Предатель рода

Кин нахмурился, глядя на уставившихся мальчишек, снял свою уваги и накинул куртку на плечи бледной девушки. Юкико заметила те же разъемы в его плоти, разрушающие гладкие линии сухих мышц, которые находились в тех же точках: запястья, плечи, грудь, ключица, позвоночник. Серебряный шар всё еще держался на спине девушки, паучьи конечности колыхались, издавая ужасный нечеловеческий звук. Юкико указала на них.

– Сними и это.

– Я не могу. – Теперь, когда девушка была без кожи, ее голос звучал мягко и приятно, хотя в нем и дрожал страх. – Это часть меня. Они закреплены в позвоночнике.

– Не лги мне.

– Пожалуйста, я не лгу.

Девушка заламывала руки, всё еще щурясь от света. У нее были темно-карие глаза, и зрачки сужались до размера булавочных уколов.

– Я не могу их снять, как не могу снять ноги.

ОДНО ЦЕЛОЕ С МАШИНОЙ. КАКОЕ БЕЗУМИЕ.

Юкико нахмурилась, глядя на колышущиеся серебристые пальцы, острые, как иглы, с опухшими костяшками, блестящие от дождя. Она смотрела на ноги лже-особи, прижатые к темной влажной земле, пока не почувствовала боль в животе. Головная боль переместилась к вискам, усиливаясь у основания черепа. Шепот. Обещание.

– Свяжи ей руки. – Она взглянула на Ацуши. – Все ее руки.

Кина задел ее приказ.

– Юкико, не надо.

– Пожалуйста, не говори мне, что надо и что не надо, Кин.

Девушка сложила свои металлические руки за спиной; функционирующие конечности свернулись, как лапы умирающего паука, а сломанная безвольно повисла вдоль голени, точно мертвая рыба. Ацуши связал ее, обмотав веревку вокруг туловища и сковав руки. Глубоко вздохнув и пытаясь успокоиться, девушка подняла глаза и впервые посмотрела на Юкико. Ее голос было едва слышно среди шепота дождя.

– Спасибо, что поверили мне, – сказала она.

– Я не верю тебе.

– Тогда… спасибо, что не убили меня.

– Ну, пошли, что ли, – Юкико обратилась к мальчикам. – Исао, закопай ее кожу как можно глубже. Ацуши, пойдешь с нами. Мне нужно поговорить с Даичи.

Исао кивнул и начал расчищать место от мертвых листьев. Ацуши ткнул девушку в спину своим нагамаки так сильно, что та споткнулась. Кин протянул руку и успел подхватить ее, не дав упасть.

– Двигайся, – прорычал Ацуши.

Юкико ушла в подлесок вместе с Буруу, кожу кололо, голова пульсировала. Оглянувшись, она заметила, что Кин положил руку на узлы на спине Аянэ, поддерживая ее и помогая идти по неровной земле. Ацуши шагал сзади с темным хмурым лицом.

Аянэ опустила глаза и едва слышно зашелестела своим тихим голосом. Она была напугана, но она говорила. Проникнув Кеннингом в мысли окружающего их леса и захлебываясь болью, Юкико могла слышать каждое слово лже-особи. Видеть ее сотней пар глаз. Чувствовать сотней ударов сердца.

Из носа у нее снова закапала кровь.

– Спасибо, Кин-сан, – шептала Аянэ.

– Тебе не за что меня благодарить. – Он покачал головой. – Мы здесь делаем то, что надо делать. Юкико – хороший человек. Просто она с подозрением относится к Гильдии. Она многое потеряла из-за них и правительства. Как и большинство тех, кто здесь живет.

– Ее отец.

– И друзья.

– Неужели они меня возненавидят? Я имею в виду Кагэ?

– Наверное. – Кин оглянулся на Ацуши и его нагамаки. – Они не доверяют нам… таким, какими мы были раньше.

– Тогда почему вы здесь?

Прошло много времени, прежде чем Кин ответил. Безмолвное пространство было заполнено дождем, глухо барабанящим по навесу, словно где-то далеко целая армия колотила по земле полым бамбуком. Юкико могла видеть: Кин наблюдает за ней и за идущим рядом Буруу. Он смотрел на лес, медленно окрашивающийся в цвет ржавчины в ладонях осеннего холода. И, наконец, он пожал плечами.

– Потому что здесь то, что я люблю. Потому что я – часть этого мира, и я слишком долго сидел и смотрел, как он исчезает, надеясь, что кто-то другой его спасет.

– Значит, теперь его спасете вы, Кин-сан? Совсем один?

– Не один. – Он покачал головой. – Мы все. Вместе. Нам нужно, чтобы как можно больше людей поняли это. Чтобы как можно больше людей были готовы встать и сказать «Хватит!». Независимо от того, чего это будет стоить.

Аянэ взглянула на Кина и улыбнулась, и ее глаза засверкали, точно роса на полированном камне. Под страхом в ее голосе звучала сила, старая, как горы, нависающие вокруг них, глубокая, как земля под ногами.

– Хватит, – сказала она.

