Подкова на удачу

1

Пролог

— Танцуй Ева, танцуй! Если хочешь выручить своего друга, танцуй! — на меня с издевательством смотрел ухоженный полноватый человек, хозяин жизни, ни в чём не знавший отказа. — Или не дорог тебе твой дружок?! Танцуй давай!

Я стояла под проливным дождём, промокшая насквозь и продрогшая до самых костей, и не понимала, как мне выполнить этот приказ, я и ходила-то с трудом из-за травмы. Не то что танцевать.

— Я не могу, не умею… я же…

— А как же тогда ты собралась выручать своего Султана? Денег у тебя, как я понял, нет? Имущества тоже. И даже станцевать не можешь. Какой толк от тебя, хромоногой? — хохотнул сытый мерзавец, сидящий под навесом в окружении охранников.

— Султан мой! Вы не имели права забирать его. Отдайте моего коня, и я уйду, вы не услышите больше обо мне. Я… я заработаю… потом. Я всё отдам, только верните коня…

— У тебя ничего не осталось, Ева. Султан мой, и не смей предъявлять мне претензии! Предъяви их своему отцу! А сейчас танцуй, я так хочу! Тимур, помоги нашей хромоножке, — приказал человек, сидящий в кресле своему телохранителю. Тот двинулся ко мне выполняя приказ. Я попятилась от него. Он вызывал страх у меня, еще больший, чем его хозяин. Темные глаза смотрели с осуждением, даже будто с отвращением.

— Не дёргайся! Мы всего лишь потанцуем…

Глава 1

Я стояла у окна, наблюдая, как разъезжаются родные и друзья моих родителей. Одна мысль билась в мозгу — как жить, как дальше жить? Верить в случившееся не хотелось, это просто страшный сон…

— Улыбаешься? Довольна? Бросила меня и довольна! — послышался надрывный голос позади меня. Я обернулась, поправив траурный шарф на своих длинных волосах. В кресле сидел мой отец, всегда такой молодой и подтянутый, а теперь постаревший в одночасье. Он разговаривал с фотографией, которую держал в руках. Возле него стояла бутылка водки и рюмка, которую он периодически наливал и выпивал. Я понимала, что так ему легче перенести свалившееся на нас горе, но все же подошла и попыталась отобрать у него бутылку.

— Нет, оставь! — огрызнулся отец.

— Ты не вернешь маму, если будешь напиваться. Лучше работой займись, у тебя бизнес, если ты забыл. А он требует внимания!

— Ее-е-ва! На кой сдался мне этот бизнес, одному, без нее? Я жил ради нее, дышал… Я не смогу жить без нее… — заплакал отец. Я растерялась, в первый раз вижу его слезы, мой отец всегда был сильным, веселым. Обняла его.

— Ну, папа… ты не один. У тебя еще я есть… я, конечно, не смогу заменить тебе маму… но я никогда тебя не брошу!

— Бросишь! Ты завтра уедешь, тебе учиться надо. А потом выйдешь замуж…

— Я сдам экзамены и приеду. Уже через неделю буду дома. Целых три месяца… А замуж… я никогда не выйду замуж! Забыл, что я калека? Кому я такая нужна?

Отец усмехнулся, будто я глупость сказала. Погладил мои длинные волосы, поцеловал ладошку. Он с рождения любил целовать мои ладошки, щекотать губами.

— Ты у меня красавица! Копия своей матери… твои волосы напоминают карамель, такие же блестящие и тягучие, а глаза… они словно море, так и хочется окунуться в них. Я такой цвет больше не встречал, только у твоей мамы, а она передала его тебе, по наследству. Ты еще молода, тебе только двадцать один… у тебя все впереди. Когда-нибудь ты полюбишь, и тебя полюбят! Разве ты не видишь, как смотрят парни на тебя?

— Да папа, вижу. Но только стоит сделать мне шаг, все отворачиваются от меня, или смотрят с омерзением. Так что моими волосами и глазами некому любоваться, — я снова подошла к окну. Двор опустел, только Дик, наша собака, сидел и чесал лапой ухо.

— Отворачиваются… Пусть отворачиваются. Когда-нибудь тебе встретится настоящий мужчина, которому будет все равно, хромая ты или нет. Ладно, пойду прилягу, устал…

Отец ушел, я осталась одна в кабинете. Я понимаю, что ему гораздо хуже, они с мамой любили друг друга с лебединой верностью. А я уже почти отвыкла от дома, четыре года учусь на ветеринара. Дома появляюсь очень редко, раза три в год, по великим праздникам… или вот, на похороны… От грустных мыслей отвлек телефонный звонок.

