заряды, заряды какие?.. Смешанная дробь: обычная и самодельная, большая. Скажи еще: на кражи он ездил на велосипеде?.. Если бы еще у него были и кеды, след подошвы! Что? При обыске изъяли много разной обуви? А кеды есть?.. Ну, спасибо, дорогой, еду к тебе, сейчас. До встречи!.. — Майор положил трубку и обернулся к Иванову. — Ты понял?

— Все вроде вяжется, только причины, мотивов убийства не вижу. — Иванов подошел к столу.

— Мотивы, говоришь. А если мы слишком усложнили версии? Не забывай, рядом с домом Василины магазин. Улавливаешь?

Магазин… Арестован вор магазинный, и все известные атрибуты преступления налицо. Так не в этом ли узелке развязка дела?.. Давай мне запрашиваемые материалы, сам повезу, заодно и с преступником поработаю…

Только майор выехал со двора, как лейтенант Кравченко и старший лейтенант Иванов сели на мотоцикл и помчались к месту трагической гибели Фролова. Только теперь их уже интересовал не дом Василины Федун, а сельский магазин, расположенный невдалеке.

С тыльной стороны магазин буйно зарос кустарником. Побеги вербы, кусты лозы. В нем-то, в этом кустарнике, сотрудники милиции и обнаружили улики. У стены магазина натоптан след такой же, как и во дворе Василины. Здесь же лежала лопата. С очевидностью все свидетельствовало о том, что преступник пытался совершить подкоп под магазин и через пол проникнуть в него. Только начал он осуществлять задуманное, как появилась милиция на мотоцикле…

— Пусть уже я из ГАИ, ты же розыскник, оперативный работник, почему же тогда не додумался осмотреть местность вокруг магазина?.. Теряете вы свою профессию, не на чем вам квалифицироваться, за год одно убийство, — упрекал Кравченко Иванова.

— Так точно, как и ты: бежал же отсюда и только в райотделе вспомнил, что имеешь при себе пистолет! Что, забыл? И в уголовном розыске такие заскоки бывают.

— Почему? Почему? Это ясней ясного. Все бросились любовников Василины считать, — съязвил лейтенант.

— И то правда. Казалось, все слишком ясно. А в нашем деле нельзя поддаваться первому впечатлению. Говорят же: век живи — век учись…

…Харченко встретили молча. Он переступил порог своего кабинета и остановился в недоумении. Все его работники стояли, настороженно смотрели ему в лицо. Майор прошел к столу, бросил на него свою папку, еще раз окинул всех взглядом, сказал:

— Ждете? Ну, что же, скажу! Ошибок мы наделали в построении версий. Спасибо, соседи помогли. Убийца арестован. А выглядит все очень просто. Вор пытался проникнуть в магазин через подкоп, ранее изучил, что полы трухлявые. Только начал задуманное дело, а тут милиция на мотоцикле появилась. А дальше все, как в той поговорке: у страха глаза велики. Он же не знал, что капитан Фролов приехал по делам сердечным, а подумал, что его ловят, и решил проскользнуть незамеченным, устремился в ближайший двор, а тут милиция. «Окружили», — промелькнула у него мысль, и бросился напролом. Выстрелил Фролову в грудь, пригрозил Кравченко, и был таков…

Василий Захарович

— Можно войти? — спросил лейтенант Корчак, неуверенно переступив порог кабинета начальника линейного отдела милиции.

Ответа не последовало. Сидевший за столом пожилой плечистый человек не шевельнулся. Низко опущенная его голова слегка поблескивала в электрическом свете широкой лысиной, мохнатые с проседью брови круто сошлись на переносице, широкий лоб был испещрен густыми морщинами, глаза через толстые стекла очков внимательно всматривались в лежавшую на столе газету. Правая рука нервно орудовала красным карандашом, и на газете появлялись жирные линии; левая ладонь поддерживала подбородок, во рту тлела сигарета.

— Товарищ полковник, я к вам… — снова повторил лейтенант, переминаясь с ноги на ногу и потирая указательным пальцем пушок на остром подбородке.

— А, ко мне? Ну, садись, пожалуйста, — произнес полковник, все еще не отрывая от газеты глаз.

— Снова кража из вагона… Разрешите доложить?

— На сортировке?

— Именно на сортировке вагонов. А вы уже знаете?

— Мне звонили из конторы товарной станции… Почему так плохо ведутся поиски преступника? Ведь это уже третий случай.

— Все возможное я предпринимаю, но…

— Что еще за «но»? — Полковник поднял глаза.

— Вы чем-то расстроены, товарищ полковник? Что-то случилось? — удивленно спросил лейтенант.

— Ничего особенного. На вот, читай. — Полковник подвинул газету, а сам поднялся из кресла и зашагал по кабинету.

