Черный маг

Однако сегодня их многообразие не утешало его — ему уже нечего было добавить к этой красоте, он всех их уже отразил в своем каталоге, описал их достоинства, их происхождение и путь, которым они пришли к нему. Еще можно было попробовать напиться, хотя это было непросто — Дунский испытывал чисто еврейское отвращение к избыточному алкоголю. И все же он отправился на кухню, где снял с полки почти полную бутылку виски, которую Габи хранила на случай бессонницы. Захватив с собой бутылку и стакан, он вернулся было в постель, но передумал и опять поплелся на кухню за льдом и газированной водой, так как сама мысль о глотке чистого виски была ему противна. Он плеснул коричневую жидкость на прозрачные ледяные кубики, понюхал содержимое стаканчика и пригубил — запах был отвратительный, вкус еще хуже.

Однако не все еще было потеряно — можно было отвлечь себя пасьянсом, к которому он пристрастился с тех пор, как существование его стало особенно беспросветным. Он сам считал это увлечение постыдной слабостью, но ничего не мог с ним поделать — перетасовка пестрых прямоугольничков по экрану компьютера приносила мимолетное поверхностное облегчение.

Он пару раз начал и завершил игру, снова и снова задумывая всякие глупости, но ни один пасьянс, как назло, так и не сошелся, все острее нагнетая и без того невыносимую душевную тоску. В конце концов Дунский с яростью захлопнул белый квадратик игр и бездумно, просто от нечего делать, открыл пустую страницу для создания текстов.

Первая строчка выскочила из него стремительно, как будто только и ждала, что ее выпустят на свободу. За ней хлынула вторая, за второй — третья, а дальше его понес безудержный поток неизвестно откуда вырвавшегося детективного романа об убийстве Перезвонова! Он строчил часа два, не отрываясь, и вон сколько написал! Дунский ткнул пальцем в клавишу счета знаков — вышло больше десяти тысяч. Ну и темп!

Он выпил воды и попытался было продолжить свой удачно начатый сюжет, но в голове вдруг стало пусто, — поток идей иссяк бесследно, быстро сменяясь все возрастающим беспокойством. Куда могла деваться Габи? У нее случались разные мелкие закидоны, но чтобы пропасть из дому на целую ночь — такого еще не бывало. Постепенно беспокойство заслонило все остальные чувства. Он попытался урезонить себя — вряд ли Перезвонов убил Габи или решил умыкнуть ее с собой в Париж. Завтра черт его отсюда заберет, и о нем можно будет забыть.

Но процесс урезонивания шел туго, все время натыкаясь на разные похабные картины, обильно натыканные в больной памяти Дунского. От этих картин сердце сперва срывалось на безумный бег, не менее ста тридцати ударов в минуту, но тут же сникало до вялого черепашьего шага, не более пятидесяти. Выносить это дальше не было никаких сил, и Дунский решил отправиться на поиски сбежавшей жены. Ему было неважно, куда идти, важно было вырваться из своего трагически осиротевшего жилища — он сунул ноги в в стоптанные сандалии без задников и почти бегом выскочил в темный туннель улицы Нахлат Биньямин.

Кое-где в соседних переулках, примыкающих к рынку, уже начинали копошиться торговцы — они хлопали ставнями и откидными бортами грузовиков, сгружая привезенный на продажу товар. Обогнув гору наваленных на тротуаре ящиков с зеленым салатом, Дунский быстро достиг улицы Алленби — одной из главных торговых артерий города, — и задумался, в какую сторону идти.

Он с внезапной ясностью осознал, что должен во что бы то ни стало застигнуть Габи в постели с Перезвоновым. Что он будет делать, их застигнув, он понятия не имел, но сейчас это не имело значения. Главное было — застигнуть. Новая мысль поразила его — а как он сможет неслышно войти в запертый гостиничный номер?

Ответ нашелся сам собой. Дунский бегом вернулся домой, приподнял стеклянную крышку своей коллекции ключей и умелым щелчком выбил из гнезда главную ее гордость — безотказную воровскую отмычку, купленную когда-то в Ленинграде у безнадежно спившегося соседа-уголовника, утверждавшего, что она ни разу в жизни его не подвела. Сунув отмычку в карман, Дунский почему-то повеселел и, напевая, зашагал в сторону отеля, в котором остановился Перезвонов. Городской транспорт еще не начал ходить, денег на такси у него не было, но он не возражал пройтись пешком по спящему Тель-Авиву. Потная майка прилипала к телу, правый сандалий страшно натирал ногу в подъеме, но такие мелочи не могли его остановить. Волшебная отмычка неожиданно придала ему смелости — ведь он всегда верил в магическую власть ключей.