— Да. А Макс, привет! — звонил мой сокурсник Максим Дронов, единственный мой друг.

— Привет! Ну как ты? Завтра приедешь? Когда тебя встретить?

— Да, я к вечеру приеду, но ты не беспокойся, такси возьму… Отец меня пугает, даже не знаю, как оставить его одного. Я тут подумала, хочу попытаться сдать экзамены экстерном, а там посмотрим, может, академ возьму на год, помогу отцу на конезаводе.

— Ты хорошо подумай, ведь тебе только год учиться осталось. А я завтра подъеду к поезду, мне не сложно. Хоть не будешь вещи сама тащить. Ладно, до завтра.

— Пока!

Я отключилась, засунула мобильник в задний карман джинсов. Села в кресло, где до этого сидел мой отец, взяла фотографию мамы. Слезы душили меня. Никогда больше я не увижу ласковые глаза, не услышу чарующий голос, и улыбаться для меня она больше не будет…

Меня зовут Ева Шатилова, единственная дочь владельца конезавода Александра Шатилова. Мою маму звали Вероникой, папа ласково называл ее Никушей. Она была необыкновенной красавицей, статной и стройной, с гордой осанкой, среднего роста. Ее длинные волосы карамельного оттенка спускались ниже талии, глаза искрились всегда смехом, и были удивительного цвета — словно чистые ясные морские волны, обрамленные темными длинными ресницами. Мама почти не пользовалась косметикой, и в свои сорок два года выглядела молоденькой девушкой, нас считали сестрами те, кто не знал, что она моя мать. Когда я училась еще в школе, любила по вечерам, когда было свободное время, расчесывать ее роскошные волосы, мастерила разные прически, мама смеялась и целовала меня. Я мечтала, что когда вырасту, тоже буду такая красавица, как мама. И выросла, и очень на нее похожа, даже волосы отрастила до талии… только я хромоногая, так что о гордой осанке пришлось забыть. И за волосами прячусь от людей, как за ширмой, терпеть не могу, когда на меня пялятся, или бросают жалостливые взгляды. А так я никого не вижу, и мне кажется, что меня тоже никто не видит. У меня почти нет друзей среди людей, я охотнее общаюсь с животными. Особенно привязалась к Султану, моему коню, из-за которого я и стала инвалидом. Ну, все по порядку.

Живем мы в Свердловской области, в глуши, недалеко от заповедника Денежкин Камень. Меня всегда веселило это название. Отец специально выбрал тихое, малонаселенное место для своего конезавода, поближе к природе, так сказать. Рядом с нами только пара небольших деревушек, жители которых трудились на нашей ферме. И река Сосьва в километре от дома, и тайга — ели, лиственницы, кедры…

Сейчас у нас большой конезавод, конюшни на три сотни лошадей, десятка три коров, поля, на которых выращиваются корма для животных. А тогда, пятнадцать лет назад была небольшая фермочка, с десяток буренок, да коней два десятка, в основном кобылы, которые приносили приплод раз в год. Мама вела бухгалтерию, отец управлял фермой, не гнушался убирать навоз или садился за руль трактора и пахал поля, я тоже помогала, как могла. Мне нравилась эта работа и, когда я окончила школу, поступила в Уральскую государственную сельскохозяйственную академию. Я скоро стану ветврачом, буду работать на нашем конезаводе. Проучилась уже четыре года, остался год. Неожиданно умерла моя мама. Когда мне позвонила наша домоправительница тетя Лена, я не поверила ей. Мама совсем еще молодая, всего сорок два года, и почти никогда не болела. Тетя Лена не стала ничего объяснять по телефону, да я бы и не поняла, в голове только металось — не может быть, не может быть…

Когда приехала домой, выяснилось, что мама была беременна, мне ничего не сказали, когда я приезжала в марте, почему-то, и по телефону тоже. Она отцу-то сказала, когда срок был уже четыре месяца. Может постеснялась, подумала, что я осудила бы ее… У нее открылось кровотечение, и пока отец привез маму в больницу в тридцати километрах от дома, она уже была без сознания. Через несколько минут мамы не стало… ей, уже мертвой сделали кесарево сечение, надеясь спасти хотя бы ребенка, но мальчик тоже не выжил. Он родился живым, семимесячным, но что-то сразу пошло не так. Его восемь часов выхаживали в реанимации, все оказалось напрасно. Сегодня моей маме и братику девять дней, только что разъехались родные и друзья с поминок. Отец всю неделю пил, обвиняя себя в случившемся, мне становилось страшно, казалось, что он теряет человеческий облик. Даже не знаю, как оставить его одного, но ехать придется, нужно сдать экзамены, а там посмотрим.