— «Трудовая жизнь»… Это же газета осужденных, — сказал лейтенант, углубляясь в чтение. В кабинете стало тихо, только слышались шаги полковника по ковровой дорожке да временами глубоко вздыхал лейтенант.

«Вором я, конечно, не родился. Мой отец был трудолюбивым и добрым человеком. Великим тружеником, душевным человеком была и моя мать. Родители старались, чтобы все мы, трое сыновей, были образованными и порядочными людьми. Два старших моих брата получили высшее образование, стали такими, какими хотели видеть нас отец и мать. Но я не оправдал их надежд. С трудом окончив семилетку, устроился на хорошую работу — стал контролером железнодорожных пассажирских поездов. К этому времени я уже приобщился к спиртному, имел стремление хорошо одеваться, поэтому зарплаты показалось мне мало.

В скором времени встретился с одним весельчаком по кличке Буряк. За небольшую плату разрешал ставить чемодан в мое служебное купе. Буряк и его друзья давали мне за эту услугу по 20–25 рублей. Потом я узнал, что чемоданы эти они воровали у пассажиров, но отступать было поздно: фактически уже стал их сообщником.

Как и следовало ожидать, настал первый провал и первый суд. Осознать бы ошибки молодости и на этом завязать — оставить свое позорное ремесло. Но не тут-то было. После отбытия наказания меня снова разыскали старые компаньоны по воровству. Пошли выпивки, кутежи, и таким путем я тесно сблизился с закоренелыми преступниками. Вскоре снова провал и снова тюрьма. Мне показалось, что назначили слишком длинный срок, поэтому решил бежать. Меня, конечно, поймали и дали еще довесок. А дальше уже вся жизнь пошла в преступлениях. И так все прошедшие тридцать лет.

В войну был приговорен к расстрелу, уже прощался с жизнью, по меня снова помиловали — высшую меру заменили 25 годами. Так все время я и сидел в тюрьмах. И только теперь все понял. Очень сожалею, хочется кричать, землю есть, но уже ничего не вернешь. Жизнь исковеркана. Как жалко, что так поздно пришло ко мне прозрение…»

— Исповедь… А почему это она вас так волнует, товарищ полковник?

— Навеяла она мне воспоминания о молодости. В твоем возрасте, еще до войны, работал я оперуполномоченным уголовного розыска линейной милиции. Тогда и встретился вот с этим Шкагурой. Был он тогда еще совсем молод, мой ровесник. Ходил всегда аккуратно одетый, подтянутый, и, когда его арестовали, я даже испытывал душевную боль, переживал за него: хорошего, мол, парня, из трудовой семьи, и вдруг арестовали. Тогда я и подумать не мог, что такой вроде бы порядочный хлопец станет профессиональным преступником… Знаешь, хочу встретиться с ним и поговорить. Наверное, он уже забыл наш разговор, а я помню. Может быть, потому, что в уголовном розыске это было мое первое серьезное дело. Помню и слова его: «Клянусь, больше не буду! Бес попутал. Ей-богу, не буду»… И я ему поверил, очень не хотелось отдавать его под суд, но группа… Он уже был основательно втянут в полосу преступлений. Мой тогдашний начальник, старый чекист из луганских рабочих, упрекал меня: «Неужели не видишь: на нем пробы ставить негде! Подлец он был, подлецом и останется. Присмотрись, какой у него взгляд! А физиономия! Прислушайся к его словам: одна фальшь — и ничего путного». Признаюсь, не внял я тогда этим словам начальника. Со школьной скамьи, с комсомольских лет пробуждали во мне веру в человека, поэтому и мысли в голове были такие, что, мол, вот немного повозимся и воспитаем из него человека что надо. А оказалось… Только теперь, через 30 лет, я убедился в правильности сказанных тогда чекистом слов. Какое у него было чутье на правду…

— Возможно, и вся эта писанина — фальшь?

— Не думаю. Теперь он написал то, что выстрадал, прочувствовал и осознал. Жизнь его ведь в самом корне сломлена. Вошел в года, оглянулся, а вокруг пустота. Вернуться бы, пойти по чистой дороге, но годы-то уже на исходе. Вот и взвыл…

— А ну докладывай о ней. Да подробней!

Полковник сел в кресло, закурил.

— Так что там у тебя с этими кражами?

— Первый случай произошел в марте. На сортировке была сорвана пломба с вагона и похищено шесть одеял. Через два месяца на тех же путях снова сорвана пломба с вагона и похищено ткани вельвета до 300 метров. А спустя полгода похищен ящик импортной обуви…

— И все в одном месте, на одних путях? — спросил полковник.

— В этом-то и весь фокус.

— И никак не нападете на след преступника?

— Понимаете, Василий Захарович, вроде бы и все делаю как положено, а результаты… — Впервые лейтенант назвал своего начальника по имени-отчеству; простота полковника в обращении с сотрудниками, спокойный, задушевный тон в разговоре располагали к этому.