7

Как ни странно, ночной звонок застал Габи врасплох, хотя она много раз сама пыталась дозвониться до Марика или до Бобби. Но пыталась тщетно — ни один из них упорно не отвечал, а мобильного телефона у нее не было. Их молчание было непостижимо — не может же быть, чтобы дурацкий школьный суд до сих пор не закончился! Что они могут так долго там делать — разбирать Марика по косточкам и создавать нового, более стандартного и гуманного?

Габи хотела бы вернуться в Тель-Авив сразу после перезвоновского концерта, но ей это не удалось — поэту устроили роскошную отвальную в грузинском ресторане, хозяин которого держал прочную связь с местной русскоязычной богемой. Так что уехать удалось только когда был произнесен последний прощальный тост и выпита последняя капля из последней бутылки.

По дороге из Иерусалима изрядно набравшийся Перезвонов объявил, что она его муза и опять полез к ней с поцелуями, но она оттолкнула его ищущие руки и поставила все точки над И.

Он покорно выслушал ее, согласился, а потом велел шоферу везти их прямиком к нему в отель, так что ей пришлось отстегивать ремень, приоткрывать дверцу и угрожать прыжком на ходу. Угроза эта была чистым блефом, потому что машина много раз тормозила на светофорах и Габи могла бы, если бы захотела, спокойно выскочить из нее безо всякого риска для жизни. Но, к счастью, замутненное сознание Перезвонова не способно было разумно оценивать реальность, и он сдался, проклиная ее последними словами. Весь остаток пути он сидел рядом с ней молчаливый и обиженный, и не было никакой возможности попросить его сделать крюк, чтобы по пути к ее дому проехать мимо колледжа.

Когда машина затормозила на углу Алленби и Нахлат Биньямин, Перезвонов вдруг осознал неизбежность предстоящей разлуки, которая могла оказаться вечной. Он нарушил свое добровольное напряженное молчание бурными клятвами неразделенной любви и требованием, чтобы Габи все бросила и улетела с ним в Париж. Он так за нее цеплялся, что ей стоило большого труда выскользнуть из его пьяных объятий. Выпрыгнув из машины на остывший к полуночи асфальт, она нетвердо заковыляла вдоль тротуара на своих непомерных концертных шпильках, обдумывая, стоит ли попробовать добраться пешком до колледжа.

Темная улица казалась неприветливой и опасной, марш-бросок на шпильках казался еще опасней, но главной опасностью оказался Перезвонов — приняв ее нерешительность за склонность принять его предложение, он велел шоферу не трогаться с места в надежде, что она передумает и вернется. Так что выхода не было — Габи быстро свернула в свою улицу и зашагала к дому. Каждый шаг мучительно напоминал ей сказку Андерсена о русалочке, рыбий хвост которой заменили ногами, и хоть перезвоновская машина в конце концов укатила прочь, уже на пол-пути стало ясно, что о марше-броске не может быть и речи.

Когда Габи вошла в квартиру, Дунский лежал в постели, притворяясь спящим — она догадалась, что он притворяется по его напряженной спине и неловкому повороту шеи, но ей было не до его фокусов. Она сразу бросилась к телефону, но ни Бобби, ни Марик не отвечали. Она постановила сперва выпить стакан чаю и переодеться, а потом уже решать, что делать дальше. Но едва она поставила чайник на плиту, в комнате зазвонил телефон. Она схватила трубку — задыхающийся голос Бобби сообщил ей, что с Мариком что-то неладно и он, Бобби, ждет ее в машине на углу Алленби. Так и не избавившись от проклятых туфель на шпильках, она взбежала по невысокой лестнице и помчалась туда, откуда только что приковыляла.

На Печальном Янки лица не было — он не стал ходить вокруг да около, а сразу признался, что на суде не был. Габи взметнулась было возмущением, и напрасно — оказывается, не успели они расстаться, как Бобби позвонили из больницы и сообщили, что его жена скончалась. Габи попыталась издать фальшивый вскрик соболезнования, но Бобби только отмахнулся — для него жена умерла уже давно, и официальная ее смерть не значила ничего, кроме облегчения. Покрытое казенной простыней иссохшее тело на больничной койке не имело ничего общего с женщиной, которую он так любил и которая так его предала.

Сегодня его терзало другое, — он не мог себе простить, что покинул Марика на произвол толпы. Его срочно затребовали в больницу для выполнения неотложных бюрократических процедур, сопутствующих смерти.

«Почему на ночь глядя?» — усомнилась Габи.