Я не знала, куда деть себя от тоски, решила прогуляться до конюшен, проведать своего любимца. Идти недалеко, метров триста. По пути встречались работники, которых я знала с детства, некоторые заговаривали со мной, спрашивали про отца. Так, незаметно и дошла до места. Султан встретил меня радостным ржанием, высунул голову поверх калитки.

— Привет, милый! Я тоже рада видеть тебя! — я гладила его бархатистый нос, конь ткнулся мне в волосы, согревая теплым дыханием мою шею. Он будто все понимал, сочувствовал мне, стоял не шевелясь. Я подняла руку и погладила черный лоб с белой звездой посередине. Султан посмотрел на меня, в его огромных темно-карих глазах почудились слезы.

— Ну что, малыш, прогуляемся? Прокатишь меня? — я сняла узду со стены напротив клетки, надела ее на голову коню, тот послушно вытянул шею ко мне. Вывела его в проход, положила потник на спину жеребцу, взялась за седло. Мне на помощь спешил Павлушка, сын нашей домоправительницы. Он был старше меня на год, но сильно отставал в развитии, будто навсегда остался в семилетнем возрасте, едва осилил начальную школу. Теперь работал младшим конюхом. Серьезную работу ему не доверяли, чистил стойла, седлал или запрягал коней и кормил собак, которые охраняли территорию.

— Ева, Ева! Давай я помогу! Я могу, я умею седлать! — он даже говорил с детской интонацией, гордый оттого, что ему доверили работу. Отобрал седло у меня и приспособил у коня на спине. У Павлушки было сильное, накачанное тело, что совсем не вязалось с его детским разумом. — Вот, готово! Ты проверь, всегда надо проверять, я знаю, мне папа говорил.

Я проверила подпруги, все было в порядке. Павлушка помог мне сесть в седло, взял коня под уздцы и вывел во двор. У конюшни имелась крытая арена, и даже небольшой ипподром. Последние три года на конезаводе было много посетителей, стало модным катание на лошадях, люди приезжали, порой издалека, отец хотел даже построить небольшую гостиницу. А мама организовала лечение ипотерапией для больных деток. Привозили с разными диагнозами, дети с удовольствием общались с коняшками, кормили их, катались. Теперь все пошло прахом…

Перекинулись парой слов с добродушным конюхом, и я отправилась в сторону реки Сосьва. Дорога проходила вдоль леса, кое-где уже зацветали лиловые медуницы, а красавицы рябинки кивали мне своими белыми соцветиями в знак приветствия. Заканчивался май, снег везде уже растаял, сегодня было тепло, что редкость в наших краях в это время. Прогулка немного успокоила меня, конь шел неспешным шагом, будто понимал, что торопиться мне некуда, до вечера куча времени. Я теперь городская, даже вдохнуть глоток ароматного весеннего лесного воздуха — это для меня великая роскошь!

Проезжая поворот в лес, мое сердце сжалось от болезненных воспоминаний, Султан фыркнул, будто тоже припомнил ту неприятную историю. История эта началась, когда мне исполнилось десять. Я хорошо помню ту морозную ночь в марте, когда наша Магдалина жеребилась. Роды у лошади проходили очень тяжело, папа с мамой не спали всю ночь, вызвали ветеринара из соседнего колхоза, собрались три наших конюха. Они все помогали ей, но дело не шло. Я пряталась за тюками с сеном, переживала за свою любимицу, просила Боженьку помочь ей. И прекрасно слышала, как отец сказал дяде Мите, старшему конюху, готовить ножи, что наверняка придется прирезать кобылу. У меня слезы хлынули из глаз, я с тройным усердием стала молиться. И случилось чудо! Через минуту Магда поднатужилась, и жеребенок увидел свет. Так родился мой Султан! Он был очень слаб, даже сразу не встал на ножки, мой отец махнул на него рукой, сказал, что лучше бы сдох, все равно путного коня из него не получится. Если еще выживет… Чтобы жеребенок приложился к вымени, приходилось поднимать его на руках и держать все время, тоненькие ножки совсем не держали его. А через три дня Магда пала от родильной горячки. Осиротел мой маленький Султанчик. Другие кобылы не подпускали его к себе, мои родители тоже отказались выхаживать, только я не бросала. День ото дня жеребенок слабел, даже почти не поднимал голову. Я постоянно молила Бога, чтобы он помог выжить ему.

