Восхождение: Проза

…Лошаденку ему дали, можно сказать, никудышную: низкорослую, с отвислым животом, клешнятыми, разъезжающимися ногами. В молодости она, может быть, и умела резво бегать, сейчас же тяжело трусила по зимней лесной дороге, недовольно фыркая, кося влажным фиолетовым глазом на возницу, при этом селезенка ее гулко екала, и Сетрякову чудилось, что, вытяни он кобылу посильнее, селезенка и вовсе оборвется. Поэтому он погонял свое тягло вожжами, чмокал губами, покрикивал, испытывая во всех своих действиях неописуемое блаженство от небыстрой, но вполне сносной езды. Он был сейчас на целых три дня хозяином и этой лошади, и крепких еще саней. Эх, оставили бы ему и то и другое, ведь на рисковое же согласился дело! А что, разве не заслужил? Добровольно в банду пошел, в разведку ехать согласился… И вернулся бы он к Матрене при лошади и санях, у старухи бы глаза на лоб вылезли… Но-о, милаха-а!..

Зуда ехал лесом, по-над Доном; лес стоял снежный, безмолвный. Сетряков с опаской оглядывался по сторонам, замечая и волчьи, и заячьи следы, упавшую отчего-то березку, сгнившую на корню ель… Думал о том, что хорошо бы, правда, получить в награду за разведку эту кобылу и сани. Кобыла, понятное дело, не первой молодости, но он бы поухаживал за ней, подкормил, подлечил. Вон, рана на крупе. Это ж ее били, подлюки, чем попадя, аж кожу снесли. Конечно, лошадь не строевая, обозная, грабанули ее у кого-то при случае, скорее всего, в какой-нибудь коммуне, чужая она им, лупи что есть мочи — не жалко.

Дед затпрукал, спрыгнул с саней, долго разглядывал затянувшуюся уже рану, приложил к ней ладонь, и лошадь вздрогнула, повернула к нему заиндевевшую морду. Он обошел ее кругом, подтянул чересседельник, проверил хомут…

Сетряков вдруг почувствовал, что кто-то стоит за его спиной, обернулся. Румяный, разгоряченный, видно, ходьбой парень в потертой солдатской шинели спокойно стоял перед ним, смотрел на его лошадь чистыми васильковыми глазами, улыбался приветливо.

— Здорово, дед!

— Здоров, здоров!.. — Сетряков отступил на шаг. Напугал, черт! И откуда взялся? Никого же не было на дороге.

— Куда путь держишь? — спросил парень.

— А ты?

— Я-то?.. Я далеко. — Парень махнул рукой в неопределенном направлении. — Домой, после ранения. Воевал в Крыму, полгода почти в госпитале валялся. Теперь, вот, к мамане двигаю — списали подчистую.

— Не нашенский ты, — сказал Сетряков. — Не из хохлов.

— Не из хохлов, — охотно согласился парень и предложил: — Давай посидим, дед, покурим, а? А то я с ногой своей… шкандыбал, шкандыбал…

Они сели на сани, закурили.

— В Гороховку, что ли? — снова спросил парень.

— В нее самую. — Сетряков увел глаза. — Одежонку кой-какую поменять на хлиб. Сала, вон, бабка моя шмат дала. Зерна нэма, мил человек, баба моя с голодухи помирает.

— Из Калитвы сам?

— Оттуда.

— Я слыхал, бунтуют у вас?

— Дак… малость есть. Повстанцы, стал быть. Народ, вишь, обиделся на власть-то, хлиб отымают… Забунтуешь тут.

— М-да-а… Сам-то какой линии держишься? Тоже в банде?

— Да какая там банда, милок? Глаза не бачуть, ноги не держуть… Баба и та с печи прогнала: храпишь, каже, да… стыдно и казать. А линия… Яка тут может быть линия? Выжить бы. А шо красные, шо белые — один черт.

Парень вздохнул, бросил в снег окурок.