«Потому что евреи не любят смерть — по еврейской традиции от покойника следует избавляться как можно быстрее. Безо всяких проволочек — умер, записали, похоронили и с глаз долой. А Марик тем временем исчез».

«Что значит — исчез?» — опять взметнулась Габи, хотя ее душевные силы были уже на излете.

«Куда-то убежал и не отвечает на звонки. Я сообразил сразу после больницы позвонть своей бывшей ученице, которая была на суде. Суд вынес ужасный приговор — Марика из школы изгнать, и в какой-то его документ, необходимый для дальнейшего кино-обучения, и вписать справедливое сообщение о его низком моральном облике. После приговора ни один человек к Марику не подошел, расходящаяся толпа обтекала его, словно опасаясь запачкаться от соприкосновения с ним. Он постоял пару минут на пороге, совершенно один, и ушел в неизвестность».

«Куда же мы едем?».

«Мы едем к нему домой — в надежде его там застать. Девушка, с которой он делит съемную квартиру, подозревает, что он все-таки дома. Ей так кажется, потому что из его комнаты то и дело доносятся звонки мобильного телефона, с которым он вроде бы никогда не расстается. Она считает, что он там заперся, хотя он на стук не отзывается и на телефон не отвечает».

Сердце Габи дрогнуло и покатилось вниз. Она представила себе тонкую шейку Марика, которой была не под силу его бульдожья хватка. Как она могла его оставить в такой день? Ради чего? Ради Перезвонова или ради двухсот шекелей, которые она от него получила?

Они подъехали к ветхому обшарпанному зданию в трущобном районе Флорентин — рядом с ним дом, в котором жили они с Дунским, мог показаться барскими хоромами. Не дожидаясь, пока Бобби припаркует машину, она выскочила на тротуар почти на ходу. «Пятый этаж!» — крикнул он ей вслед, и она стремглав припустила вверх по лестнице, забыв про усталость и про невыносимые туфли на шпильках.

Не слушая испуганного лепета коротконогой соседки Марика, Габи с размаху бросилась к его двери и начала дробно стучать в нее кулаками.

«Открой, Марик, открой! Это — я, Габи! — закричала она по-русски. — Открой, не дури!».

За дверью было тихо — ни шороха, ни звука. Потом там зазвонил мобильный телефон, очень художественно, бисерно рассыпающимися трелями, и на лестничной площадке появился Бобби со своим аппаратом в руке. Через минуту он выключил телефон — звонки в комнате затихли. Габи прижалась ухом к замочной скважине — ничего, ни шороха дыхания, ни шелеста шагов! И со стороны, словно в кино, услышала собственный прерывистый голос:

«Нужно сломать дверь! Сломать немедленно!»

Соседка отшатнулась и бросилась на лестницу, смешно переваливаясь на коротких ножках. Через минуту квартира наполнилась народом — два дюжих парня в джинсах навалились на дверь, за ними вбежали три полуголых девицы и толстая старуха в ночной рубашке. Все они что-то громко говорили, но Габи не слышала ничего, кроме леденящей душу тишины за дверью, которая довольно легко поддалась и, распахнувшись, открыла отлично смонтированный кадр.

Под потолком ярко горела люстра, все шесть рожков которой были повернуты так, чтобы получше осветить свисающее на крюке для шторы тело Марика, — посиневшее лицо искажено, язык вывалился до самой груди. Симметрично ему со второго крюка свисал сильно увеличенный кадр с повешенным котенком. Между крюками был натянут большой черный транспарант — белые буквы на нем сплетались в элегантную вязь:

«Люди, будьте милостивы!! Любите животных!»

«ЛЮБИТЕ ЖИВОТНЫХ!»

Пока парни и девицы поспешно разрезали веревку, и, снявши тело, тщетно пытались его оживить, в мозгу окаменевшей Габи осталась только одна пронзительная мысль: маленький бульдог подготовил все это заранее. И все то время, что они пировали у Бобби, он, поддерживая светскую беседу, снова и снова продумывал детали своего последнего кадра. Правда искусства была для него важнее жизни.

8

Отельчик Перезвонова, затиснутый между двумя жилыми домами на круглой площади с клумбой в центре, оказался маленьким и захудалым, что вполне соответствовало сегодняшнему представлению Дунского о статусе совсем недавно столь почитаемого им поэта. Сквозь запертую стеклянную дверь хорошо просматривался мирно спавший за конторкой ночной привратник, которого Дунский постарался не разбудить, отпирая пустяковый замок своей отмычкой. Это удалось легко, но следующий шаг оказался гораздо сложнее — как можно было узнать, в каком номере остановился Перезвонов? Не открывать же двери всех номеров подряд, пока не доберешься до нужного?