— Боженька, миленький, помоги! Я буду очень хорошей девочкой, буду хорошо учиться и помогать маме по хозяйству… и врать не буду никогда! Только помоги, умоляю тебя, спаси моего Султанчика! — причитала я, пытаясь напоить жеребчика из соски. Не слишком хорошо получалось, Султан будто не хотел жить, даже не пытался сосать молоко. Тогда я стала поить его с ложечки. Половина проливалась мимо, но что-то попадало и в горло. На третий день малыш стал глотать молоко, моей радости не было предела. Мне нужно было ходить в школу, пока меня не было, мама решила помочь мне, поила жеребенка. Вскоре он уже с удовольствием прикладывался к бутылочке с соской, но все еще был слаб, не мог подниматься на ножки. Приходил ветврач, показывал, как нужно массировать жеребенку ноги, чтобы не атрофировались мышцы, какие делать упражнения, колол витамины. Через две недели Султан впервые сам встал. Я пришла из школы, и, как всегда, бросив портфель, понеслась в конюшню. Увидев меня, жеребенок стал подниматься, его мотало из стороны в сторону, но он упорно продолжал свое занятие, будто хотел доказать, что я не зря старалась выходить его. Я подбежала к Султану, обняла его, и мы так стояли несколько минут, у обоих дрожали ноги — у меня от радости, у жеребенка от слабости. Это был один из счастливейших дней в моем детстве!

Прошло пять лет, жеребчик вырос на удивление здоровым и сильным. В его облике хорошо была видна порода. Вернее две, доставшиеся ему от родителей. Его мать была орловской породы, белоснежная красавица, высокая, грациозная, с роскошной гривой и не менее роскошным хвостом. Отец — арабский скакун, чисто черный, с тонкими ногами, легкий, как ветер. Султан был высок, как мать, с лебединым изгибом шеи, но вороной масти. Только белая звезда на лбу и белые носки на всех четырех ногах напоминали о ней. Роскошный жеребец! Даже мой отец признал Султана гордостью нашего конного завода. Пришло время обучать коня, ходить под седлом и в упряжке. Это очень сложное и опасное дело, мне запретили даже близко подходить к коню. Его приучали к седлу, оставляя заседланным на целый день, конюхи периодически садились на него, жеребец сразу начинал вставать на дыбы и прыгать, пытаясь скинуть наездника. Но через неделю уже спокойно относился и к седлу, и к наездникам.

У меня терпение было на исходе, так хотелось проехаться на своем любимчике. Подростковый авантюризм подталкивал меня к необдуманным поступкам, в пятнадцать лет думаешь, что ты всегда поступаешь правильно. Я со страхом подошла к коню, оглянулась. Вокруг никого, забралась в седло, сердечко едва не выскочило из груди. Султан будто понимал, что я боюсь немного, стоял тихонько. Я тронула ногами его бока, конь пошел вперед, не торопясь. Гордость переполняла меня — это мой конь, я вынянчила его, такой красавец вырос, и я первый раз катаюсь на нем! Без приключений доехала до лесной развилки. Мне хотелось скакать во весь опор, но умное животное не спешило разгоняться, только фыркал от негодования. Морозный воздух холодил мои щеки, мартовский снег, сверкая бриллиантами, слепил глаза.