Боль разрасталась, горячая и острая, слишком сильная, слишком резкая. Юкико вырвалась, вернулась к своим мыслям, как вор, вытирая кровь с губ. Буруу искоса взглянул на нее, ничего не сказав, но высказав всё. Она смачно высморкалась и сплюнула соленую алую слюну в подлесок.

Сотни глаз следили за ними, когда они уходили.

6

Снизу вверх

Другие слуги никогда не называли ее по имени.

Для своих восемнадцати лет девушка казалась невысокой и истощенной от голода. На плутоватое лицо со впалыми щеками и острым подбородком падали как попало подстриженные волосы, черные и влажные от пота. На месте правого глаза виднелся лоскут темной кожи, на щеке – едва заметный шрам, а бровь пересекал глубокий безволосый рубец. Здоровый глаз был большим, почти круглым и настолько темным, что казался черным.

Если бы кто-то из посетителей дворца сёгуна случайно взглянул на нее, то точно обратил бы внимание на слишком бледный цвет кожи и поспорил бы, что девчонка – урожденная Кицунэ – такая же светлокожая, как и весь лисий клан. Но ее правое плечо, прикрытое грубой хлопковой тканью, не украшали никакие клановые татуировки, а это означало, что она была низкородной полукровкой – бесклановой, – пригодной только для самой черной и грязной работы.

Поэтому и прозвище у нее было соответствующим.

– Эй ты! – раздался голос. – Вонючка!

Девушка остановилась как вкопанная, шаркнув сандалиями по полированному полу, и повернулась к приближающейся домоправительнице, отведя взгляд и сложив перед собой руки. Когда перед ней остановилась пухлая напудренная женщина, девушка уставилась в пол между пальцами ног. На территорию дворца опускалась ночь, но девушка слышала отчаянное чириканье одинокого воробья, задыхающегося от маслянистой дымки лотоса. Листья в убогих садах опадали. На город Киген наползала осень, раскрашивая все в серыё и ржаво-красные цвета, пока светило солнце. Но Вонючка бродила по дворцу только после наступления темноты – чем меньше ее будут видеть при свете дня, тем лучше.

– Да, госпожа, – произнесла она.

– Куда собралась?

– В крыло для слуг, госпожа.

– Как закончишь там, опорожни горшки в гостевом крыле.

Она поклонилась.

– Хай.

– Давай иди уже. – Женщина махнула рукой. – И, ради создателя, помойся завтра. Сёгуна, может, и нет, но всё равно это – дворец. Служить здесь – большая честь. Особенно для таких, как ты.

– Помоюсь, госпожа. Спасибо, госпожа.

Низко поклонившись, девушка подождала, пока домоправительница удалится, и лишь потом продолжила свой путь. Шаркая, она побрела к комнатам для слуг, и расшатанные доски соловьиного пола скрипели и пели под ее ногами. За каждой дверью ее поджидал небольшой ночной горшок из черной обожженной в печи глины, с подарком внутри специально для нее. И каждый она переносила к яме для нечистот на заднем дворе, куда выливала вонючее содержимое. Затем мыла и брела во дворец, чтобы разнести их по комнатам. И при этом внимательно наблюдать за медленным, тщательно спланированным хаосом вокруг, за министрами и солдатами, за магистратами, которые изо всех сил карабкались к вершине власти, собираясь в крошечные жужжащие стайки.

И в самом низу – она.

Домоправительница говорила правду – служить во дворце было честью, которая редко выпадала низкородным. Такие буракумины, как она, находились на самом дне кастовой системы Шимы. Их нанимали только для выполнения тех задач, которые считались омерзительными для обычных граждан. Мужчина, не принадлежавший ни к одному клану, мог, конечно, пойти в армию и оттрубить там десять лет в обмен на настоящую татуировку. Но у девчонки-вонючки такого выбора не было, даже если бы ей захотелось покончить жизнь самоубийством в качестве пушечного мяса на войне с гайдзинами. Кроме того, с ее отцом и этот план не сработал…

Поэтому она здесь – выносит ночные горшки во дворце сёгуна. Над ней насмехаются, ее избегают. Постоянно напоминают, что она недостойна этой чести. Но, даже будучи низкородной, за два года работы в этих роскошных залах она узнала простую истину, о которой подозревала всю жизнь: какой бы благородной ни была задница, дерьмо всё равно воняет.

Возвращаясь в крыло для слуг, она просовывала ночной горшок через щель в дверях спальни, и шла дальше. На каждой комнате красовался новый блестящий замок – все служанки леди Аиши, недавно переведенные из тюрьмы Кигена, находились под домашним арестом. На самом деле, после смерти сёгуна Йоритомо многие дворцовые слуги были заключены в тюрьму по подозрению либо в содействии заговору, либо в неспособности его остановить. Но не девчонка-вонючка. Без рода, без племени, никчемная, бледная полукровка в рваных обносках. Она выплыла, как всегда. Под покровом их презрения, настороженности.

Учитывая все обстоятельства, это сыграло ей на руку.

У последней двери в ряду она встала на колени, залезла внутрь своего жалкого кимоно и достала небольшой клочок рисовой бумаги и кусочек древесного угля. Внимательно осмотрев темный коридор, она нацарапала на бумаге несколько кандзи и просунула ее в дверной проем.