И опять сработала смелость, обретенная при помощи отмычки, — не стесняя себя страхом, Дунский спокойно подошел к конторке и осторожно вытащил из под щеки привратника большую тетрадь в клетку, расчерченную крупными черными линиями. Вдоль каждой линии стояла фамилия очередного постояльца и номер его комнаты согласно дате приезда. Отыскать в этом списке Перезвонова было проще простого — хоть ивритское написание фамилии поэта представляло собой некое ощутимое препятствие, дата его приезда горела в памяти Дунского огненными цифрами.

Дальше все пошло еще проще — номер комнаты привел Дунского на второй этаж, где он без труда отыскал нужную дверь и прижался к ней ухом, пытаясь услышать, что там происходит. За дверью было тихо. А о чем, собственно, им говорить среди ночи? Стихи его читать дуэтом, что ли? А может, она уже ушла? Или они оба спят, утомившись после любовных игр? Или именно сейчас заняты любовной игрой? Нет, тогда так тихо бы не было — уж ему ли не знать повадки своей жены?

Ладно, сейчас мы все эти версии проверим. Отмычка скользнула в замочную скважину, чуть напряглась и начала медленно поворачивать язычок. Только бы Перезвонов не закрылся на цепочку! Замок щелкнул и дверь стала неохотно поддаваться аккуратному давлению руки Дунского. В комнате горел свет, но никого не было, ни в постели, ни за столом. И не было видно никаких признаков присутствия Габи, ни сумочки, ни наспех сброшенного платья, ни нарядных туфель на шпильках, в которых она убежала.

В ванной тоже горел свет, и Дунский, решив, что любовники нежатся в ванне, — конечно, именно в ванне, куда еще спрятаться от этой безумной жары! — рванулся туда, не совсем понимая, почему оттуда не доносится ни звука. Он был настолко заворожен видением Габи в объятиях Перезвонова, что в первый миг не поверил своим глазам — совершенно голый поэт лежал в ванне совершенно один. И крепко спал. На пластиковом коврике под ванной валялась пустая водочная бутылка без всяких признаков стакана.

Как ни странно, Дунский почувствовал себя обманутым. Он так настроился на душераздирающую сцену, на испуганный вскрик Габи, на свою суровую мужскую походку по пути к их нагим телам, разметавшимся среди смятых преступной страстью простыней, что даже не испытал облегчения, не обнаружив никаких следов этой страсти.

Его охватила внезапная слабость, все напряжение спало и он внутренне осел, словно мяч, из которого выпустили воздух. Ноги у него подкосились и он присел на край ванны, чтобы перевести дух. Знаменитый поэт лежал прямо под ним, мокрый, голый и беззащитный. На макушке его обнаружилась круглая лысина, обычно незаметная под шапкой пышных седеющих кудрей, а тело его выглядело жирным и дряблым, отнюдь не соответствуя тому молодцеватому облику, каким он, прикрываясь одеждой, очаровывал дам. Рот его был приоткрыт, отравляя воздух мощной волной сивушного перегара, и ничего не стоило, чуть нажав ладонью круглую тонзуру на макушке, погрузить этот жалко разинутый рот под воду.

Дунский прикрыл глаза и представил себе, что произойдет, если он это сделает. Дряблое жирное тело выгнется дугой, брызги полетят во все стороны и голова попытается вырваться из-под прижимающей ее руки. Главное, не поддаваться состраданию и не позволять голове вынырнуть на поверхность. Тогда через минуту все стихнет, — и голова, и тело, и испепеляющая ревность, терзающая Дунского со дня появления поэта в его жизни. Он открыл глаза и протянул руку к розовому кружку, призывно сверкающему в обрамлении влажных кудрей.

Но ничего не произошло — рука застыла на излете и замерла, окаменев. Дунский поспешно проверил свои душевные резервы и с горечью убедился, что он не способен совершить это простое действие. Даже если он осмелится погрузить голову поэта под воду, он не справится с ужасом перед извивающимся под его рукой живым существом, не желающим умирать. У него для этого кишка тонка! Потому что он ничтожество, ни на что не годный интеллигенский мозгляк.