Внезапно слева вспорхнула большая птица, Султан от испуга вздыбился, я не удержалась в седле, полетела на землю. Я не успела вынуть левую ногу из стремени, послышался жуткий хруст в ноге, и я от боли потеряла сознание. Когда пришла в себя, рядом никого, Султан убежал куда-то. Я лежала на снегу не в силах даже пошевелиться, не веря, что осталась жива. Конь мог затоптать меня насмерть, или протащить висящей на стремени, я чудом освободила ногу, даже не помню как. А еще переживала за коня, он был совсем не виноват, а теперь из-за меня отец его накажет… или вообще продаст. Слезы навернулись мне на глаза, стало страшно. Попыталась приподняться, но в левой ноге полыхнуло болью, и я снова потеряла сознание. Когда в следующий раз открыла глаза, вокруг меня собралась куча народу. Мама плакала, глядя на меня, отец гладил по волосам, приговаривая:

— Доченька, потерпи… скоро приедут врачи. Все будет хорошо…

— Папа, папочка, только не наказывай Султана! Это я виновата, я не послушала тебя! — рыдала я в три ручья, переживая за судьбу друга, которого так подвела.

В больнице мне сделали операцию на ноге, потом еще полтора года я проходила лечение. Сложный перелом плохо срастался, а коленный сустав был так вывернут, что врачи не смогли нормально вправить его. В итоге я стала инвалидом. Перелом сросся неправильно, и одна нога стала короче другой почти на три сантиметра. Но если разницу в длине ног можно было решить с помощью специальных стелек и наращенной подошве на обуви, то с коленом ничего нельзя было сделать, при ходьбе оно выворачивалось, я очень сильно хромала и качалась. И это мне на всю жизнь. Хорошо хоть Султана отец не винил, даже похвалил. В тот день конь влетел во двор конюшни и стал прыгать, привлекая к себе внимание, даже разбил в щепки дверь, пока рабочие не стали его ловить. Тогда Султан пулей помчался обратно в лес, ко мне. Все, и мой отец, в том числе бросились следом за ним, они не понимали, что твориться с конем, пока не увидели меня без сознания на лесной дороге. Если бы не мой четвероногий друг, меня еще долго бы искали. Такая вот история! До сих пор с содроганием вспоминаю о ней, и будто слышу хруст переломанных костей, жуть!

Теперь я калека, все вокруг смотрят на меня так, будто я сбежала из зверинца… да еще мое необычное имя — Ева! Если бы меня звали по-другому, может меньше бы обращали внимания, а так я одна Ева на всю академию, и все знали, что Ева хромоножка. Подруг у меня не было, кому хочется идти рядом с калекой, но я решила, что приехала я учиться, а не заводить подруг, и со временем перестала обращать на всех внимания, просто прячась за волосами от любопытных взглядов. Максим оказался одним другом, не стеснявшимся меня, он всегда был рядом, помогал во всем. У Макса было неважно со зрением, он носил уродливые очки, постоянно сползающие на нос. Из-за высокого роста, под метр девяносто, сутулился, был очень худ, я постоянно старалась подкормить его.

— Макс, выпрямись, — всегда просила я его, — ты очень красив, когда не горбишься! Вон девчонки заглядываются на тебя… только очки бы еще поменять, есть же гораздо красивее.

Максим смеялся на мои слова и корчил рожицы, его серые глаза задорно сверкали. Я ерошила русые волосы друга и дергала за ухо. Чтоб не смеялся. Девчонки и правда, строили ему глазки, парень был красив. Я нисколько не ревновала, потому что не строила планов насчет него, радовалась просто дружбе. С полгода назад мой друг влюбился, стал встречаться с девушкой, учившейся на третьем курсе, с Ритой. Поэтому я решила поменьше видеться с ним, чтоб не путаться под ногами.

2

Глава 2

Так, за воспоминаниями добралась до реки. На берегу лежали перевернутые вверх дном лодки, проветривались и сушились на солнышке. Возле одной стоял наш лесник Михалыч, Ласкин Владимир Михайлович, он друг моего отца и часто появляется в нашем доме. Работает егерем в заповеднике, хотя в прошлом военный хирург, вышел на пенсию и приехал в наши края. Возле него стоял высокий темноволосый парень, видно, что не из местных, модно одет, рядом красивая черная иномарка. Я подъехала поздороваться, Михалыч помог мне спешиться, обнял.

— Евушка! Я так рад видеть тебя! Как ты? Извини, что на поминки не пришел, только из города приехал. Ну, как там отец? — добрые зеленые глаза с сожалением заглядывали прямо в душу.

— Отец пьет, на себя не похож, совсем… даже не знаю, как оставить его, а мне в Екатеринбург с утра ехать, экзамены сдать нужно… — я посмотрела в сторону парня, и по привычке прикрылась волосами. Парень смотрел на меня, прищурив темные глаза, его взгляд не понравился мне, он будто осуждал.

