Как я нажил 500 000 000. Мемуары миллиардера с современными комментариями

Завод же, о котором идет речь, нужно было немедленно восстановить, и, следовательно, пришлось немедленно искать деньги. Гаркнесс был заинтересован в нашем деле, и я ему сказал:

– Пожалуй, мне придется обратиться к тебе за деньгами. Я, правда, не уверен, что это понадобится, но мне показалось, что лучше предупредить тебя заранее.

Он знал положение дел и в долгих разъяснениях не нуждался. Он выслушал мои слова и, будучи немногословным, ответил только:

– All right, John, я дам все что имею!

Вот и все, что он сказал; но я пошел домой свободным от бремени забот. Впоследствии выяснилось, что страховое общество Liverpool, London and Globe Insurance Company выплатило нам всю премию прежде, чем было завершено строительство. Хотя, таким образом, мне и не пришлось воспользоваться деньгами друга, я никогда не забуду благородной манеры, с которой они мне были предложены.

Опыт такого рода, признаю с благодарностью, был для меня не редкостью. Я в ранние годы моей жизни был великим заемщиком, дело мое шло хорошо, быстро развивалось, и банки охотно давали мне деньги. С того момента, когда громадный пожар доставил нам массу проблем, я постоянно изучал положение дел, чтобы знать всегда, сколько денег может нам понадобиться единовременно.

Рокфеллер предпочитал активный отдых. Долгое время его любимым развлечением было катание на лошадях. В Нью-Йорке и в поместье Форест-Хилл близ Кливленда у нефтяного магната были конюшни с подогревом. Утром он запрягал любимого коня по кличке Сэмбрук и рысью скакал из Форест-Хилл в кливлендский офис Standard Oil, преодолевая расстояние в шесть миль. Специальный служитель отводил коня обратно в поместье.

Для нефтяного короля лучшим лекарством от усталости был «час быстрой езды – рысью, аллюром, галопом, как угодно». Это наполняло Джона свежестью и бодростью, после чего он «мог разбирать вечернюю почту».

Рокфеллеру очень нравилось кататься на коньках. Когда он переехал в Нью-Йорк, то оборудовал у себя во дворе большой каток в виде подковы. Здесь с удовольствием катались его дети и друзья. На цокольном этаже дома располагались шкафчики, где гости (а их число доходило до сотни) хранили свои коньки. Вечером при свете электрических ламп во дворе царило веселье. А рано утром прохожие могли наблюдать, как Рокфеллер в пальто и шелковом цилиндре совершает пируэты на льду, перед тем как отправиться на работу.

На склоне лет он увлекся игрой в гольф и построил в своем поместье Покантико-Хиллз настоящую площадку для гольфа с 12 лунками. Тренировал Рокфеллера профессиональный игрок Уильям Такер, живший по соседству.

Во время игры в гольф нефтяной миллиардер предлагал использовать старые мячи всякий раз, когда игроки приближались к воде. Тем, что его партнеры не боятся испортить свои новые мячи, он был явно недоволен. И тихонько ворочал: «Они, должно быть, очень богаты!»

Мы привыкли заблаговременно, до возникновения настоятельной потребности в деньгах, готовить почву для своих финансовых предприятий. Я никогда не был из числа тех, кто, как говорится, откладывает дела в долгий ящик.

Вот еще случай из того же периода, доказывающий, как много друзей было у нас в те времена. Об этом случае я узнал уже значительно позже свершившегося события.

Речь идет о банке, с которым у нас было много дел, и директором которого состоял один из моих друзей, Стильмаль Уитт, человек очень богатый. На одном из заседаний подняли вопрос, что банк предпримет, если нам потребуется еще больше денег. Дабы не сеять сомнений в своем образе мыслей, Уитт потребовал свой денежный ящик и, когда его принесли, сказал, положив руку на него:

«Господа, те молодые люди вернее верного. А если они попросят денег больше, я требую, чтобы банк им выдал всю сумму без рассуждений. Если же вы потребуете большего обеспечения – вот, господа, берите, сколько вам угодно!»

Мы в те времена отправляли керосин большими партиями на судах по морю и по каналам, экономя на перевозке, а для этого требовалось гигантское количество наличных денег, целые капиталы. Мы уже забрали огромную сумму в другом банке, и председатель его меня известил, что его правление получило сведения о громадной ссуде, выданной нам, и желает получить от меня более подробные по этому поводу разъяснения.

Я поблагодарил его за извещение и ответил, что готов дать все объяснения, так как придется, по-видимому, просить у банка еще много денег. Мы получили от банка все, что нам было нужно, а обошлись без объяснения. Боюсь, я слишком много говорю о делах, банках и деньгах. Я ничего не знаю более позорного и жалкого, чем человек, все часы бодрствования посвящающий зарабатыванию денег. Стань я на сорок лет моложе, я, конечно, снова взялся бы за работу, хотя бы потому, что общение с людьми высокого интеллекта, находчивыми и смекалистыми, возбуждает во мне интерес и доставляет особое удовольствие. Но у меня нет недостатка в интересах, способных наполнить мой день, и я надеюсь осуществить немало планов, всю жизнь воодушевлявших меня.

Все дни своей долгой работы, начавшейся с шестнадцатым годом моей жизни и закончившейся к 55 годам, когда я удалился от дел, мне удавалось устроить себе не один час отдыха того или другого рода, чему я обязан помощи своих исключительно талантливых и прилежных сотрудников, принимавших на себя бремя управления нашими предприятиями.

Я удовлетворен количеством и качеством работы, выпавшей в жизни на мою долю. Начав работу бухгалтером, я научился большому уважению к числам и фактам, какими бы незначительными они ни были. Когда дело шло о составлении счета, относившегося к какому-нибудь из прошлых проектов, обычно выбирали меня, у которого было прямо до страсти доходящее увлечение деталями, увлечение, которое впоследствии мне пришлось обуздать.