И вообще, зачем он здесь, в этом душном номере с грязноватыми шторами и пластиковыми стульями? Он рванулся к двери — раз уж он не сумел ни застигнуть Перезвонова с Габи, ни утопить к чертям, так прочь отсюда! И поскорей! Он хотел захлопнуть за собой дверь, но дверь не пожелала захлопываться, а с легким скрипом поползла обратно, образуя неширокую щель, через которую виднелась смятая пустая постель. Дунский ухватился за ручку и хлопнул дверью опять, но не с размаху, как в первый раз, а медленно и осторожно. Все равно замок не щелкнул — похоже, хитроумная отмычка повредила его механические внутренности. Дунский попробовал еще раз с тем же результатом, и плюнул — пусть дверь остается приоткрытой, какая разница?

Он легко сбежал по лестнице, пересек вестибюль, даже не взглянув на спящего привратника, и, отворив входную дверь, выскочил на улицу. Входная дверь захлопнулась за ним без всяких осложнений. Чтобы убедиться в этом, он все же подергал дверную ручку — все было в порядке, видимо, отмычка обошлась с ее замком не так сурово, как с перезвоновским.

9

Ритуля уже четверть часа сидела в машине, соображая, как ей быть. Ночной звонок Перезвонова был настолько неожиданным, что она даже не успела придумать какую-нибудь правдоподобную ложь для Бори. Пришлось сказать ему мужскую правду, — дескать, знаменитый гость позвонил, чтобы попрощаться, так как завтра улетает к себе в Париж.

«Почему так поздно?» — справедливо полюбопытствовал Боря.

«У него было выступление в Иерусалиме и он только-только вернулся», — с облегчением выложила Ритуля фактическую часть разговора, ловко утаив остальное, благо какая-то неведомая сила предостерегла ее брать трубку в спальне, и она, заслышав телефон в такое неурочное время, выскочила в гостиную.

Боря, конечно, это тоже заметил и с наигранным равнодушием поинтересовался, почему она не стала разговаривать при нем.

«Я думала, ты уже заснул и не хотела тебя беспокоить», — отважно солгала она в ответ. А что еще оставалось делать? Не рассказывать же ему о приглашении Перезвонова, одновременно дерзком и лестном? Боря последнее время и без того стал придирчив — то ли заприметил ее метания, то ли сам устал от их слишком гладко накатанного существования. Но сейчас он сделал вид, что не заметил фальши в ее голосе, погасил свою лампочку и зарылся носом в подушку.

Что ж, можно было считать, что проблему Бори она временно решила. Правда, оставалась нерешенной главная задача — как потом объяснить мужу ее непривычно раннее исчезновение? И Ритуля отважилась на рискованный шаг — она проснулась ни свет, ни заря, наспех навела марфет, наспех выпила чашку кофе и выскользнула из квартиры, пока Боря досматривал предпоследний сон. Ей было ясно, что все эти действия потребуют от нее объяснений позже, но она запретила себе думать об этом сейчас — ко времени Бориного возвращения с работы Перезвонов уже благополучно отбудет в Париж и его тема перестанет быть актуальной.

Однако, сидя в машине, припаркованной на маленькой площади перед отелем, она все же слегка пришла в сознание и постаралась уменьшить риск разоблачения. Во-первых, она сообразила, что нельзя оставлять такую улику, как машина, перед входом в отель — значит, лучше припарковаться не здесь, а где-нибудь за углом. В такой ранний час это было не слишком сложно, но оставшись без спасительного прикрытия автомобильного панциря, Ритуля неожиданно почувствовала себя голой и уязвимой. Теперь каждый встречный мог ее опознать и спросить, какого черта она здесь ошивается.

Ритуля приоткрыла сумочку и нащупала там свое оправдание, — туго скатанную в трубочку тетрадь со стихами. Вот, пожалуйста, она может предъявить ее каждому, кто сунет нос в ее дела. Разве не естественно, что начинающая поэтесса приходит к прославленному мастеру, чтобы показать ему свое творчество? И все же нельзя было не признаться самой себе, что вчерашний расхристанный голос Перезвонова в телефонной трубке мало подходил для приглашения на поэтический семинар, пускай даже самый интимный. Нет, в его настойчивых нотках безошибочно угадывалась другая цель, — скорее романтическая, чем творческая.

Впрочем, насчет романтики там тоже было не густо, просто обыкновенная похабель. Зачем-то сразу перейдя на «ты» поэт открытым текстом пригласил Ритулю приехать к нему в отель немедленно. Когда Ритуля пролепетала, что она уже лежит в постели, он обнадеживающе предложил ей не тратить время на одевание, а явиться прямо так, в ночной сорочке, — за такси заплатит он. В ответ на ее решительный отказ он снизошел до компромисса, — он будет ждать ее с утра пораньше, так как им обоим необходимо напоследок закрепить их не доведенное до победного конца знакомство. О том, что он подразумевал под победным концом, не могло быть никаких сомнений.