— Ну, ничего, не переживай. Я зайду к нему, завтра… да, познакомься — Тимур Захаров, сын моего сослуживца и лучшего друга. Подбросил меня из города, он у нашего банкира Сироткина охранником работает.

Парень протянул мне руку, я шагнула к нему, качнувшись, нехотя пожала ладонь. Рука была горячей и сухой, она крепко обхватила мои пальцы. Я подняла глаза и встретила бархатистый темно-карий взгляд, сердце сжалось от страха почему-то.

— Тимур! — представился кареглазый.

— Ева… — пролепетала я в ответ, пытаясь вызволить свою ладонь. Рукопожатие затягивалось, я услышала, как усмехнулся Михалыч.

— Тимур, хватит смущать нашу красавицу! — засмеялся он, снова обнял меня. — Ева, я поговорить хотел с тобой… не ко времени, конечно, но… Помнишь мы разговаривали с тобой о твоей травме? Врачи, здешние врачи, не давали тебе надежды на излечение, а я сказал, что можно все исправить, помнишь?

Я кивнула в ответ и обернулась на чужака. Мне совсем не хотелось обсуждать при нем свое уродство. Тот пристально наблюдал за мной, а увидев, что я смотрю на него, смутился и отвел свой взгляд в сторону. Я не понимала его смущения, обычно люди отворачивались от меня с презрением или жалостью, а этот…

— Я узнал, где можно сделать повторную операцию, денег стоит, конечно, но главное результат же. Ева, ты слушаешь меня?

Я повернулась к егерю, улыбнулась ему.

— Да, я слышу. Только это правда, не ко времени. Мне нужно отцу помогать, с бизнесом… в прошлый раз реабилитация заняла полтора года, и в этот раз не меньше будет. Нет у меня этих полтора года, дядь Володь! Спасибо вам за заботу, но…

— Да погоди ты спасибо говорить, я еще не помог. Отец твой смирится, пить перестанет. Ему надо хорошего управляющего найти, а тебе о здоровье позаботиться, ты молодая, замуж надо, детишек…

— Ой, дядь Володь, насмешили! Кому я нужна-то… и не сто процентов операция поможет. Так что…

— А я тебе сто процентов даю, даже двести! Мы в Чеченскую и не таких на ноги ставили, вон с отцом Тимура вместе. Я видел твою историю болезни, знаю. Я хирург-ортопед, Ева! Сам к столу встану, если нужно будет. Подумай, потом скажешь, — Михалыч потрепал меня по плечу, ободряя. Умные зеленые глаза сулили надежду, на душе у меня стало тепло и радостно.

— Ладно, я подумаю. Честно! Поеду, а то еще не собралась в дорогу, — я подошла к Султану. Парень подскочил, собираясь помочь мне взобраться в седло, протянул руки к моей талии. — Руки! Убери от меня свои руки! Я не настолько калека, вполне могу справиться сама! — возмущенно огрызнулась я на него, Тимур удивленно уставился на меня, а Михалыч тихонько посмеивался в усы.

— Да Тимур, Ева у нас девушка с характером! Не любит, когда прикасаются к ней.

Я привычно схватилась одной рукой за гриву коня, другой за седло, подтолкнула себя здоровой ногой и уселась на Султана. Кивнув в знак прощания, рысью мы двинулись в направлении дома. Мне стало неловко, зачем так рявкнула на парня, прежде никогда так не делала.

На следующий день я уехала в Екатеринбург, душа болела за отца, но он пообещал мне не пить больше, говорил, чтобы я не бросала учебу. За неделю я сдала все экзамены, мне пошли навстречу. Но от академического отпуска меня отговорила мой куратор, посоветовав перейти на заочное отделение. Тогда мне придется только два раза приехать, сдать сессию. Меня это устраивало. Я перевелась на заочное отделение, и со спокойной душой поехала домой. Отец встретил меня в Североуральске, трезвый, как стеклышко. Только очень подавленный, осунувшийся и постаревший. Он одобрил мой перевод, так я и дома буду и учебу не заброшу. Ехать в Академию нужно было только в январе.