В холмах Покантико (штат Нью-Йорк) я провел немало часов досуга, вдали от всех, в старом доме с великолепными видами, долгими часами любуясь поразительной живописностью этих картин чудесного Гудзонова озера, – и как раз в то время, когда каждая минута мне должна была быть дорога. Организовав свой бизнес, я стал вовсе не тем, кого называют «прилежным дельцом».

Это определение – «прилежный делец» – невольно напоминает мне одного моего друга из Кливленда, очень трудолюбивого человека. Я часто говорил ему – причем, разумеется, томил его скукой – о своем хобби, ландшафном дизайне, как его называют иные, а я скажу: об искусстве прокладывать дороги, тропинки и т. д.

Этот друг, который был мне близок на протяжении тридцати пяти лет, не нашел бы в своем лексиконе ничего, кроме порицания, для делового человека, убивающего свое время на такие пустяки, которые он считал детской забавой.

В один прекрасный весенний день я предложил ему провести послеобеденное время со мною – предложение необыкновенное и непонятное для предпринимателя тех времен – и полюбоваться чудесными дорогами, ведущими в парк моего имения, давно задуманными и почти законченными. Я пошел даже так далеко, что обещал ему истинное наслаждение.

– Не могу, Джон, – отвечал он, – после обеда у меня важное дело.

– Верю, – сказал я, – но это наверное не доставит тебе столько удовольствия, как вид тех дорог, с громадными деревьями по сторонам.

– Глупости, Джон, оставь меня, пожалуйста. Я говорю, что жду судна с рудой, а наши заводы давно ее ждут, – тут он потер руки от удовольствия. – За все лесные дороги в мире я не упущу случая его увидеть.

Он тогда получал по 120–130 долларов за тонну бессемеровской рельсовой стали, и, если бы его заводы простояли минуту без дела из-за отсутствия руды, он был бы уверен, что прозевал счастье в жизни.

Он же часто тупым взором, с напряженными нервами, смотрел поверх воды, ожидая прихода судна с рудой. Однажды его спросил приятель, видит ли он судно.

– Нет, нет еще, – медленно отвечал тот, – но вот-вот будет видно.

В Кливленде в то время торговля рудой привлекала особенное внимание. Мой бывший работодатель, за 50 лет до этого, получал 4 доллара за тонну при транспортировке руды, а тут представьте себе: человек, в часы досуга занимавшийся прокладкой дорог, транспортируя руду в больших судах по 80 центов за тонну, наживает с этого целое состояние!

Но теперь хочу сказать несколько слов об архитектуре пейзажей – о занятии, которому я посвящал добрую половину досуга.

Наслаждение в прокладывании дорог

Как мой вышеупомянутый старый друг, так, полагаю, и многие другие поразятся моим притязаниям считаться любителем – зодчим пейзажей, хотя и в очень скромных размерах. Полагаю, кто-нибудь слышал, что члены моей семьи специально для меня пригласили знаменитого специалиста в этой области искусства, чтобы быть уверенными в том, что своим дилетантством «я не разорю имения». Задача, которую я перед себой поставил когда-то, была такова: где лучше всего поставить в Покантико-Хиллз новый дом, который я собираюсь строить? Для принятия верного решения я предпринял детальное ознакомление с каждым футом поверхности земли; деревья стали моими старыми друзьями, с видами каждого клочка земли я был отлично знаком. Все это я изучил в совершенстве.

В 1893 году, когда упали цены на землю, Рокфеллер приобрел поместье в Покантико-Хиллз недалеко от Нью-Йорка: 400 акров земли за $168 705. Его поразили своей красотой здешние пейзажи – живописные виды на реку Гудзон. Скупая участок за участком, он постепенно расширил свои владения до 3000 акров.

Здесь, на вершине холма, стоял старый, очень скромный, дом. Рокфеллер не стал его сносить, но перестроил по своему вкусу. Нефтяной король писал в своих «Воспоминаниях», что всегда восторгался этим «старым домом, где прекрасные виды радуют душу и где можно жить просто и спокойно».

Но в 1902 году дом сгорел. Сын Рокфеллера заказал архитекторам проект нового особняка. Родители утвердили проект, но так и не приступили к строительству. Вскоре сын понял, что отец тяготится помпезными размерами будущего дома, но в то же время не хочет причинять неудобства детям и внукам, которым было бы тесно в скромном жилище. И сын предложил переделать проект – построить такой дом, который станет удобным и для хозяев, и для гостей и не превысит приемлемых для родителей размеров. Рокфеллер-старший согласился, «испытав большое облегчение».

Новый дом в георгианском стиле соорудили довольно быстро. Мебель, посуду и произведения искусства приобретали, пользуясь советами лучших консультантов. Молодой Рокфеллер объяснял дизайнерам, что нужна «резиденция настолько простая, что друзья, приезжающие из какого угодно захудалого угла, ощущали бы ее домашний уют. Те же, кто ценил хороший дизайн и изящную обстановку, сказали бы: Как изысканно!»

Такое сочетание простоты и изысканности было достигнуто. Рокфеллер-старший с женой восхищались домом.

Когда знаменитый архитектор предложил свой проект и обозначил направление линий столбиками, я попросил у него разрешения представить свой проект.

За несколько дней я его разработал и притом выполнил так, что дорожки при скрещивании открывали наилучшие виды с вершин холмов, расширявших горизонт, а на заднем плане виднелся речной пейзаж, с холмами, облаками и широко раскинувшейся долиной, венцом всего моего создания. Таким образом, я отметил направление дорожек и, наконец, положение дома своими столбиками.

– Посмотрите, пожалуйста, – сказал я наконец, – и решите сами, какой из двух планов лучше.

То было мгновенье торжества, когда сам «авторитет» признал мой проект лучшим в отношении видов и одобрил место, выбранное мной для дома.

Купив участки земли в Покантико-Хиллз, Рокфеллер сносил старые постройки, убирал неприглядные валуны, преобразовывал неряшливые рощи, разбивал газоны. Он проложил извилистые подъездные пути, построил дорогу в глубоком скальном каньоне. Он возвел каменную стену, чтобы отгородиться от железной дороги. Он проложил широкие просеки и верховые тропы, оборудовал места отдыха с видами на Гудзон, воздвиг наблюдательную вышку.

Поначалу миллиардер заключил контракт на проектирование ландшафта своего имения с известной фирмой «Фредерик Лоу Олмстед», обустроившей в свое время Центральный парк в Нью-Йорке. Но всеже ландшафтные работы в Покантико-Хиллз Рокфеллер возглавил лично, хотя и не отказывался от советов специалистов. Работал он с огромным рвением, до изнеможения, до темноты.

Со временем он стал экспертом в искусстве ландшафтного дизайна. Удивлял специалистов глубиной своих познаний и точностью оценок. «Я думаю перенести этот пригорок, – указывал он на очередной холмик. – Навскидку скажу, что в нем около 650 000 кубических футов земли».

К 1920 году у Рокфеллера в Покантико-Хиллз был один из лучших ботанических садов во всей Америке, в котором росло до десяти тысяч деревьев.

Сколько миль дорог проложил я в то время собственноручно, даже приблизительно не смогу сказать, но работал довольно основательно и за планированием дорог задерживался иной раз до такого позднего времени, что уже темнота мешала дальнейшей работе, даже не было видно сигнальных столбиков и флажков. Известная доля суетности имеется в этих долгих рассказах о прокладывании дорог, но что же? Ведь это, может быть, единственный противовес, уравновешивающий хотя бы отчасти все рассказы о делах, которым отведено так много страниц в моих мемуарах.

Мой метод вести свои дела так отличался от методов предпринимателей того времени, что оставлял мне намного больше свободного времени. Даже когда центральное отделение компании было переведено в Нью-Йорк, я все-таки имел возможность провести большую часть лета на даче в Кливленде, обыкновение, которое я не оставил и теперь. Обычно я приезжал в Нью-Йорк только тогда, когда мое личное присутствие безусловно требовалось, но оставался на постоянной связи с офисом при помощи нашего собственного телеграфа. Так я выигрывал время на занятия другими, интересными мне делами: на прокладывание дорог, посадку и рассадку деревьев, закладывание парков, насаждение лесов и т. д. и т. п.

Из всех дел, развивашихся под нашей рукой, мне кажется, питомники деревьев дали наибольший успех. Я веду строгую отчетность в каждом питомнике и недавно был поражен приростом ценности, которую уже через короткий промежуток времени дают насаждения, если проделать над ними то, что проделали, например, мы: пересадить молодые деревья из графства Вестчестерского в Лэквуд, штат Нью-Джерси. Мы пересаживали деревья – большею частью хвойные и вечнозеленые – тысячами. Если верно припоминаю, мы пересадили более 10 000 штук и затем повысили их ценность своими проектами по улучшению их сортов. Пересаживая деревья из Покантико в наше имение в Лэквуде, мы списываем их со счетов одного имения и вносим на кредит другого по рыночным ценам. Таким образом, мы сами являемся лучшими покупателями у самих себя и зарабатываем маленькое состояние, продавая, например, в имение в Нью-Джерси деревья по 1 доллару 50 центов или по 2 доллара за штуку при стоимости их в Покантико от 5 до 10 центов.

При разведении молодых деревьев, как, впрочем, и в других деловых проектах, чрезвычайно выгодно поставить дело сразу на широкую ногу. Наслаждение выхаживать пересаженные деревья диаметром от 10 до 20 дюймов, а иной раз и толще, было на протяжении многих лет источником моего величайшего удовлетворения и активного интереса. При этом мы обходимся собственными силами, привлекая своих рабочих. И поразительно, какие вольности можно себе позволить в обращении с деревьями, если вы научились этому. Не раз приходилось пересаживать колоссов высотой в 70 футов, а то и 80, и 90 футов. Это уж, верно, не молодые исполины. Мы пробовали пересаживать деревья всех сортов, в том числе и те, о которых специалисты говорят, что их пересаживать невозможно, что они пересадке не поддаются. Самыми смелыми наши опыты были с дикими (конскими) каштанами. Мы выкапывали крупные экземпляры, перевозили их на довольно значительное расстояние, иные даже в цвету (замечу мимоходом – каждый экземпляр не дешевле 20 долларов), и лишь немногие у нас увядали. Благодаря успеху мы становились все смелее и смелее, и порою устраивали дерзкие опыты. Но в работе по определенным планам мы имели почти всегда удовлетворительные результаты.

Если взять в расчет все наши опыты с сотнями деревьев разных сортов и самых разнообразных возрастов по отношению к промежутку времени, в который мы изучили искусство пересадки, то окажется, что общая потеря в этом деле не превышает десяти процентов. Вероятно, она даже ниже, процентов 6–7. Большой этап пересадки деревьев был завершен за один сезон, с потерей трех процентов.

Я готов признать, что у более крупных деревьев рост задерживается года на два, но это не столь существенно, ведь люди немолодые хотят сразу видеть весь эффект своего творчества, а этого можно достичь при помощи современного искусства пересаживания. Для необходимых нам целей мы составляли группы из деревьев хвойных пород и порою целиком засаживали ими склоны холмов. С дубами дело обстояло сложнее, за исключением тех случаев, когда деревья были сравнительно молоды. Мы даже и не пытались пересаживать дубы и лесной орешник в пору, близкую к плодоношению. Очень удачно прошли наши опыты с американскими липами, и мы пересаживали их порою до трех раз, не принося им ни малейшего вреда. Березы часто сбивали нас с толку, но вечнозеленые деревья, за исключением кедров, почти всегда великолепно приживались и хорошо окупались.

Эта любовь к прокладыванию дорог и устройству красивых видов была у меня давней страстью. Помню, что еще мальчиком я очень хотел срубить дерево, которое, как я думал, портит вид из окон нашей столовой. Я хотел его срубить, но остальные члены семьи были против. А матушка со мной согласилась и однажды сказала:

– Знаешь, милый, мы завтракаем в восемь часов, и, если дерево срубить до этого времени, я не думаю, чтобы кто-нибудь особенно протестовал, убедившись в красоте вида, который оно сейчас закрывает!

Так и было сделано.

Искусство давать

Радость давать

Совсем нетрудно подобрать пару-другую фраз о наслаждении давать и об обязанностях по отношению к ближнему. Нетрудно подыскать несколько надоевших до одурения фраз, которыми сумеет отделаться всякий, однажды начавший говорить об «искусстве давать».

С другой стороны, сомневаюсь, что мне удастся пробудить особый интерес к этой великой теме, вспоминая, сколько более талантливых, чем я, авторов потерпели неудачу на этом поприще. И все-таки она мне больше по сердцу, чем описание бизнеса и торговли. Совсем не так просто, как кажется, делая разные пожертвования, придерживаться практической целесообразности и сохранять такое состояние духа, при котором сущность дара исходит от сердца, становится высшей наградой и побуждением к дальнейшим дарам.

Мы, американцы, подошли к такому периоду, когда вправе требовать от наиболее видных своих сограждан больших пожертвований для общества, просить наиболее способных людей посвящать больше своего времени, мыслей и средств общественному благополучию. Я, понятно, не берусь за точное определение того, в чем должна заключаться требуемая мною забота об общем благе. У каждого индивидуума на этот счет свои взгляды. Но, полагаю, всем было бы желательно увидеть наконец реальное выполнение таких масштабных планов.

По моему мнению, ошибочно представление о том, что большие богатства приносят счастье их обладателю. Богачи, как и все прочие, всего лишь люди, и если богатство и доставляет им особое удовлетворение, то оно является следствием счастливой возможности совершать нечто, дающее радость и другим.

Границы богатства

Простая, бесцельная, без определенного плана трата денег, как приходилось мне не раз слышать от людей, узнавших это по опыту, теряет скоро все свое обаяние и привлекательность. Поначалу это только обаяние новизны, – возможность приобрести все, что вам угодно. Но как раз именно того, что ближе всего сердцу человека, именно этого ни за какие деньги не купишь. Как ни нелепо покажется с первого взгляда, но неоспоримо: есть определенный предел, за которым богатство становится бесполезным, – и удовлетворения своему желанию не получить. Вот несколько примеров этого.

Желудок не сможет принять все лакомства мира, так как ни за какую бы то ни было огромную сумму денег нельзя купить хорошего пищеварения, исправного желудка. На себя и на семью, если не желаешь выставлять себя на посмешище, можно тратить лишь довольно ограниченные суммы. То же самое можно сказать и о комфорте, которым богач может окружить себя в домашней обстановке, – и здесь границы значительно сужены и доступны менее обеспеченному.

Стоит только забыть об этих границах дозволенного, стоит только перешагнуть их, тотчас же становишься не господином своего имущества, а его рабом, доставляя себе больше забот, чем наслаждения. Ознакомившись с пределами богатства и мощью денег, я познал единственный путь достижения истинного чувства гармонии с деньгами, которые мы тратим. Этот путь – научиться находить приятным тот вид пожертвования, который приносит вам длительную благодарность. Эту идею, хотя она и не особенно разъяснена, я позволю себе преподнести в виде рождественского подарка всем «королям золота», большим и малым, без исключения.

Всякий предприниматель уже действует согласно моей идее, если поставил свое дело так, что у его служащих, много их или мало, есть стабильная работа. Его вклад состоит в том, чтобы создавать для своих сотрудников хорошие условия труда, новые возможности и стимул к добросовестной работе. Пока бизнесмен соблюдает таким образом интересы своих служащих, он всегда будет предметом всеобщего глубокого уважения.

Считать добрым делом бессмысленную трату денег, на мой взгляд, глубоко ошибочно и характерно для людей очень близоруких, проявляющих известную узость мышления.

На склоне лет Рокфеллер опасался «быть погребенным под тяжестью гигантского состояния». Он испытывал радость и облегчение от процесса дарения. За свою жизнь Рокфеллер-старший раздал в виде пожертвований более $550 миллионов.

Между тем обращений с просьбами о выделении благотворительных взносов становилось все больше. После того как стало известно об одном из его крупных пожертвований, количество просителей в течение месяца перевалило за 50 000 человек. Пароход как-то привез Рокфеллеру из Европы около 5000 писем от просителей. Не удивительно, что нефтяной король был на грани нервного срыва. Его всюду подкарауливали и «травили, как дикого зверя».

Помогли ему справиться с этим тяжким бременем Джон Рокфеллер-младший и священнослужитель Фредерик Гейтс.

Вот как вспоминал о том времени сам Гейтс: «Я делал все возможное, чтобы остудить горячие головы, выслушивал до конца каждую просьбу и объективно взвешивал достоинства каждого дела. Я обнаружил, что немало присосавшихся к господину Рокфеллеру благотворительных обществ не приносили пользы либо занимались мошенничеством. С другой же стороны, я постепенно развивал и внедрял во все его благотворительные акции научный принцип пожертвований. И вскоре он освободился почти от всех мелких забот и охотно и уверенно ступил на стезю большой филантропии».

Гейтс был великолепным финансистом, обладал смелостью, строгим аналитическим умом, даром предвидения и несокрушимой энергией. Он был честен, великодушен и «никогда не позволял, чтобы личные соображения превалировали над интересами дела».

Лучший способ благотворения

Самая лучшая филантропия, та помощь, которая приносит больше всего пользы и меньше всего вреда, помощь, которая способна сильнее всего укрепить корни цивилизации и распространить среди рода человеческого здоровье, счастье и справедливость, это вовсе не то, что обычно носит название «мягкосердечность».

По моему мнению, истинное человеколюбие заключается в способности применить свои силы, время и средства таким образом, чтобы развитие дела, возрастающее состояние позволяло найти работу и приличный заработок как можно большему числу людей. Человеколюбие состоит в том, чтобы расширять и развивать имеющиеся ресурсы и облегчать возможности для прогресса и здорового труда там, где в них до сих пор ощущается недостаток. Никакому бездумному расточительству, никакой трате денег не сравниться с такой отдачей в длительности результатов.

Если эта идея справедлива, как я привык думать, какое широкое поле деятельности открывается перед филантропом! Мне могут возразить: призвание – это одно, а человеколюбие – явление совершенно другого порядка и другой области. Я возражу, что различие это мне непонятно и малоприятно. Если кто-то занимается делами благотворения лишь по праздникам, то родина в своих стремлениях к улучшению общественной жизни найдет в нем лишь очень слабую поддержку.

Оправданием моего столь частого обращения к сильно занятому предпринимателю служит то обстоятельство, что его помощь наиболее необходима в этом огромном деле. Я знаю людей, сумевших последовательно провести в жизнь смелые планы развития производства и достигнуть при этом весьма ощутимых результатов. Эти люди брали в свои руки убыточные предприятия и великолепно их восстанавливали, часто сталкиваясь с серьезным риском и с большим скептицизмом окружающих. Такие бизнесмены действовали не только из соображений личной выгоды, но и из чувства глубокой ответственности перед обществом.

Отсутствие корыстных целей пролагает путь к успеху

Если бы мне пришлось дать напутствие молодому человеку, который только собирается вступить на жизненный путь, я бы сказал ему следующее. Если ты собираешься добиться больших успехов и признания, то, самостоятелен ты или вынужден продавать свою работу, не начинай своего жизненного пути со стремления получить из работы во что бы то ни стало как можно больше денег. При выборе призвания в жизни пусть твоей первой мыслью будет: где я смогу лучше всего применить свои силы на пользу обществу? Где нужнее всего будет моя работа в интересах общества? С этими мыслями вступай в жизнь, и первые шаги твои на этом пути будут первыми шагами к успеху!

Стоит лишь поверить в это, немедленно увидишь, что большинство крупных состояний Америки (это, вероятно, справедливо и по отношению к другим странам) составлено в большинстве случаев людьми, имеющими также и огромные социально-экономические заслуги, людьми, которые, глубоко веруя в прогресс своей родины, больше всего работали над развитием и открытием ее природных богатств.

Тот человек вправе рассчитывать на наибольший успех в жизни, кто проявил перед миром наибольшие заслуги. Коммерческие предприятия, которые нужны населению, всегда дадут доход; предприятия же бесполезные не имеют и не могут иметь успеха.

Деловой философ, при инвестировании своего времени, усилий и капитала, всегда будет избегать ненужного дублирования существующих отраслей промышленности: ведь все деньги, которые тратятся на увеличение бесполезной конкуренции, можно сказать, выбрасываются на ветер. Национальные средства расточаются, задерживается социальный рост нации, у рабочих отнимается кусок хлеба и бесцельно увеличивается тяжесть забот и нищеты в мире; и все это с возникновением новой фабрики, ведь существующая уже удовлетворяет потребности публики по низким ценам.

Весьма вероятно, что задержка в прогрессе и обеспеченности американского народа происходит от готовности американских коммерсантов вкладывать свой труд и средства в основание предприятий-конкурентов, вместо того чтобы повышать ценность отраслей промышленности, нуждающихся в этом, и тем самым открывать новые рынки сбыта. Правда, нужно больше интеллигентности, нужен более совершенный тип ума, чтобы искать, поддерживать и создавать новое, а не идти избитыми путями. Но и есть выгода, которой может воспользоваться наша идущая гигантскими шагами по пути прогресса страна. Наказанием за меркантильную попытку заставить мир пожертвовать состояние не на пользу прогресса и общественного счастья зачастую становится для индивидуума полный провал такой попытки. Худшим же бывает то, что и люди, никаким образом за нее не ответственные, порой гибнут за компанию с виновником.

Великодушие услужливости

Наиболее великодушными в мире людьми, по моему мнению, являются бедняки, которые берут на себя бремя забот друг о друге в тяжелые времена. Предположим, в бедной семье заболела мать, соседка тотчас же принимает на себя ведение хозяйством. В другой семье отец потерял работу – соседи начинают кормить его детей, хотя порой им и самим есть почти что нечего. Как часто приходится слышать, что друг покойного отца, которому и самому-то нелегко дается борьба за существование, берет сирот к себе и воспитывает их, взваливая на себя бремя новых забот и трудов. В сравнении с этими проявлениями истинной «услужливости» все наши «царские» пожертвования, как бы велики они ни были, – нищенство. В еврейских религиозных законах есть правило, по которому одна десятая часть дохода должна поступать на благодеяния.

