Туманная река 2.

— Здравствуйте, Анатолий Константинович, — поздоровался я с бывшим своим учителем физкультуры, который еще успел поиграть за сборную СССР по баскетболу.

— Хороший концерт, — кивнул он головой в сторону Высоцкого, — а меня, с твоей легкой руки, пригласили тренировать команду Московского горного института.

— Поздравляю, — я пожал руку физруку.

— Только Степан Суренович недавно предложил мне место ассистента, сборную готовить для Олимпийских игр в Риме.

Высоцкий закончил первую песню и под громкие аплодисменты объявил, что сейчас исполнит «Песню о звездах».

— Соглашайтесь, о чем речь! — я снова пожал огромную ладонь бывшего центрового сборной Советского союза.

— Уже неделю работаем, — усмехнулся Конев, — не получаются твои комбинации. Ну, Суренович и предложил тебя привлечь в сборную.

— Даже не смешно, — улыбнулся я, — с моим-то ростом метр семьдесят четыре играть за сборную, это же умора.

— Да не играть, — тренер махнул рукой, — над бросками поработать со сборниками.

— Анатолий Константинович, у меня вон своя музыкальная сборная, — я показал на Высоцкого, — мне работать надо, деньги на жизнь зарабатывать. Один микшерский пульт в шесть тысяч обошелся!

— Да ты что! — взревел Конев, так что на нас оглянулись несколько человек, — для тебя честь страны пустой звук!

— Разве честь страны измеряется количество спортивных наград? — я посмотрел Коневу в глаза, — может быть, честь страны заключается в том, чтобы народ жил по-человечески? Чтоб у каждого была своя квартира или дом, чтобы у каждой семьи был свой автомобиль и дача. Чтобы детей в каждой семье было минимум четверо, и чтобы каждый из них качественно питался. Почему мы, живя в богатейшей стране Мира, должны постоянно выживать?

— Ну ладно, — из бывшего баскетболиста, как будто выпустили пар, — если передумаешь, знаешь, где я живу, месяц мы работаем здесь, во дворце спорта «Лужники», а потом поедем в Алушту на сборы.

Наш разговор вновь прервали громкие аплодисменты, кто-то с места крикнул Высоцкому, молодец давай еще, на что Владимир Семенович, ответил, что исполнит простую дворовую песню про Большой Каретный переулок. Я, молча, попрощался с Коневым и стал пробираться к своей музыкальной банде. Второе отделение мы начали с песни «Изгиб гитары желтой», и вдруг с боку подъехала машина, которая, по всей видимости, на территорию ДК проникла с задних ворот, и тащила она за собой прицеп с военно-полевой кухней. Фронтовики враз забыли про наш концерт. Мы допели предпоследний куплет песни и сделали паузу на срочное объявление.

— Уважаемые ветераны фронта и тыла, — на сцену вышла директор ДК Галина Сергеевна, — сейчас, каждый желающий может попробовать настоящей военной каши. Большая просьба соблюдать воинскую дисциплину!

Фронтовикам два раза повторять не требовалось, и к раздаче выстроилась многометровая очередь.

— Ну, все теперь можно играть хоть чижика-пыжика, — обиженно буркнул Толик Маэстро, — каши, что ли никогда не ели.

— Об этом я не подумал, — я почесал свой затылок, — ну тогда давайте Рио-Риту сыграем. Пусть у зрителей состоится полное погружение в эпоху.

На целых полчаса концерт превратился в бесплатную столовую, поэтому мы решили песни своего обычного дискотечного репертуара не исполнять. И лишь когда народ окончательно насытился военной кашей, Наташа спела «Ищу тебя», а Толик исполнил «Журавлей». Слезы текли ручьем по мужественным суровым лицам фронтовиков от стихов Расула Гамзатова.

— На этом наш концерт для ветеранов фронта и тыла окончен! — радостно объявила директриса.

Однако фронтовики были другого мнения, они дружно стали скандировать, чтобы мы вышли на бис, и принялись отчаянно хлопать в ладоши.

— Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! — пошутил я в микрофон, — сейчас мы исполним для вас песню «Дым над водой», которая написана по воспоминаниям одного из участников битвы за Сталинград.

Толик тут же завел самую известную соло партию в мире из той моей жизни.

— И вот родное солнце зашло за горизонт, Живем еще братишки и сталинградский фронт Мы держим, ведь за нами простор земли родной. Лишь хочется живыми вернуться всем домой. Дым над водой, огонь в небесах, дым над водой, — пел я надрывая свои голосовые связки, что придавало тексту особую эмоциональность.

— Молодцы! — кричали из толпы, — спасибо, сынки, за концерт! Давай еще!

— На этом наш концерт для ветеранов фронта и тыла окончен! — не так радостно вновь объявила Галина Сергеевна.

Но бывшие герои войны, кроме каши, видать уже успели принять на грудь наркомовские сто грамм, и требовали продолжение банкета.