Почти месяц мы с отцом разбирались с бухгалтерией конезавода, раньше этим занималась мама. Я ничего не понимала в этих бумажках, решила поговорить с папой, чтобы он нанял знающего человека. Почти все свободное время я проводила с лошадьми, помогая нашему ветеринару, он обещал дать мне хорошие рекомендации, подписать практику. Часто прогуливалась с Султаном, доезжая до реки. Мне постоянно вспоминался тот парень, Тимур. Особенно когда я смотрела в большие карие глаза моего коня, мне чудились другие большие бархатистые карие глаза. Моя кожа покрывалась мурашками, будто от страха. Приезжая на берег реки, я будто надеялась, что снова встречу его здесь, и боялась этого. Сама себя не понимала.

Отец послушал меня, нанял хорошего бухгалтера, и вскоре мы узнали, что наш конезавод на грани разорения. Почти два месяца не плачено по кредитам, из банка постоянно звонили, угрожали. Отец снова стал прикладываться к бутылке. Мне было горько видеть, как он гробит свою жизнь, но ничего не могла поделать. В один не прекрасный день приехали из банка и описали наше имущество, предстоял суд, если мы не вернем кредит целиком, все пойдет с молотка — наши прекрасные лошади, которых мы разводили два десятка лет, дом, земли…

— Вот дочка, оставил я тебя без наследства… плохой вышел из меня отец… — с горечью говорил мой папа, я обнимала его, успокаивала.

— Папа, у нас есть мы с тобой, никто этого не отнимет. Остальное ерунда, уедем куда-нибудь, устроимся на другой конезавод, будем просто работать, как все в стране.

Но в душе я понимала, что он вряд ли сможет уехать от своей Никуши, скорее умрет на ее могиле. Я теряла его, с каждым днем отец будто усыхал, съеживался. А я плакала в подушку по ночам, ведь у меня больше никого не останется… только мой Султан, и он заложен в банк. Наступления утра ждала со страхом, казалось, еще день-два и отца не станет, что я найду его холодный труп в постели. Но все вышло совсем по-другому.

Как-то, в начале июля, я возилась в конюшне, ухаживала за новорожденными жеребятами. В сарае остались только три матки с малышами, остальные кони были на выпасах. Я любовалась на них, наблюдая, как смешно тычутся жеребята под брюхо матерям. Вдруг кто-то грубо схватил меня за пояс и потащил в соседнюю клетку, на кучу соломы, которая нужна была для подстилки. Меня бросили на эту кучу, я увидела, кто так подшутил надо мной. Я думала, что это Павлушка балуется, но это оказался другой человек, тоже конюх. Мне он никогда не нравился, наглый тип, противный человек, он вызывал отвращение у меня.

— Ну что, принцесса, покувыркаемся? Чего смотришь, давай, раздевайся. И не ори, никто не поможет тебе, здесь нет никого, — с ехидной улыбкой произнес он, расстегивая штаны. Я с ужасом наблюдала за его движениями, судорожно соображая, что предпринять, понимая, что он прав. В конюшне никого. Я сжалась в комок, шаря руками по полу, в надежде отыскать что-нибудь, что сгодилось бы в качестве оружия. В самом углу стояли вилы, не дотянуться. Подонок проследил за моим взглядом, усмехнулся.

— Куда тебе, даже не думай, лучше расслабься. Я давно за тобой наблюдаю, нравишься ты мне.

— Зато ты мне не нравишься! Отпусти меня, и я не скажу отцу…

— Да что сделает мне этот алкаш? Он здесь уже никто, даже уволить меня не сможет. Если ты не в курсе, у конезавода уже другой хозяин, банкир Сироткин выкупил его, вместе с домом… так что и ты здесь никто. Ну давай, раздевайся, или помочь тебе? — он приближался ко мне, я стала отодвигаться от подонка, уперлась спиной в стену. Рука наткнулась на что-то железное, круглое. Подкова! Я выставила вперед руку, пытаясь сдержать наваливающегося на меня вонючего мужика, дыхание сперло от его смрадного духа.

— Уйди от меня, не то пожалеешь! — крикнула я. Тот заржал, как жеребец.

— Что, укусишь меня? Ну, давай!

Я размахнулась и двинула подонка по голове подковой. Тот от боли и неожиданности заревел и отскочил от меня, струйка крови стекала по его наглой морде. Я, как ящерица подползла к вилам, схватила их и наставила на него.

— Не подходи, убью! — кричала я в ярости, перед глазами мельтешили мурашки, руки предательски дрожали, но я была настроена решительно. Пусть только подойдет!