Но и эта норма в среднем кажется не вполне удовлетворяющей. Для одного уделить десятую долю дохода – вещь просто невозможная, для другого – все равно что ничего. Если у человека действительно доброе сердце, размер дара не играет никакой роли. Богачи помнят размер своих подачек, а бедняки отдают все что у них есть, не считая и не признавая этого за благодеяние. Но боюсь, что начинаю опять говорить об общепризнанном.

Воспитание детей в пору моей юности во многих отношениях отличалось от современного, но я всегда радовался, что всех нас, молодых, строго приучили к тому, чтобы систематически откладывать из собственного заработка определенную часть в пользу бедных. Чрезвычайно похвальным считаю я этот обычай приучать детей с малолетства к осознанию своих обязанностей в отношении ближних. Теперь, правда, делать это становится все трудней и трудней. То, что в годы моей юности считалось признаком роскоши, нынче стало общедоступным. Истинное наслаждение и удовлетворение заключается в том, чтобы отдать деньги на доброе дело, а не тратить их бесполезно. Я всегда носился с мечтой доказать еще при жизни (или содействовать доказательству), в чем заключается сущность истинного, активного благодеяния, надеясь найти более целесообразное применение богатству как нынешних, так и будущих поколений.

Рокфеллеры с малых лет приучали своих детей к благотворительности. Причем на пожертвования богоугодным заведениям дети должны были отдавать деньги, заработанные собственноручно.

Каждый ребенок получал 10 центов за заточку карандаша, 5 центов – за час занятий музыкой. У каждого была своя грядка, и можно было получить 1 пенни за 10 выдернутых сорняков. Рокфеллер-младший зарабатывал 15 центов в час, раскалывая дрова, а его сестра получала деньги за то, что вечером гасила во всем доме свет. День воздержания от сладостей стоил 2 цента, а каждый последующий день – уже 10. За опоздание к завтраку маленьких Рокфеллеров штрафовали на 1 цент.

Дети должны были вести бухгалтерские книги и заносить туда все поступления и траты. Рокфеллер-старший считал, что такое воспитание «вырабатывало в детях здравое отношение к жизни и давало ясное представление о значении денег». Джон Рокфеллер-младший рассказывал, что в детстве деньги казались ему загадочной субстанцией: «Они были вездесущи и невидимы. Мы знали, что денег очень много, но знали также, что они недоступны».

Когда у Джона Д. Рокфеллера-младшего появились свои дети, он воспитывал их в том же духе. Однажды его сын восхитился лодкой, которая появилась у приятеля, и стал откровенно завидовать «счастливчику». «Купи себе такую же, – предложил приятель. – Разве твой отец не может подарить ее тебе?» Маленький Рокфеллер решительно воспротивился. «Кто мы, по-твоему? – спросил он. – Вандербильты?»

Может быть, разница между простой выдачей средств и действительным оказанием помощи заключается в следующем: бедняк охотно помогает справиться с трудными обстоятельствами, выпавшими на долю семьи соседа. Богач, давая деньги, если он желает, чтобы дар его принес действительную пользу, должен внимательно оценить каждый представившийся ему случай. Он должен попытаться улучшить обстоятельства, которые вызвали нужду, и устранить их. Ему не нужно сторониться такого пути решения проблемы, и он может выполнить это вполне добросовестно. Не изучив причин неудачи, выдавать деньги – бесполезная трата, не достигающая эффекта, никому не помогающая.

К примеру, учреждение больших больниц самоотверженными мужчинами и женщинами – это уже истинное дело благотворительности. Но не меньшее значение имеют, по моему мнению, и научные исследования, имеющие целью установление новых, до сей поры неизвестных фактов относительно болезней и методов лечения, облегчающих страдания, избавляющих от недугов.

Всегда имелось достаточное количество людей, готовых помочь больным или отягченным скорбью. Но дать средства исследователю, изучающему причины болезни и возможность их устранения, – такое привлекает лишь немногих. Первый метод оказания помощи апеллирует лишь к чувству сострадания, а второй уже требует сознательной работы рассудка.

И все-таки мы уже совершили поразительные подвиги в этой области пожертвований на научные исследования. Всюду в мире начинают признавать, что великие проблемы филантропии не поддаются решению путем простых денежных импульсов, что необходима щедрая поддержка людей – мужчин и женщин, посвятивших свою жизнь изучению практических и научных вопросов. Не вредно, а скорее даже полезно при этом вспомнить о необычайном героизме, с которым исследователи рисковали своей жизнью, а порой и погибали, изучая допустим, причины возникновения желтой лихорадки, за открытие которых их имена останутся в памяти бесчисленных поколений рода человеческого. Та же отчаянная решимость героизма воодушевляет всех врачей, а хирургов в особенности.

Поддержка научных исследований

Как же далеко заходит в наше время этот дух истинного самопожертвования? Мы видим, что целый ряд врачей, людей науки, годами отказываются от всякого комфорта, от всякого наслаждения жизнью, чтобы своей деятельной работой внести свой вклад в сумму человеческого знания. Я часто задавался вопросом, ясно ли понимают люди, смотрящие сверху вниз и критикующие часто без всякого основания подобные научные исследования, понимают ли они смысл такой критики. Ведь большая разница в том, говорить ли о деле, ничего в нем не понимая, со всем цинизмом самоуверенной наглости, или слушать специалиста, который делает выводы из фактов, опираясь на свой богатый научный опыт.

Я предпочитал быть безмятежным наблюдателем и слушателем, не будучи никогда настолько дерзок, чтобы лезть со своими советами к людям, обладающим бớльшим опытом и знаниями в этом деле, чем я, и рисковать, проектируя исполнение тех или иных планов, с которыми я имел честь быть связан. Я предпочитал доверять разработку и исполнение планов специалистам.

Джон Рокфеллер стал самым щедрым в Америке спонсором медицинской науки и здравоохранения. На эти цели он выделил более $400 миллионов из $550 милионов, потраченных им на благотворительность. По словам историка А. Невинса, своей деятельностью Рокфеллер «нанес смертельный удар примитивной архаической системе медицинского обслуживания населения, во многом опиравшейся на коробейников-шарлатанов».

В то время медицина в США была бессильна перед лицом многих болезней, а фундаментальных научных исследований в стране не проводилось. В 1901 году для поиска прорывных медицинских технологий был создан институт медицинских исследований, собравший в своих стенах плеяду выдающихся ученых. Вскоре они спасли страну от начавшейся эпидемии менингита: под руководством Саймона Флекснера была создана сыворотка, защищавшая от этого смертельно опасного заболевания.

Этот институт стал местом многих важных научных открытий. Его ученые создали клеточную биологию, сосудистую хирургию, обнаружили группы крови; установили, что наследственность ДНК имеет химический базис; изучили структуру антител, обнаружили гормон лептин, регулирующий энергетический обмен. За исследования, проведенные сотрудниками института (в дальнейшем – университета), было получено 27 Нобелевских премий.

Немало критики, без сомнения, искренней, вызывали опыты проведения хирургических операций над животными с целью исследования функций организма – вивисекции. Всякое выступление в пользу беззащитного, бессловесного животного столь сильно апеллирует к чувству естественного сострадания, что, похоже, бесполезно говорить о другой стороне медали. Д-р Флекснер из Institute of Medical Research часто бывал вынужден опровергать сенсационные сообщения о вивисекциях, зачастую лишенные всякой достоверности. Прошу принять во внимание, что в лаборатории д-ра Флекснера было изобретено средство против эпидемического менингита. Правда, для этого открытия надо было пожертвовать жизнью пятнадцати животных, по большей части обезьян; но на каждую жизнь обезьяны приходится множество спасенных человеческих жизней – сотни и тысячи. Такие великодушные люди как д-р Флекснер и его друзья-единомышленники, страстно увлеченные поиском истины в области медицины, никогда не причинят бесцельных страданий живому существу.

В следующей главе я расскажу об особенно интересной, отчаянной и предпринятой только на основании опыта вивисекции над животными операции, увенчавшейся блестящим успехом. Об этой операции мне рассказал в своем письме один из моих друзей.

Алексис Кэррел стал первооткрывателем в транспланталогии и сосудистой хирургии. Карл Ландштайнер внес большой вклад в изучение причин детского паралича. Рейтон Раус доказал, что некоторые раковые опухоли вызываются вирусами. Руфус Коул установил, что микробы, вызывающие пневмонию, могут делиться на многие иммунологические типы и изготовил сыворотку для смертельного типа № 1. Саймон Флекснер выделил возбудителя тропической дизентерии.

На деньги Рокфеллера в стране развернулась борьба с заражением нематодой (круглыми червями, паразитирующими в организме человека) – с напастью, уносившей жизни тысяч американцев. Осушались болота в борьбе с малярией, шла работа по ликвидации желтой лихорадки в масштабах всего Западного полушария. Рокфеллер много инвестировал и в улучшение медицинского образования в стране.

Поразительная хирургическая операция

Д-р Алексис Каррель, входящий в число руководителей Institute of Medical Research, произвел немало интересных опытов в экспериментальной хирургии, между прочим, над трансплантацией органов от одного животного другому и переносом кровеносных сосудов. Недавно ему пришлось применить приобретенный им опыт к спасению человеческой жизни при обстоятельствах, вызвавших большой интерес у медицинского сообщества Нью-Йорка. У одного из самых видных молодых хирургов этого города в начале марта родился ребенок, страдавший болезнью, при которой кровь, до сих пор непонятно почему, выступает из кровеносных сосудов, переходя в ткани тела.

Человек пораженный этой болезнью, умирает от полной потери крови. По прошествии пяти дней со дня рождения грозные признаки приближающейся смерти стали очевидными. Отец и дядя, тоже один из лучших врачей, и другие доктора провели консилиум и, досконально обсудив ситуацию, решили, что надежды нет.

Отец ребенка был восторженным поклонником опытов над животными, проделанных д-ром Каррелем в его лаборатории, и, как оказалось, присутствовал при многих исследованиях такого рода. Он был знаком с методом д-ра Карреля и понял, что единственным средством спасения малыша может стать трансфузия – переливание крови в тело ребенка. Трансфузии неоднократно проводились над взрослыми. Но у грудного ребенка кровеносные сосуды так нежны, что успех операции казался маловероятным. Ведь для этого необходима не только тесная непосредственная связь между кровеносными сосудами, но надо устроить все так, чтобы внутренняя их оболочка, состоящая из гладкой и очень блестящей ткани, была бы непрерывна. Дело в том, что стоит крови коснуться мускулистой оболочки сосудов, как она сгущается и затрудняет кровообращение.

К счастью, д-р Каррель производил опыты трансфузии над некоторыми очень юными животными, и отец был убежден, что если кто и сможет провести такую операцию успешно, так это д-р Каррель.

Среди ночи послали за д-ром Каррелем. Разъяснив положение дел и установив, что дитя так или иначе должно умереть, он изъявил согласие сделать попытку, хотя заранее заявил, что имеет весьма мало надежд на успешный ее исход.

Отец предложил свою кровь для трансфузирования в тело ребенка. Применение наркоза у обоих было невозможно. У ребенка лишь одна вена была достаточно широка для такой операции, а именно вена вдоль длинной кости ноги, довольно глубоко скрытая мускулатурой. Один известный хирург, участник операции, обнажил эту вену, не заметив уже никаких признаков жизни у ребенка и решив, что, по всей вероятности, тот уже минут десять как скончался. Поэтому врач поставил вопрос: имеет ли смысл дальше проводить трансфузию? Но отец настаивал на ней, и хирургу пришлось обнажить радиальную артерию кистевого сустава у отца на шесть дюймов (это артерия пульса), чтобы сделать трансфузию возможной.

Алексис Каррель (1873–1944) – один из создателей сосудистой хирургии, первопроходец в области трансплантологии кровеносных сосудов и органов. Нобелевский лауреат (1912) по физиологии и медицине.

Этот французский ученый, окончив Лионский университет, два года преподавал в альма-матер анатомию и много экспериментировал, разрабатывая методы сшивания кровеносных сосудов. Непонятый коллегами, он уехал в Канаду, а потом в США. Преподавал в Чикагском университете, а в 1906 году был приглашен в Рокфеллеровский институт.

Каррель культивировал живые ткани в лабораторных условиях. Кусочек ткани сердца куриного эмбриона «прожил» в его лаборатории более 24 лет, при этом клетки сохраняли способность к размножению.

Во время Первой мировой войны Каррель использовал свой метод сшивания сосудов при лечении раненых солдат французской армии. Кроме того, в содружестве с Г.Д. Дэкином разработал дезинфицирующее средство, которое использовалось при хирургических вмешательствах и снижало опасность возникновения гангрены.

В начале 1930-х годов Каррель осуществлял эксперименты по культивированию целых органов.

Однако взгляды этого ученого вызывали неприятие у многих современников. Он был приверженцем евгеники – учения о селекции применительно к человеку, о борьбе с вырождением человеческого генофонда. Как известно, евгеника стала теоретической основой преступлений фашизма.

Каррель писал о том, что люди биологически неравны, что качества передаются по наследству. И призывал «изолировать детей, наделенных высоким потенциалом, и развивать его насколько возможно», изымая с младенчества из семей. Он считал, что для выведения сверхлюдей подойдут и дети «выдающихся» преступников, ведь «преступность не является наследуемой».

В 1938 году Каррель уволился из Рокфеллеровского института и вернулся в Париж. Там он основал «Институт по изучению проблем человека». Когда Франция была оккупирована фашистской Германией, активно сотрудничал с нацистами.

То была, как после рассказывал хирург, настоящая работа мясника. Кровеносный сосуд ребенка был толщиной со спичку и имел консистенцию смоченной папиросной бумаги. Казалось совершенно невозможным соединение обоих сосудов. Но д-р Каррель сделал невозможное. И произошло то, что присутствующее врачи признали одним из наиболее драматичных моментов современной хирургии. Пустили, наконец, кровь из артерии отца в тело ребенка (около полулитра). Первым признаком жизни в неподвижном тельце малыша было розовое пятнышко на ухе. Затем губы, уже ставшие совсем синими, начали краснеть, и вдруг ребенок словно выскочил из горячей бани, все его тело покраснело от жара. Младенец начал кричать, будто был совсем здоров. Через восемь минут оба сосуда были разъединены. Младенец тотчас потребовал грудь. Его накормили, и с этого мгновения он начал регулярно питаться и спать и совершенно поправился.

Позднее отец предстал перед Законодательным комитетом в Олбани, в штате Нью-Йорк, выразив несогласие с некоторыми законопроектами, которые находились на рассмотрении на прошлой сессии и были направлены против вивисекции. Он рассказал о случае, только что нами описанном, и заявил, что когда-то, во время проведения опытов д-ра Карреля, он никогда бы не мог предположить, что они найдут практическое применение, что с их помощью будет спасена не одна человеческая жизнь. А еще меньше мог бы предположить, что одной из первых спасенных таким способом жизней будет жизнь его собственного ребенка.

Фундамент всякой помощи

Если бы было возможно воспитать людей так, чтобы они находили помощь в себе самих, мы могли бы уничтожить с корнем немало невзгод в нашей жизни.

Вот основное положение всякой помощи, которое требует вечного повторения даже при риске, что оно из-за постоянного повторения будет забываться и упускаться из виду.

Единственное, что имеет длительную пользу для человека, – то, чего он сам добьется и сам достигнет. Деньги, полученные человеком без труда, редко бывают благодеянием и гораздо чаще – проклятием для него. Вот в чем заключается главный упрек, бросаемый спекуляции. Опасно не то, что чаще всего результатом ее является потеря, а не прибыль, хотя и это справедливо, но главным пунктом возражения против ее существования становится то соображение, что успехи в ней порождают гораздо больше вреда, чем даже неуспех. То же самое применимо и к деньгам и ко всему, что человек может получить в дар от другого. Лишь в виде исключения такой дар может быть действительно продуктивным. Лишь научив людей самопомощи, мы положим основание длительному доброму делу.

Врачи, изучающие проблемы страданий рода человеческого, говорят о том, что, вероятнее всего, силы, побеждающие болезни, находятся в самом человеческом организме, а победа над болезнью возможна лишь тогда, когда силы эти находятся в гармонии между собой. Стало быть, от недугов можно себя застраховать общим укреплением и развитием организма, а подкравшуюся болезнь лучше всего, действеннее всего лечить поддержкой и развитием естественных защитных средств, содержащихся в самом организме. Совершенно ясно, что такие неудачи, испытываемые человеком в жизни, имеют своим основанием какой-либо дефект в его организме, какую-либо слабость, духовную или телесную, слабость воли или темперамента. Единственным путем к уничтожению этого недостатка является укрепление организма путем преодоления этого недостатка с помощью внутренней, свойственной каждому силы. Лишь такая воспитательная работа, доступная каждому, – истинный путь к успеху.