«И не опаздывай, — предупредил он ее, заранее уверенный в ее согласии, — у меня на восемь заказана машина, а чемодан еще не упакован». Определив таким образом временные рамки их интрижки, он подготовил Ритулю к тому, что ей не стоит рассчитывать на большее. Она могла бы, конечно, отказаться или по крайней мере спросить, о чем он думал весь этот месяц, но у нее пресекся голос — призыв знаменитого поэта щелкнул в ее душе с точностью жетона, упадавшего в щель телефона-автомата.

Ритуля подошла к дверям отеля и потянула ручку — о ужас, дверь была заперта, сквозь стекло был виден спящий за конторкой привратник. Такого оборота она почему-то не ожидала, ей казалось, что отели вообще не запираются на ночь. Но наверно не запираются большие отели, а этот был маленький и захудалый.

Ритуля глянула на часы — если учесть неупакованный чемодан и заказанную на восемь машину, времени оставалось в обрез. Может быть, ей следовало просто напросто плюнуть на приглашение Перезвонова и уехать домой? Но сожаление об упущенном звездном часе подкреплялось опасением, что Боря к моменту ее возвращения наверняка проснется, и ей все равно придется объяснять ему, куда она ездила спозаранку. Так лучше уж дождаться, пока привратник отопрет дверь.

Можно было, правда, позвонить — на стене возле двери Ритуля заметила кнопку звонка. Но, во-первых, она боялась, что привратник не впустит ее в такую рань, а во-вторых, она вовсе не жаждала, чтобы он ее потом вспомнил. Пока она раздумывала, как ей быть, из глубины отеля в вестибюль вышел какой-то человек в очках и направился к выходу. Ритуля ринулась было ему навстречу — вот он, прекрасный случай проскользнуть в открытую незнакомцем дверь! Но тут же отшатнулась, отказываясь верить своим глазам — это был вовсе не незнакомец, а очень даже знакомый Алик Дунский! Вот уж с кем она не хотела бы сейчас встретиться лицом к лицу!

Дунский как-то воровато огляделся, открыл дверь изнутри и вышел на улицу. Однако вместо того, чтобы тут же уйти, он повел себя крайне странно — он начал вертеть и дергать дверную ручку, словно порывался ее опять открыть. Убедившись, что она не открывается, он повернул в сторону улицы Короля Георга и, не заметив затаившуюся за деревом Ритулю, ушел в предрассветный сумрак.

Первой реакцией Ритули была немедленная попытка бегства, но от страха ноги у нее подкосились и стали ватными. Пока она приходила в себя, сознание вернулось к ней и подсказало, что убегать ей ни к чему, да и не от кого, так как силуэт Дунского уже скрылся за поворотом. И суетиться тоже не нужно, нужно просто дождаться, когда привратник проснется и отопрет дверь.

10

Рассвет еще не наступил, но уже виделся в перспективе подернутых влажной дымкой домов — появились редкие автомобили и первые полусонные автобусы. Впрочем, Дунскому это было все равно, он так и не решился истратить последние копейки на автобусный билет. До дома он дошагал довольно быстро и еще издали заметил, что в подвальном окне горит свет, — интересно, это он забыл выключить или Габи вернулась?

Ему вдруг страшно захотелось, чтобы она уже вернулась, — вот славно было бы сесть перед нею на пол, прижаться головой к ее коленям и поделиться с нею всем, что накопилось в его душе. Своей тоской, своей непреодолимой ревностью, недавним кошмарным видением привокзального сквера с гомосеками, и, наконец, последними похождениями с отмычкой, приведшими его к голому телу Перезвонова в ванне. Она поняла бы его и пожалела, как жалела когда-то, в счастливую пору их совместной жизни, и тогда он предъявил бы ей начатый сегодня незапланированный роман. А она бы восхитилась и опять поверила в него, и стала называть его прежними ласковыми именами, от чего в груди у него рассосался бы ядовитый сгусток неприкаянности и сиротства.

Но Габи, хоть и впрямь вернулась, оказалась совершенно недоступной и глухой не только к проблемам Дунского, но ко всем проблемам вообще — она подозрительно крепко спала, не позаботившись погасить свет и надеть ночную сорочку. Это было удивительно — она всю жизнь уверяла его, что не может уснуть при свете. А уж о сне без ночной сорочки и говорить было нечего.