— Тварь! Ты мне башку разбила! Ты такая же тварь, как твоя мать. Недотроги нашлись! Ну, я тебе сейчас покажу! — он снова попытался подойти ко мне.

— Оставь меня в покое! Не доводи до греха, уходи лучше! Я лучше в тюрьму сяду! — я махала вилами в сторону конюха, тот пытался поймать их за зубья, взвизгивая каждый раз, когда царапал руки об них. Я уже приготовилась вонзить их в брюхо нападавшего, собираясь с духом. Так просто я не дамся, лучше тюрьма, чем позор! Внезапно в клетку влетели двое. Один скрутил негодяя, заломив ему руки.

— Ты чего, мразь, беспредельничаешь? Допрыгался, сволочь! Дэн, тащи его в машину, я через несколько минут подойду, — парень передал конюха другу, а сам подошел ко мне. Я наставила вилы на него.

— Не подходи! Заколю! — воскликнула я, дрожа всем телом.

— Тихо, Ева! Это я, Тимур, не узнала, что ли? Отдай мне вилы… ну, давай, я не причиню тебе зла, — парень протягивал ко мне руки, уговаривая теплым спокойным голосом. — Давай, Ева! Я помогу тебе!

Я смотрела на него, не решаясь довериться, чувствуя, как напряжение спадает, и силы покидают меня. Вилы выпали из моих рук, я повалилась на кучу соломы и разрыдалась. Впервые в жизни я столкнулась с такой откровенной жестокостью. Тимур присел рядом, успокаивал, гладя мои волосы.

— Ч-ш-ш-ш! Ева! Успокойся, он больше не навредит тебе… слышишь? Эта мразь поплатится за свои преступления, мы его сейчас увезем, и ты не увидишь его больше. Ну все, давай успокаивайся, пойдем отсюда.

Я посмотрела на парня, не понимая, что он забыл здесь. Его глаза притягивали меня, я смотрела и смотрела, сердце мое сжалось, будто от страха. Он красив, его глаза и улыбка дарили тепло, так почему мне так страшно рядом с ним? Тимур отвел в сторону прядь волос с моего лица, погладил по щеке, глядя прямо мне в глаза. Я отшатнулась от него, что-то подсказывало, что он опасен для меня. Мужчина встал с кучи, протянул мне руку, помог подняться, отряхнул мою одежду. Мы вышли во двор, там стояла большая черная машина со странными номерами. Махнув мне на прощанье, Тимур сел в нее, и машина двинулась к выезду.

Еле шагая от перенесенного стресса, я поплелась к дому. Во дворе слышались крики, стояли чужие машины. Я прибавила шаг, гадая, что еще могло произойти. Зашла во двор и увидела, как мой отец ругается с тем самым банкиром, Сироткиным. Я его сразу узнала, этот человек был одноклассником моего отца, и раньше, когда я была маленькой, часто приезжал к нам в гости, привозил мне гостинцы. Потом стал банкиром и перестал приезжать. И вот теперь, оказывается он здесь хозяин, не дождавшись суда, выкупил наш конезавод, и дом и все вокруг. Прибыл получить свое.

— Пошел вон из моего дома! — кричал мой отец, размахивая кулаками. — Ты не имел права до суда выкупать мое имущество.

— Хочешь сказать, ты найдешь столько денег, чтобы хватило оплатить долги? Ну пройдет суд, что изменится? Смирись! Я даю тебе неделю, чтобы собраться, через неделю чтоб духу твоего здесь не было! — банкир с довольным видом оглядывал двор и сад, окинул взглядом дом, посмотрел на меня.

— Да-а-а! А когда-то мы дружили… — потерянным голосом проговорил отец.

— Дружили! Но детство закончилось давно. Я все сказал, неделя! — он повернулся и двинулся к машине, свита за ним. Еще раз посмотрел на меня, усмехнулся чему-то.

Я подошла к отцу, обняла его. Как же тяжело ему сейчас, за столь короткое время потерять все, чем жил.

— Вот так дочь! Мы с тобой теперь нищие… прости меня, я так виноват перед тобой… Маму твою не уберег, убили мою Никушу, даже не посмотрели на то, что она носила дитя под сердцем… — отец сгорбился от горя, вытирая слезы, пошел в дом. Я подумала, что у него разум помутился, ведь маму не убили, она умерла от потери крови.