— Жаль. Советская власть за вас, бедняков да середняков, горой стоит, а ты… И кровь мы за вас в гражданскую лили…

Сетряков неожиданно для себя вскипел:

— Шо ты жалкуешь на словах?! Раз ты грамотный да смелый тут, в лесу, скажи: яка крестьянину власть нужна? Шоб справедлива була и защитница?

— Советская, — ровно сказал парень и хорошо улыбнулся. — Больше ему никакой власти не надо. Я и сам, дед, из крестьян, и воевал за нее…

— Может, и так… — Зуда в раздумье почесал затылок кнутовищем, спросил ласково: — Тебя как зовут-то?

— Меня?.. Павел. — Парень думал о чем-то. Встал с саней, отряхнул с шинели табачные крошки. Убрал кисет и сложенную газетку в дорожный сидор, закинул его за плечи.

— Ну что, дед, пока. Как это у вас, хохлов, говорится: до побачення, да?

— До побачення, — подтвердил Зуда. Он пожал протянутую ему руку, ощутив в пальцах Павла недюжинную силу.

— Дак ты в Калитву нашу, чи шо? — спросил он как бы между прочим.

— Нет, зачем?! — парень отрицательно покачал головой, и пшеничный чуб выполз из-под папахи. — Мне, дед, на железную дорогу надо.

«Брешешь ты, Павло, или как там тебя, — подумал Сетряков. — Тут до железной дороги два дня тилипать. И Калитву ты нашу никак не минуешь…»

Богдан Пархатый, помучившись часа два с какой-то штабной бумагой, позвал Вереникину.

— Ты, Катерина Кузьминишна, подмогнула бы мне приказ написать, а?

— А что за приказ? — спросила Катя.

— Ну, надо написать, мол, переживаем тяжелое время, встали на борьбу с коммунистами, которые для нас уготовили голодную смерть… Вот. Ну, бойцы чтоб наши гарно несли службу на постах, не пьянствовали и не отвлекались на баб. А также почитали своих командиров. Все лошади, напиши, мобилизуются, отбитое в набегах добро чтоб не тянули по домам, а сдавали в штаб. Или там в хозяйственную часть для хранения. Ну, шо-сь в таком духе и сочиняй. И укажи, мол, кто не будет слухать командиров, то такие будут наказываться по законам военного времени со всей строгостью…

Богдан походил по чисто вымытым половицам штабной хаты, покрутил рукой возле головы.

— Тут крутыться, а сказать, як та собака, не можу. А ты грамотная, у тэбэ получится.

— Я поняла, напишу, — сказала Катя и села за работу.

Скоро она подала исписанные листки Пархатому.

— Ну вот, и я так думав, — согласно кивал Пархатый, заглядывая на страницы через Катино плечо. — Ты вот что, Кузьминишна. Паняй сейчас с этим приказом на Новую Мельницу. Нехай там Нутряков ее глянет. Согласуй, поняла? Заодно и проветрись — засиделась. Грицько проводит тебя.

«Не доверяет», — мелькнула у Кати мысль.

— А вечерком, мабуть, зайду до тэбэ, потолкуем, — осклабился Пархатый. — Что-то я на свадьбе тогда перебрав… Ну да ладно, поезжайте.

Нутряков, к которому Катя обратилась с приказом и показала ему листки, раздраженно отмахнулся:

— Погодите вы с этими писульками, есть дела поважнее!.. Погуляйте, Катерина Кузьминишна, потом, потом!..

Катя пожала плечами, сказала Грицьку, чтоб дожидался ее во дворе и никуда не отлучался, задерживаться она здесь, на Новой Мельнице, не намерена; сама же, выбрав момент, пошла к Лиде. Лида стояла у окна, с тоской смотрела на заснеженный огород, копешку сена на нем, играющих возле него щенят. Она не повернула головы, когда Катя вошла, вообще, казалось, не слышала и не видела ничего, что происходило в этом ненавистном ей доме.

— Здравствуй, Лидуша! — Катя обняла ее за плечи, и Лида от неожиданности вздрогнула.