— Поем последнюю, — сказал я Ларионовой, которая в душе уже прокляла мою затею с концертом.

— У каждого на войне был свой «смертный» медальон, песня посвящается этой вещи, которая содержала в себе все данные солдата, кроме имени любимого человека, — сказал я.

И мы заиграли проигрыш одной из самых известных песен позднего СССР.

— Теплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног, — я каждую строчку просто выкрикивал в микрофон, какой-то бунтарский дух вдруг обуял мое сознание.

Еще немного, и перемен потребуют наши сердца, — понеслась шальная мысль в голове.

— Не упасть, не пропасть на войне, Не остаться в кровавой траве, Дай удачи черный кулон, Обмани смерть мой медальон! — надрывался я.

Не знаю, насколько привычны были уху фронтовиков жесткие ритмы так называемого русского рока, но ветераны вновь прослезились. Что еще раз говорило об универсальности языка музыки. После этой вещи, мы, не дожидаясь новых криков на бис, быстро стали уносить инструменты в помещение. Буквально за две минуты сцена опустела, и фронтовики постепенно покинули площадь перед домом культуры Строителей.

— Ну, втравил ты меня в дело! — кричала на меня Галина Сергеевна, — больше я тебя никогда не послушаю!

— А что такое? — удивился я.

— Все клумбы вытоптали! Вот что такое! — взвизгнула женщина, — за чей счет будем их восстанавливать?

— Там и было то, три цветочка, — заступился за меня Санька.

— Сгинь! Шалопай! — топнула ногой директриса и ушла к себе в кабинет.

— Не отдаст она за тебя Машку, — хохотнул Вадька, складывая гитары в матерчатые чехлы.

— Украду! — заявил Санька, разбирая ударную установку.

Дело в том, что Прохор на радостях от встречи с боевыми товарищами принял слишком большую дозу успокоительного. Поэтому сейчас он, улыбаясь, спал прямо на стульях в нашей репетиционной комнате. Это значило, то инструменты придется нести домой.

— С Прохором, что будем делать? — спросил меня Вадька Бураков, — здесь оставим или к себе увезем?

— С собой, — решил я, — вдруг, ночью захочет в туалет, а в комнате все двери закрыты. Нам же потом Галина Сергеевна голову оторвет, — сказал я под хохот всей группы.

Высоцкий же все это время задумчиво сидел в углу комнаты и обнимал свою семиструнную гитару.

— Отличный был концерт, — произнес он, когда все инструменты были попрятаны по своим чехлами и сумкам, — у меня в воскресенье дипломный спектакль, всем добро пожаловать, — сказал он на прощание.

— Быть или не быть, вот в чем вопрос, — усмехнулся я.

— Гамлета мне пока играть не доверяют, — печально улыбнулся он, — картузник Бубнов, пьеса Горького «На дне», все люди на земле — лишние.

— Если на озеленении газонов в ДК работать не заставят, то мы обязательно придем, — под смех моей малообразованной группы заявил Санька.

— Володь не обижайся, — сказал я, — люди с неполным средним образованием очень далеки от серьезного искусства. Темнота, одним словом.

— А я пойду, — заявила Наташка.

— И я, — сказала Иринка.

— Тогда и я, — согласился Толик.

— В воскресенье в шесть, — попрощался с нами бард.

Тут же в нашу комнату влетел в гимнастерке увешанной медалями и значками, раскрасневшийся директор школы, с которой мы навсегда попрощались несколько недель назад.

— Отличный концерт! — взревел Владимир Семенович Мамонтов.

Вместо одного Владимира Семеновича появился другой, — прокомментировал я мысленно появления директора школы.

— Значит так, — Мамонтов плюхнулся на стул, — ты, Крутов, ты, Маркова Наталья и ты, Марков Анатолий, завтра пишете заявление и мы принимаем вас в девятый класс моей школы. Создадим музыкальный ансамбль и будем петь про журавлей. Мне кажется порою, что солдаты, — запел печальным голосом директор, — с кровавых не пришедшие полей.

Он посмотрел на меня осоловелыми пьяненькими глазами.

— А я? — вдруг обиделся Санька.

— А вы юноша, из какой школы? — удивился Мамонтов.

— Я, из ПТУ, — соврал раздосадованный Земакович.

— В вашем случае, ничего не могу поделать, — директор закачал головой, и, ожидая положительного ответа, уставился на меня.

— Угол падения, равен углу отражения, правильно? — спросил я Мамонтова, — жи, ши пиши с буквой и. И восстание Спартака было в 73 году до нашей эры. Правильно?

Директор задумчиво еще раз утвердительно кивнул.

— А остальному, Владимир Семенович, жизнь научит, давайте будем прощаться, — я пожал руку пьяненькому директору своей бывшей школы.