«Дайякава» – было начертано на клочке.

Название малоизвестной деревушки в северных провинциях Тора, где много лет назад крестьянское восстание было легко подавлено войсками сёгуната. Для большинства это слово ничего не значило. Для девушки, заключенной в комнате, оно означало всё.

Несколько мгновений спустя в щели снова появилась записка с кандзи, нарисованными помадой.

«Кто ты?»

Итак, началось. Бумага проскальзывает в коридор, вонючка быстро читает написанное и отвечает на обратной стороне. Прислушивается к приближающимся шагам, пока девушка, заключенная в комнате, строчит новое послание и просовывает его в щель под дверью.

– Меня зовут Никто, Мичи-чан. Каори передает привет.

– Я тебя знаю? – пишет в ответ Мичи.

– Я служу во дворце уже два года, но вряд ли вы меня знаете. Я присоединилась к местной ячейке Кагэ несколько недель назад.

– Почему сейчас?

– Увидела, как выступает на Рыночной площади Танцующая с бурей. Она сказала сжать руку в кулак и поднять. И вот я здесь.

Небольшая пауза.

– Как и я.

– Можно ли сбежать из комнаты?

– Пыталась. Панели потолка прикручены болтами. На окнах – решетки.

– Зачем же вы вернулись сюда после смерти Йоритомо? Вы же знали, что вас арестуют.

– Не могла бросить Аишу.

– Вы смелая.

– Я тут кое-что подслушала. Свадьба? С Лордом Хиро? Это правда?

– Это правда. Уже разосланы приглашения главам кланов. Назначена дата. Через три недели.

– Аиша бы никогда не согласилась.

– У нее нет выбора.

– С ней можно поговорить?

– Королевское крыло охраняется как тюрьма. Аиша никогда не выходит из комнаты.

– Мне надо вырваться отсюда.

– Единственный ключ – у магистрата Ичизо.

Снова пауза.

– Ненадолго.

Никто услышала скрип шагов и тихое бормотание двух приближающихся бусименов.

– Мне пора. Зажги красную свечу в окне, когда сможешь говорить.

Быстро поднявшись, девушка схватила ночной горшок и побрела по коридору, сердце бешено колотилось в груди. Она заставила себя успокоиться – дыхание замедлилось, руки перестали трястись. Но охранники постарались обойти ее как можно дальше – ее и ее вонючее оружие, – не удостоив и взглядом. Все знали, кто она. Все знали, что на нее можно не обращать внимания. Такова судьба безродных в Шиме – с ними обращаются как с животными. Она была невидимкой. Ходила, дышала. С ней очень редко разговаривали. И никогда не прикасались. Невидимка – для всех намерений и целей.

Учитывая все обстоятельства, это сыграло ей на руку.

* * *

Когда Никто была маленькой, она думала, что облака появляются из-за дымовых труб. Она помнила, как играла со своим братом у стен завода по переработке чи в Йаме, наблюдая грязных детей, которые проходят туда через кованые ворота и бредут обратно под звуки парового свистка. Тогда она завидовала, что они работают в таком волшебном месте. Сейчас, добираясь до дома по убогим улицам Даунсайда, она чувствовала угрызения совести из-за своей детской глупости.

Завод по переработке чи у залива Киген рос как опухоль; перепутанные, словно ветви вереска, линии набухших труб и раздутые резервуары злобно пялились на лабиринты переулков грязными стеклянными глазами. Дымоходы, усеянные горящими прожекторами, выплевывали в небо смог, окутывая разрушающиеся окрестности завесой удушающего пара. Из недр завода вырывалась высокая, словно дом, ржавая труба, которая затем вилась червем на север, через вялые черные глубины реки Дзюнсей. Вдоль масляно-грязных улиц Даунсайда – самого дешевого и самого мерзкого района Кигена с покрытыми битым камнем улицами – нависали стеллажами ветхие квартирки и полуразрушенные козырьки домов. Нужно было дойти до самого дна бедности или отчаяния, чтобы решить здесь поселиться.

Именно там она и находилась все восемнадцать лет.

На одежду служанки был накинут изношенный плащ, лицо закрывал грязный платок, широкая соломенная шляпа, низко надвинутая на здоровый глаз, съежилась от палящего солнца. Когда Никто завернула за угол к своему жилищу, которое она снимала в многоквартирной башне, навстречу ей из мрака метнулась тень, тихая, как последний вздох. Огромная – размером почти с ребенка, – без ушей и только с половиной хвоста, сине-черная, точно дым лотоса. У существа была изуродованная морда с кривыми зубами, клочкастый мех, прикрывающий многочисленные шрамы. В наше время такие тени стали в Кигене большой редкостью. Глаза ее были цвета мочи на свежем снегу – ярко-желтые.

Кот. Чертов метис. Котяра.

Никто опустилась на колени и почесала кота за ухом, которого не было.

– Привет, Дакен. Скучал по мне?

– М-м-мур-р, ум-м-мр, – замурмуркал он, как клинок чейн-катаны.