— Ой, Катя. Ты меня напугала… Здравствуй! Откуда ты взялась?

Лида засуетилась, подвинула Кате стул, пригласила сесть. Что-то было в поведении Соболевой новое, настораживающее, и Катя как можно мягче спросила — не случилось ли чего?

Лида заплакала.

— Дай мне наган, Катя, — попросила она сдавленным голосом. — Я этого Колесникова… ночью бы, когда он явится ко мне. А там пусть что хотят делают, все равно уж…

Катя села рядом с девушкой, гладила ее вздрагивающую спину, успокаивала.

— Потерпи, Лидуша, потерпи. Им недолго осталось… О тебе знают, как только представится первая возможность…

За дверью что-то упало, и обе они примолкли, насторожились. Катя говорила теперь вполголоса, почти шепотом:

— Лидуша, новое что-нибудь узнала?

— Ой, Катя! Что я наделала!

— Что?

— Я документы у них стащила…

— Какие документы?

— А там списки полков, карты какие-то… Я в горницу как-то зашла, а они лежат на столе. Ну я и…

— Куда ты их дела?

— А вон они, в трубе, — Лида кивнула на вентиляционные отверстия в стене над грубкой. — Нутряков весь дом с Сашкой Конотопцевым обыскал… Филимона избили. Он, дурак, сказал, что «якими-то бумагами печку растопляв…».

Девушки рассмеялись, представив глупую рожу Стругова.

— Давай их сюда, — сказала Катя и подошла к двери, приоткрыла ее — не подслушивал ли кто?

— Ой, Катя… — Лида сделала неуверенный шаг к тайнику. — Убьют же, если найдут…

— Быстрее! Ну!..

Павел Карандеев, шедший в Старую Калитву со спецзаданием — уничтожить Колесникова, — тоже заподозрил встретившегося ему старика. Более того, он убедился, что перед ним не просто калитвянский крестьянин, а член банды, пусть и не активный, насильно исполняющий чью-то волю, но на данный момент это значения особого не имело. Дедок выдал себя многим — путался в ответах, весь был насторожен, пуглив. Конечно, встреча с незнакомым человеком на глухой лесной дороге отчасти оправдывает его настороженность, но было в поведении старика и нечто большее, чем простая человеческая пугливость… Но не возвращаться же в Гороховку!

Углубившись в лес, Павел сошел с дороги, круто взял вправо — надо обойти Калитву с севера, прийти в нее ночью. Дом Степана Родионова стоял в одном из проулков слободы крайним к глубокому оврагу, из него легко было проникнуть на подворье, а оттуда — в избу. Хорошо бы, не подняли брех собаки: поднимется переполох по всей слободе, может примчаться конный бандитский патруль. В Старой Калитве стоит целый повстанческий полк, весь его могут поднять по тревоге…

Павел никогда не был до этого в Калитве, не знал Степана Родионова, середняка, сочувствующего Советской власти, как не знал и о том, что Степана уже нет в живых: три дня назад его зарубили по приказу Колесникова — Родионов наотрез отказался убивать взятого в плен милиционера. Скорее всего, его заподозрили: Степан был связным, мог допустить ошибку, не поосторожничал, нарушил правила конспирации. Но еще во вторник, ночью, он приходил в Гороховку, передал по цепочке сведения, добытые Вереникиной, сказал, что банды усиленно готовятся к новым боям, вооружаются, ведут агитацию в дальних хуторах, словом и силой пополняют свои ряды. Сказал еще о том, что Колесников почти ежедневно бывает в Старой Калитве, в штабной избе иногда и ночует после очередной зверской пьянки. Наумович, выполняя приказ Алексеевского, послал Карандеева именно к Родионову — на месте им двоим надлежало устроить засаду: или проникнуть к штабному дому, или использовать любую другую возможность метнуть в главаря ручную бомбу, застрелить его из нагана… Задание было смертельно опасным, это хорошо понимали все, и Наумович честно сказал Павлу: боишься — не ходи. Но Павел лишь улыбнулся васильковыми глазами, ответил, мол, Катя, девушка, не побоялась пойти в логово, на виду там у всех, а обо мне и речи быть не может — несколько дней посидеть тайно в Старой Калитве, подождать удобного случая… Конечно, он упрощал дело сознательно, риск был велик, но живой, действующий Колесников представлял для всей губернии гораздо большую опасность, тут ставилось на карту многое. По старым и примитивным схемам Павел вместе с Наумовичем изучил и крепко запомнил расположение улиц в слободе, надо было хорошо ориентироваться в ней, мысленно десятки раз репетировал операцию, помещая себя то в старом заброшенном сарае у дороги, то на чердаке дома напротив штаба, то в овраге за домом Колесниковых. Любой из этих вариантов был опасным, даже само появление Карандеева в Старой Калитве. И Наумович не раз и не два наказывал Павлу не рисковать попусту, оружие применить лишь в том случае, если будет возможность потом уйти, остаться в живых. Павел соглашался со Станиславом Ивановичем, говорил, что именно так и поступит, понимая в душе, что думать о себе в таких условиях, скорее всего, будет некогда — выполнить бы задание, а там уж — как бог пошлет. Оба они, и Павел, и Наумович, очень надеялись в своих расчетах на помощь Родионова, человек это был проверенный, надежный, местный житель, он и Колесникова хорошо знал — словом, участие в операции Степана значительно облегчало задачу Павла, пусть бы ему пришлось просидеть в Старой Калитве и две недели…

На стук в окно долго никто не отзывался, хотя Павел чувствовал, что кто-то стоит за занавеской; он взвел курок нагана, постучал снова, три раза, как было условлено. Наконец занавеска дрогнула, показалось испуганное женское лицо и тут же скрылось. «Чего тебе?» — услышал Павел приглушенный стеклом голос. Сказал, тоже негромко, что «ищет товарища своего по фронту, привет привез…» За окном послышались всхлипывания, дверь открылась, высокая худая женщина стала в дверном проеме, в руках ее были вилы. «Степана забили, теперь за мной пришли, да? — в отчаянном плаче вскрикнула она. — Ироды проклятые, душегубы!..»

Павел отпрыгнул в сторону от вил, хотел было сказать, что он не тот, за кого его принимают, что… Но понял сложность своего положения, отбежал за сарай, притаился. Итак, Степана нет, укрыться у него он не может. Признаться его жене, попросить о помощи… Нет, он не имеет права рисковать, втягивать женщину и ее детей в опаснейшее дело. Надо уходить…

Остаток ночи он провел в стоге соломы, в поле. Когда рассвело, внимательно наблюдал весь день за жизнью слободы: по Старой Калитве носились всадники, слышались какие-то команды, раза два прогремели выстрелы. День был тихий, ясный. Ярко светило солнце, из труб поднимались столбы дыма, тянуло жилым, теплым…

Павел мерз, пощипывал хлеб, раздумывал. Решил, что засаду свою устроить надо на дороге между Старой Калитвой и Новой Мельницей, вон в том брошенном сарае, и ждать, ждать…

В сумерках он обошел Старую Калитву по большой дуге: глупо было бы сокращать путь, лезть напрямую. Снег был еще неглубокий, по щиколотку, но он все равно промок — у левого сапога оторвалась подошва. Нога заледенела, дорога казалась нескончаемой, новая пришла ночь, безлунная и холодная, а он все брел и брел по снегу, чутко слушая округу, досадуя на сапог, на Макарчука: Федор клялся, что его сапоги покрепче — надень да надень… Вот и надел.

Повезло ему на третий день, к вечеру.