Глава 11

В воскресенье, до посещения спектакля с Высоцким, состоялось еще одно знаменательное событие. На автобазе Измайловского района, прошли первые испытания автобуса темно-серого цвета марки Opel Blitz первого поколения. Как сказал директор автобазы, мотор сорок лошадиных сил, грузоподъемность полторы тонны, сносу такой машине нет. В несносную машину могло набиться максимум девять человек с водителем. Радовала лишь высокая посадка автомобиля, актуальная для наших дорог. В остальном железный конь был всего на всего антикварной рухлядью. Тестировать машину мы пришли втроем, я, Вадька и Санька. Толик же решил в выходной, как следует отоспаться и сходить в парикмахерскую перед походом в театр.

— Двигатель я перебрал, — отчитался мастер на все руки Прохор, — тормозные колодки поменял, радиатор и аккумулятор тоже.

— Машина то ездить будет? — просто спросил я нашего умельца.

— С утра заводилась, — пожал плечами одноногий фронтовик.

— Казырная тачка! — Санька нежно погладил стальной бок Опеля.

Я влез на водительское кресло и тихо помолясь завел машину, затем снял ее с ручного тормоза, поставил скорость на первую передачу, отжал педаль сцепления и нажал на газ. Машина загудела, затряслась, дернулась и заглохла.

— Что не выходит каменный цветок? — спросил с заднего сидения Санька.

— Давно на механике не ездил, — оправдался я.

— На какой механике? — удивился Вадька.

— Ну, на механической коробке скоростей, — ляпнул я, и вспомнил, что с автоматической коробкой машин еще не выпускают, — короче, не говорите под руку, а то высажу, — шикнул на друга я.

Со второго раза трофейный Opel Blitz, жалобно покрякав, сдвинулся с места впервые за этот год. Я на первой скорости сделал небольшой круг по площадке автобазы и остановился.

— Ради эксперимента нужно проехать на нем хотя бы до Твери и обратно, — сделал я первые выводы, — если не развалится по дороге, то можно подписываться на гастроли. Иначе, сядем где-нибудь и будем куковать до второго пришествия.

— Права же еще нужно получить, — поправил меня законопослушный Вадька.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — махнул рукой Санька.

— Это определенно не наш случай, — подмигнул я друзьям, — схожу, завтра к гибэдэдэшникам, то есть к сотрудникам Госавтоинспекции, — быстро поправился я.

Мы еще раз полюбовались нашей ласточкой снаружи. Я пожал Прохору руку за отлично выполненную работу, и уверил его, что наша благодарность не будет иметь границ, в пределах разумного.

— Ну что мужики, — обратился я к друзьям, — как назовем наш внедорожник?

По сути, автобус и был чуть больше какого-нибудь Джипа.

— Антилопа Гну, — предложил тут же я.

— Фердинанд, — сказал Прохор, на войне у фрицев похожий бронетранспортер был.

В фильме «Место встречи изменить нельзя», у сыщиков тоже был «Фердинанд», но это был средних размеров автобус, — задумался я, — а тут скромная по размерам машинка.

— Фердинанд, это звучит лучше, — согласился с фронтовиком Санька.

— А мне все равно, — признался Вадька.

— Значит с перевесом в один голос, наш Икарус получает звучное имя «Фердинанд», — подвел итог я.

— А что такое Икарус? — посмотрел на меня Прохор.

— Я хотел сказать Икар, — обругал я вновь себя, — бог такой, древнегреческий, летающий.

— Так давайте так и назовем машину, Икар! — обрадовался Санька, — зачем нам фрицовское название.

— И мне Икар больше нравится, — поддакнул Вадька.

— Пусть будет Икар, — махнул я рукой.

Дипломный спектакль группы, в которой учился Высоцкий, игрался в небольшом учебном помещении. Сцена высотой сантиметров пятьдесят, четыре ряда низеньких лавочек, дальше четыре ряда обыкновенных учебных стульев. А на самом последнем ряду можно было сесть сверху на парты, что позволяло без помех видеть действие спектакля. В театр, хоть и студенческий, мы, я, Толик, Наташа и Ирина оделись не хуже, чем на свой концерт. Мы с Толиком были в джипсовых брюках клёш и в приталенных цветастых рубахах. Девчонки принарядились в черные, тоже приталенные платья длинной по колено с открытыми руками. На ноги они надели простенькие туфли лодочки, а мы как полагается нормальным парням, кеды. Неплохо было бы раздобыть кроссовки, но где и как их сделать? Промышленность даже кеды не выпускает в достаточном объеме, какие могут быть кроссовки. Но даже в таком виде мы в школе студии МХАТ разительно выделялись. Особенно студенты младших курсов пялились на наших красивых подруг.

— Парни, привет! — к нашей группе подбежал какой-то студент, — где джипсы брали? Вся Москва гудит, от этой новой моды. А очередь на «Красный текстильщик» на месяц вперед. Ну, где брали то?

— Во-первых, — важно ответил Толик, — мы эти брюки и изобрели. А, во-вторых, у нас одноклассница модельер на этой фабрике. Где брали? Сами сшили.

— Везет, — загрустил студент.