И — о чудо! — разглядывая ее загорелую гладкую спину, едва прикрытую простыней, Дунский ощутил, как в нем шевельнулось забытое за этот месяц желание. Он даже приподнял простыню и потянулся было коснуться кончиками пальцев влажной от духоты кожи Габи, как вдруг заметил в ее руке пустую бутылку из-под виски — ту самую, которую он, уходя, оставил возле постели на три четверти полной. Неужто она одна выпила все содержимое бутылки? Тогда не удивительно, что ей не мешала ярко горящая под потолком лампочка.

Бережно разжав ладонь Габи, Дунский вынул из нее бутылку, и слегка тряхнул жену за плечо в надежде, что она проснется и расскажет ему, какая трагедия заставила ее напиться в полном одиночестве. Потому что так напиться ее могла заставить только трагедия, не меньше. Но надежда была напрасной— тело Габи стало непривычно тяжелым и неподвижным, словно чрезмерное количество алкоголя превратилось там в свинец.

За окном уже начало светать, и на Дунского внезапно навалилась каменная усталось. Он сбросил сандалии и, не найдя сил снять шорты и майку, пластом рухнул на постель рядом с Габи.

11

Ночной привратник был уже немолод, и ему с каждым годом становилось все трудней пробуждаться после неудобного сидячего сна за конторкой. Пожаловаться на неудобство он никому не мог, так ему вообще не полагалось спать во время дежурства. Но не спать он тоже не мог, хотя, если бы хозяин об этом проведал, его бы немедленно уволили. Постоянная опасность разоблачения выработала у привратника удивительно прозрачный сон, сквозь который он был способен фиксировать все происходящее в вестибюле и на освещенной площадке за стеклянной парадной дверью.

Так он уже с полчаса назад зафиксировал нервно фланирующую перед входом элегантную дамочку не первой молодости, воображающую себя пригодной кандидаткой на конкурс красоты. Долгие годы бессмысленного томления за конторкой отеля развили в привратнике философский склад ума и умение разбираться в людях, особенно в женщинах. Нервная дамочка скорей всего поджидала кого-нибудь из постояльцев отеля, очевидно не решаясь позвонить и войти.

Объяснений такому поведению могло быть несколько — может, постоялец задолжал ей деньги, может, он был вовсе не постоялец, а неверный муж, заночевавший у постоялицы, а может эта дамочка хотела к кому-то проникнуть, но боялась засветиться перед прислугой отеля. Привратник, не разлепляя ресницы, взглянул на часы — пора было отпирать. А жаль — если бы удалось протянуть еще минут десять, у дамочки возможно не хватило бы терпения, больно уж была она нервная. Тогда она все же стала бы звонить в ночной звонок, так что разбудила бы его и он бы открыл лично ей, за что ему вполне могли бы перепасть чаевые.

Но ничего из этого сюжета не вышло, потому что хозяйский сын выполз в вестибюль проверять готовность автомата с прохладительными напитками и попрекнул привратника за то, что дверь все еще заперта. Привратник нехотя поднялся из-за конторки, открыл дверь и выглянул на улицу — якобы для того, чтобы выяснить, какая там стоит погода. Он мог бы, не вставая с места, произвести операцию отпирания двери простым нажатием кнопки на конторке, но ему хотелось дать нервной дамочке знак, что путь открыт — любопытно было, как она себя поведет.

Она не заставила себя ждать, а стремглав влетела в вестибюль и, цокая каблучками, помчалась вверх по лестнице. «К мужику спешит», — поставил диагноз привратник, без особого аппетита разглядывая хорошо видные снизу поспешные движения маленьких полушарий, обтянутых тонкой тканью модных брючек. Они были не в его вкусе — он предпочитал у женщин округлости более крупные и плотные.

Перед его глазами промелькнула тройка-другая любезных ему женщин с округлыми формами, но он не успел вдоволь насладиться приятными размышлениями о женских округлостях, потому что из верхнего коридора, куда только что пронеслась нервная дамочка, раздался леденящий душу отчаянный вопль.

1

Дунский нещадно колотил кулаками по столу — «Бум-бум-бум!». Габи хотела попросить его колотить потише, но язык не слушался, в груди полыхало пламя, голова раскалывалась на части. Она сделала еще одну тщетную попытку оторваться от подушки в надежде остановить несмолкаемый грохот кулаков Дунского по столу. На кого он так сердится? Неужели на нее? Ну конечно на нее — за Перезвонова! И совершенно напрасно — ничего интересного она в этом хваленом Перезвонове не обнаружила, кроме стихов, которые звучали гораздо лучше в отсутствие автора. Стук становился все более невыносимым, теперь уже колотили не по столу, а в дверь, причем молотками, и, похоже, старался не один Дунский, а еще пара-тройка каких-то усердных молотобойцев.