Павел, освоившийся уже в сарае, хорошо и близко видевший Старую Калитву в широкую щель между бревнами, увидел вдруг группу всадников, выехавшую шагом из слободы. Судя по всему, они были пьяны — горланили что-то несуразное, матерились… Всадников было четверо, один из них, на рослом рыжем жеребце, ехал первым; хорошо уже было видно его угрюмое, неулыбчивое лицо, добротный черный кожушок и серую папаху, белые ножны сабли на боку. «Колесников!» — ожгла Карандеева догадка, и он вскочил на ноги, подбежал к двери сарая, которую еще загодя осмотрел и подготовил: надо теперь лишь толкнуть ее ногой, и она повалится, освободит проем, в который он выскочит с бомбами в руках…

Колесников, ехавший с Безручко и двумя телохранителями, Опрышкой и Струговым, пришпорил вдруг коня, приближался к сараю быстро, хорошей рысью. Павел, с бьющимся сердцем, был наготове, считал метры — ну, ближе, ближе. Жаль, что Колесников оторвался от своих спутников, — бомба достала бы и других, но делать было нечего. Он откроет по ним огонь из нагана, на его стороне неожиданность, внезапность нападения, надвигающиеся сумерки… Будь что будет! Такой случай может ему больше не представиться.

Прибавили ходу и Безручко с охранниками, у самого сарая эти трое почти догнали Колесникова, как вдруг из сарая выскочил какой-то человек, молчком метнул что-то под ноги коня, и тут же раздался оглушительный взрыв, за ним другой… Конь под Колесниковым испуганно заржал и грохнулся на скользкую санную дорогу, ударился вместе с ним о землю и Колесников, а человек из сарая открыл огонь по ним, его спутникам…

Безручко, увидев упавшего Колесникова, тут же повернул коня назад, в Старую Калитву. «Я за подмогой, ну!» — грозно крикнул он на увязавшегося следом Стругова, но Филимон сделал вид, что не расслышал начальника политотдела, скакал чуть приотстав, зябко втягивая голову в воротник белого полушубка — сзади гремели выстрелы. Кондрат Опрышко, коня у которого убило второй бомбой, лежал за круглым его, вздымающимся еще животом, бил из обреза по сараю… Оставшись один на один с противником, Опрышко, опытный стрелок, видел, что положение у него не очень завидное, и, не сбеги Филька с головой политотдела, парня этого, в солдатской шинели, они бы давно уже накрыли, хотя у того, конечно, могут быть еще бомбы… Ах черт, метко садит, метко!.. Кондрат охнул от неожиданности — острая боль пронзила правую руку. Опрышко заскулил по-собачьи, стал отползать с боевой своей позиции в ложбинку, за голые сейчас кусты тальника.

Перестал стрелять и парень; Кондрат видел, как метнулась из сарая быстрая тень — парень побежал низом, к заснеженному лугу, беря курс на лозняк и камыш. «Давай, давай, — злорадно думал Опрышко, наблюдая за беглецом, — дальше Новой Калитвы не убегишь, сейчас подскочут Безручко с кем-нибудь, словят как миленького…»

Он для острастки пальнул в сторону луга, с трудом уже различая на нем бегущего человека. Стиснув зубы, поднялся на ноги, оглядывая руку, пошел к Колесникову. «Как же это мы, а? — думал Опрышко виновато. — Командира не сберегли».

Колесников, с разбитым лицом, неподвижно лежал под конем, рука его застыла на эфесе шашки. «Тут стреляли, а он — саблю», — неодобрительно подумал о командире Опрышко и наклонился над Колесниковым, вглядываясь в залитое кровью лицо…

— Кажись, живой! — обрадованно проговорил телохранитель, здоровой рукой поворачивая к себе голову атамана, и Колесников застонал, скрипнул зубами…

Павел, раненный в плечо, намеренно взял направление на лозняк и камыши в пойме Черной Калитвы. Он видел, что двое из всадников поскакали к Старой Калитве, через пятнадцать — двадцать минут они вернутся, и не одни, за ним погонятся, а тот, что остался и стрелял в него, укажет именно сюда, в камыши. Времени мало, очень мало, из раны хлещет кровь, левая рука практически не слушается, придется, в случае погони, сражаться одной рукой. Осталась одна бомба, с десяток патронов… Есть еще союзник — надвигающаяся темнота, на нее-то Павел и рассчитывал больше всего.

По нему больше не стреляли; Павел перешел на шаг, оглянулся. Смутно виднелся сарай (остался в нем сидор с куском хлеба и салом) и сгорбленная человеческая фигура. «От камышей я пойду назад, вокруг Старой Калитвы, к Дону, в лес, — думал Павел, на ходу выдрав клок исподней своей рубахи и приложив тряпицу к ране на плече. — Они, конечно, кинутся сюда, будут искать меня здесь… Пойти надо старой дорогой, на север, там спасение…»

Он сделал, как решил: от камышей повернул под углом вправо, стал огибать слободу с затлевшими уже кое-где огнями, с занявшимся лаем собак, выстрелами. Значит, те двое уже подняли на ноги помощников, значит, его теперь примутся искать… Ну, пусть ищут, пусть. Ночью не много найдешь. А к утру он будет далеко от слободы. Только бы не подвела рана, только бы удалось остановить кровь…

Мокрый, задыхающийся, Павел уходил в снежную ночь, чутко слушая нарастающий справа гул — шел из Старой Калитвы большой отряд конницы. Он знал, что на лугу конница рассыплется цепью, будет прочесывать метр за метром, искать его, полагая, что у него одна дорога, в камыши и лозняк, а он — поищите-ка! — повернул совсем в другую сторону…

По-прежнему мешал идти сапог с оторвавшейся подошвой, казалось, что подошвы совсем уже нет, нога в носке ступает прямо в снег и зачем в таком случае сапог? Саднило плечо, перед глазами пошли желтые, оранжевые круги, быстро одолевала слабость. «Сядь, Паша, отдохни», — услужливо говорил голос внутри, но Павел знал, что не сядет… Но дойдет ли?

— Главное, Колесникова больше нет, — хрипло сказал встречному ветру Карандеев. — А я дойду, дойду-у… Врешь!..

Шел он всю ночь, временами теряя сознание, шатаясь от усталости и боли; шел в огромном пустом мире, и чу́дные вставали перед глазами картины: красной широкой рекой текла по родному Павловску праздничная майская демонстрация, взлетали к голубому небу разноцветные шары, флаги трепетали в руках демонстрантов, одетых во все белое, нарядное, гремели духовые оркестры, и смеялась рядом с ним Катя с сынишкой на руках…

Последнее, что помнит Павел, — две испуганные темные фигуры, мужчины и женщины, робко подошедшие к нему в лесу, санки с хворостом, на которых он лежал вверх лицом, негромкие голоса — его везли куда-то. Женщина называла мужчину Данилой, он ее — мамой. Потом явились откуда-то теплая изба, теплая вода и тугая повязка на плече…

Санки с хворостом и полуживым каким-то человеком Данила Дорошев с матерью притащили в Старую Калитву ранним утром. Тащили огородом, с опаской: парень на санках мог оказаться кем угодно, к тому же ранен, изошел кровью, значит, кто-то стрелял в него или он сам от кого-то отбивался. Словом, заявить о нем Григорию Назарову или тому же Марку́ Гончарову, надо было немедленно, но Дорошевы не сделали этого. Парня раздели у печи, вымыли окровавленное плечо, забинтовали чистой тряпицей. Он тихо стонал, скрипел зубами, был все время в сознании, лишь под самый конец затих и на вопросы не откликался.

Данила — широкоплечий, с вьющимся русым чубом и такой же бородкой, сероглазый и большелобый — курил сейчас у печи, думал. Он знал уже, что Колесникова хотели убить вчера вечером, скорее всего, это и есть тот человек, который кидал в атамана бомбы, а потом стрелял из нагана. По всей слободе рыщут конные, спрашивают — не видал ли кто чужого.

Данила, прихрамывая (у него с детства сломана была нога, срослась неправильно), вернулся к печи, разжег погасшую цигарку.

— А хуже ему станет, мама? — тревожно спросил он. — Чего делать будем?