Пришлось все же приподняться, от чего к горлу подкатил удушающий рвотный спазм. С трудом сдержавшись, Габи хотела спустить ноги на пол, но обнаружила препятствие — непокрытое простыней длинное тело Дунского простерлось между нею и краем кровати. В дверь продолжали колотить.

Габи перелезла через Дунского, встала на ноги, и тут ее словно ударило — она вспомнила вчерашнюю ночь, болтающийся на веревке труп Марика, свисающий с соседнего крюка кадр с повешенным котенком, а между ними транспарант с призывом любить животных. Ей захотелось упасть на пол и потерять сознание. Она даже попыталась это сделать, но настойчивый грохот за дверью не позволил ей сбежать в несознанку.

Габи подошла к двери и спросила «Кто там?». Голос у нее был такой хриплый, что она сама его еле расслышала. Но за дверью услыхали и крикнули в ответ:

«Откройте! Полиция!»

Господи, опять полиция! Мало им, что ли, вчерашней ночи, которую она почти до рассвета провела у них в отделении? Чего им еще надо?

«Сейчас, только оденусь» — ответила она чуть погромче, и не слушая их возражений, прошлась по комнате в поисках одежды, но, как назло, ничего не могла найти. В висках ломило нестерпимо и она никак не могла сообразить, куда девались ее будничные шорты и майки. На полу у кровати валялись пытошные туфли на шпильках и вчерашнее концертное платье из другой жизни, — ни то, ни другое явно не подходило к задачам сегодняшнего утра. Или уже наступил полдень?

Наконец она набрела на ковбойку Дунского, висящую на спинке стула. Сойдет, решила она и, набросив ковбойку, стала нетвердыми пальцами застегивать пуговицы, которых оказалось без числа. Тем временем стук в дверь возобновился.

«Иду, иду!» — слабо крикнула Габи и зашлепала босыми ногами по прохладным гранитным плиткам. За дверью стоял молодой полицейский офицер и два рядовых полицейских.

«Алекс Дунский находится здесь?» — спросил офицер, с любопытством разглядывая голые ноги Габи, почти не скрытые ковбойкой. И шагнул вперед, плечом оттесняя Габи в комнату. Полицейские двинулись за ним.

«А при чем здесь Дунский? — удивилась Габи, невольно упираясь спиной в косяк, чтобы сдержать натиск офицера. — И вообще, кто вы?»

«Капитан Яблонка с ордером на арест», — отчеканил офицер и, наконец, протиснулся мимо Габи.

«На мой арест?» — изумилась она и вдруг заметила, что у молодого нахала есть лицо. Пшеничные усы, наглые славянские глаза в косой прорези век — несомненное польское отродье.

«Это господин Дунский?» — не реагируя на нее, Яблонка склонился над неподвижным телом, распростертым на смятой постели. Он сильно тряхнул Дунского за плечо, а потом нагнулся и поднял с пола пустую бутылку из-под виски. Лицо его брезгливо сморщилось и он снова тряхнул Дунского, на этот раз довольно грубо:

«Эй! Пора просыпаться!»

Дунский зашевелился и открыл глаза. Поймав его еще не вполне осмысленный взгляд, капитан Яблонка встал по стойке смирно и почти продекламировал:

«Господин Дунский, вы арестованы по подозрению в убийстве французского туриста… — тут он слегка запнулся, но сумел выдавить из себя непроизносимое — господина Вадыма Пересфойнофа».

13

На похороны Марика собралась вся киношкола, от мала до велика. Повешенный котенок был начисто забыт. Теперь борцы за права животных, все как один, и розовые, и голубые, погрузились в глубокую траурную скорбь по безвременно покинувшему их Марику. Размазывая слезы по щекам, они молча катили на кладбище в заботливо нанятом школьной администрацией автобусе. Чувствовали ли они за собой какую-нибудь вину?

Габи не была в этом уверена, да, честно говоря, ей было не до них. Она сидела на заднем сиденье с матерью Марика, Соней, срочно вызванной на похороны из Ашкелона. Соня, такая же маленькая и рыжая, как ее сын, не мигая смотрела рыжими Мариковыми глазами на проносящиеся за окном улицы, все еще не осознавая всего ужаса свалившейся на нее беды. И только на кладбище, когда в разверстую желтую яму стали опускать маленькое, запеленутое в белый саван тельце, Соня вдруг очнулась. Она подскочила к юному оператору, снимавшему церемонию похорон, и выбила камеру у него из рук.

«Котенка снимать нельзя, а моего сына можно?» — взвыла она по-русски. Потом опомнилась и перешла на иврит: