Предатель рода

СЕСТРА?

Даичи сделал еще глоток чая, и его голос прозвучал сухим шепотом:

– Ты в порядке, Танцующая с бурей?

Она убрала волосы со лба, прикосновение кончиков пальцев к коже ощущалось как удар кувалды. Она пыталась прийти в себя, отключиться от шума и жара, свернувшись клубочком, и полностью закрыться от Кеннинга.

Боги, что со мной происходит?

– Юкико, ты в порядке? – спросил Даичи.

Она глубоко вздохнула, медленно выдохнула. Мир затих, но она всё равно еще чувствовала его прямо за пределами своего черепа. Волна начала уходить назад в бушующее море до следующего цунами, поднимающегося, чтобы скрыть солнце. И она – в его тени, словно насекомое, висящее высоко-высоко.

– Голова болит, Даичи-сама.

– Может, тебе стоит отдохнуть? – спросила Каори.

– Как я могу отдыхать? – Юкико моргнула, глядя на нее.

Дыхание у нее сбилось, будто она быстро бежала.

– Гильдия Лотоса пытается перековать династию Казумицу, а ты говоришь о том, чтобы убить Кина. Давайте лучше обсудим ситуацию с Хиро. Со свадьбой. Что надо сделать, чтобы предотвратить ее?

– Ячейка на улице Куро уже работает над этим, – сказала Каори. – У нас есть свой агент во дворце. До церемонии еще несколько недель. Так что успокойся.

– Я спокойна!

– Юкико… – сказал Даичи.

СЕСТРА.

– Нет, черт возьми! – выкрикнула она. – Несколько дней назад весь народ был готов восстать, а теперь вы сидите сложа руки, а возможности уплывают…

– Юкико! – голос Даичи на этот раз прозвучал грубо, как пощечина.

Она заставила себя замолчать, задержала дыхание и почувствовала, как беспокоится Буруу. Мир вокруг снова запульсировал, мысли присутствующих в комнате навалились на нее, и ей показалось, что земля уходит из-под ног.

– Что? – прошипела она.

– У тебя идет кровь из ушей, – сказал Даичи.

Она потянулась к голове, коснулась пальцами густых теплых струек, которые капали на пол. Перед ее взором взорвались черные солнца, крошечные осколки падали и тянули ее за собой. Буруу стоял в дверном проеме, и его мысли вскипали у нее в голове гулом и раскатами грома, перемежаясь белыми вспышками потрескивающих молний. Юкико пыталась вздохнуть, пыталась отвоевать пространство и хотя бы минуту тишины у себя в голове.

Но прилив нарастал.

Дрожали стены, и перекатывался под ногами пол. Она упала на колени, сжимая виски. Она слышала, как стучали крошечные украшения на полках Даичи, падали, кувыркаясь, шахматные фигуры. Люди вскочили на ноги и закричали, и их мысли было невозможно сдержать – они наполняли голову Юкико и изливались алыми струями из ноздрей. Вдребезги разлетелась чашка с чаем. Свалился со стены меч Даичи. Снаружи донеслись тревожные крики жителей деревни – деревья вокруг трясло от корней до макушек. А в голове Юкико – ком, колючий и рвущий ее на части – их мысли, надежды, страхи (боги, их страхи) – всё, чем они были и могли бы стать. И этот ком подхватывает ее и тащит, тащит в темноту под ногами.

ЮКИКО!

Буруу, помоги мне!

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

Я не могу сдержать себя!

Он поднялся вверх на черных крыльях, словно какой-то зверь, забытый под кроватью в те далекие дни, когда одеяла были доспехами, а голос отца – единственным мечом, который был ей необходим, чтобы держать тьму в страхе. Но отец ушел – взошел на свой костер, достался великому судье Энма-о. Теперь Юкико ясно видела его: на лице размазан пепел от приношений, обвисшая бледная, как у трупа, кожа прикрывает кости, из дыры в горле всё еще хлещет черная кровь. Ее руки пытаются закрыть рану, но она слишком глубокая. Крови слишком много. Поздно. Жар, мысли, крики переполняли Юкико непреодолимым потоком, который вот-вот поглотит ее… и тут она почувствовала, как Буруу во тьме пробирается к ней пылающей точкой.

ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ.

Буруу!

ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ, СЕСТРА.

Узор кровеносных сосудов, пульсирующих под веками, стробирующие всполохи света снаружи.

Она вцепилась в него как в спасательный круг, в якорь, который удерживал ее среди скрежета разрастающейся опухоли.

Он укрыл ее своими крыльями – озон, пух и тепло, – мягкими, как подушки.

И она провалилась во тьму.

8

Никто

Независимо от формы береговой линии или цвета горизонта, на этой земле, где есть рассветы и закаты, можно встретить три вида пьяниц.

Первый вид – это жизнерадостный пьяница, который хватается за бутылку, когда у него есть повод повеселиться. Он частенько перебирает на празднествах, пирах и гулянках и наслаждается жизнью с румяными от прилившей крови щеками. Он напевает себе под нос, спорит с друзьями о войне с гайдзинами или последней схватке на арене и всё время улыбается до ушей. И хотя он может погрузиться до самого дна бутылки, он не тонет, а видит на донышке свое отражение и улыбку.

Второй вид – это пьяница по призванию. Он пьет так, будто это дело всей его жизни. Молча сидит, ссутулившись над своим стаканом, стремительно приближаясь к состоянию ступора. Он не испытывает ни радости от путешествий, ни утешения в компании встреченных в дороге друзей. Но он стремится к своей цели так упорно, что под глазами у него залегают темные тени. И эта цель – напиться до бессознательного состояния. Провалиться в небытие, где сны глубоко погребены под теплыми объятиями Забвения и кажутся скорее вибрациями, чем звуками – как колыбельная матери для младенца, который пока не понимает ни словоформ, ни их значений.

И третий вид – это пьяница, подобный отцу Никто.

Это полнейший ужас. Мрак. В горлышке бутылки он видит проход в черное чрево. Выпивка для него – это растворитель, который стирает яркие краски с его маски и глянец с костей и крови. Он пытается оправдать то, что случилось в прошлый раз, и молчаливо обещает: это произойдет снова.

Горлышко бутылки прижато к его губам, как губы любовницы. Это бальзам, чтобы успокоить душу после возвращения с войны с инородцами. Транквилизатор, чтобы заглушить крики гайдзинов, которые до сих пор преследуют его во снах. Наркотик, чтобы унять боль в тех членах тела, которые он потерял. И хотя он тоже был игроком, безнадежным и беспомощным, бутылку он любил куда больше.

Но ее он тоже любил, по-своему, уродливо. Мать он называл сукой, брата – ублюдком. А дочь… это самое дорогое, что у него осталось. Его цветочек. Даже в худшем своем состоянии он звал ее по имени.

Хана.

Ее самые ранние воспоминания о матери – как из распухших глаз, сияющих голубой радужкой, текут слезы. Сгорбившийся силуэт, дрожащие руки и сломанные пальцы. Громкая ругань и побои. Умоляющие о пощаде открытые ладони, окровавленные губы и выбитые зубы. Долгие дни без крошки во рту. Краткие периоды изобилия с уставленным едой столом и крошечные игрушки (куклы для нее, солдатики для брата), которыми он их одаривал с широкой щербатой улыбкой. И снова закладывал в ломбард несколько недель спустя.

Догонялки в сточных канавах города Йама с другими детьми, оставшимися сиротами из-за бутылки или курения лотоса. Или войны. Когда ей исполнилось шесть, она и Йоши были тверже, чем кожа лотосмена. Насилие, грязь, разбитые костяшки – всё это в обертке из вони чи и дерьма. Кулачные бои. Битое стекло. В канавах гнили нищие с черными легкими, выкашливая их остатки в переулках, где играли и смеялись дети, забываясь хотя бы на мгновение. Но, несмотря на это, они были вдвоем – она и Йоши.

Кровь есть кровь.

А потом отец купил ферму. В буквальном смысле. Крошечный надел рядом с городом Киген, на котором выращивали лотос. Урвал куш на тридевятке в курильне какого-то якудза. И герой войны превратился в фермера. Они покинули Йаму и, погрузившись на неболёт, отправились на юг – в Киген. Это было первое и единственное в ее жизни путешествие на неболёте. От гудения двигателей вибрировали кости, а ветер ласкал лицо ливнем нежных поцелуев на щеках. Она стояла на носу и смотрела, как мир плывет под ними, желая, чтобы они навсегда остались тут – над облаками.

Йоши ненавидел его. Отчаянно ненавидел. Но даже когда они устали считать побои, когда бутылка украла всё, чем он был и чем мог бы стать, она любила его. Любила всем сердцем.

Она ничего не могла с собой поделать.

Он был ее отцом.

* * *

Она поднялась с постели еще до захода солнца, натянула на себя одежду прислуги, на языке остался привкус застарелых выхлопов. Умылась в ведре с прохладной водой, пальцами ощущая гладкую рубцовую ткань на щеке и брови. В ее памяти снова всплыла страшная картина – отблеск свечей на битом стекле, плевки и кровь. Она поправила повязку на глазу, пригладила непослушные волосы, насколько это было возможно, и приготовилась вдыхать запахи своей ночи. Заглянув в спальню Йоши и Джуру, она увидела, что они спят, растянувшись на грязных простынях, к счастью, без кошачьих экскрементов.

Пока, Дакен.

Кот сидел на подоконнике – черный силуэт на фоне медленно темнеющего неба, – и наблюдал за ней глазами цвета мочи.

…осторожно…

Никто подняла железомёт, который так и валялся среди пустых бутылок и разбросанных игральных карт. Сунула его в потайной карман под мышкой, прижала к телу.

Я всегда осторожна. До вечера.

…увижу тебя первым…

Она вышла за дверь и, спустившись по лестнице, оказалась на грязных улицах, среди длинных теней и сотен людей, до ночи сновавших по делам, пока не наступит комендантский час. Ее встретила городская вонь – фекалий, черной морской воды и чад чи. Осенняя прохлада хоть и принесла долгожданное облегчение после обжигающе жаркого лета, но алый закат всё еще пылал доменной печью, и она натянула на глаз дряхлые очки, чтобы уберечь его от ожогов.

Постепенно она погрузилась в шум, который обступал ее со всех сторон – суета и бормотание людей, спешивших домой, гул моторикши, рычание генератора. Под этой звуковой подушкой она подспудно ощущала тонкую прослойку недовольства – скорее вибрацию, чем звуки. Злость. Хруст битого стекла под ногами, соломенно-сухой треск готового воспламениться трута. Граффити, как будто брызгами покрывавшие плакаты с призывами на службу в армию, – одна и та же фраза почти на каждой улице.

Грядет Араши-но-одорико.

Она прошла по мостам через черные как смоль реки Шудзё и Широй и оказалась в зажатом симметричными постройками Апсайде. Здесь картина изменилась – сутулясь, сновали торговцы нео-тёнины, пялились пустыми прилавками рыночные ряды. Когда она добралась до территории дворца, солнце уже целовало горизонт. Она низко поклонилась стражникам у ворот и, опустив взгляд, протянула свой пропуск. Безродная девчонка-вонючка была, конечно же, недостойна вечерних приветствий, и мужчины просто открыли ворота и отошли в сторону. Желание говорить с буракумином возникало у них в голове не чаще, чем мысли о нечистотах, плывущих по сточным канавам.

Придворные стояли разноцветными кучками, звуки голосов приглушались респираторами и дребезжанием вееров. Повсюду – бдительные взгляды суженных от напряжения глаз. Наконец она добралась до королевского крыла, чтобы приступить к своим ночным обязанностям. Троица жалких тощих тигров гремела цепями в опустившемся на двор сумраке, тяжело вдыхая отравленный воздух. Когда она шла по крылу даймё, ее тенью сопровождали рулады, скрип и треск соловьих полов.

Вдобавок к «пению», которое должно было отвратить потенциальных убийц от черных дел, Гильдия неделю назад выпустила во дворце целый рой так называемых пауков-дронов – устройств размером с кулак, с заводным ключом и восемью сегментированными лапами, острыми как иглы. Они ползали по залам, потолкам и стенам, а их изящные заводные внутренности издавали тихие звуки – «тик-тик-тик». Когда они только появились, Никто из любопытства подняла одного, и он завибрировал в ее руке и глухо загудел «дон-дон-дон!», пока она не отпустила его. Один из слуг предупредил: эти устройства передают всё, что видят, своим хозяевам в Гильдии, и с того дня Никто через плечо подглядывала за проклятыми машинками. Они бродили меж этажами и наблюдали глазами Гильдии, и их стараниями притязания лорда Хиро на трон на сегодняшний день казались максимально обеспеченными.

Остановившись у покоев даймё, она низко поклонилась железному самураю, охранявшему дверь. Золотистая накидка означала, что он является членом элиты Казумицу – хранителем рода императоров, который покрыл себя позором поражения после убийства сёгуна. Ростом он был около семи футов, в доспехах о-ёрой, с кучей поршней и механизмов, широкими наплечниками, чейн-катанами и вакидзаси, скрещенными на талии. До смерти Йоритомо их одежды покрывали черной эмалью, но теперь они окрашены в белый – цвет кости и смерти.

До нее доходили слухи о Ночи беспорядков иночи, когда новость о зверствах Гильдии против военнопленных гайдзинов впервые сообщили по беспроводной сети. О целом легионе бледных призраков, выпущенных императорским дворцом, чтобы жестоко подавить восстание. И молодом капитане, возглавлявшем атаку, глаза которого горели зеленым огнем преисподней.

Едва заметным кивком самурай позволил Никто войти. Низко кланяясь, опустив глаза и сгорбившись, она раздвинула двойные двери.

– Попробуйте сейчас, – произнес металлический голос с присвистом.

Она вошла в комнату и, увидев залитых светом верхнего фонаря собравшихся, упала на колени и прижалась лбом к полу. Вокруг кресла-каталки стояли трое гильдийцев. Двое первых были неразличимы – под плотно прилегающими коричневыми оболочками угадывались женские формы, поверх были накинуты длинные фартуки, утыканные пряжками и шпильками. На позвоночниках у них держались серебристые шары, из которых тянулось по восемь длинных блестящих конечностей, образующих сверкающий, как бритва, ореол. У них были невыразительные лица и выпуклые глаза, горящие кроваво-красным светом.

Третьего гильдийца она узнала сразу – Кенсай, Второй Бутон из капитула Кигена, голос Гильдии в столице Тигра. Он был огромен – ростом более шести футов. Тело втиснуто в атмоскафандр из полированной латуни, имитирующий мускулы. Глаза горят. Мехабак на груди, не умолкая, заикается и трещит на неразборчивом машинном языке. Лицо Второго Бутона в шлеме выглядело, мягко говоря, странно: идеальное и прекрасное, но застывшее в непрерывном крике, а изо рта его тянулся пучок дребезжащих металлических проводов. Как всегда, его вид вызвал в животе Никто приступ холодного страха.

– Лорд Хиро, пожалуйста, – проскрежетал Кенсай. – Попробуйте еще раз.

Никто быстро взглянула на человека, лежащего на кресле-каталке. Длинные темные волосы. Остроконечная бородка. Пронзительно-зеленые глаза цвета нефрита Кицунэ. Высокие скулы, гладкая загорелая кожа, мускулистая фигура, шесть кубиков рельефного пресса, как будто вырезанного из дерева кири. Никто думала, что он мог бы выглядеть красавцем в другом месте и в другое время. Но бессонные ночи оставили серые круги под этими прекрасными глазами, а отсутствие аппетита (его еда всегда оставалась нетронутой) превращало его в уставшего, изможденного человека.

Лорд Хиро поднял правую руку и, нахмурившись, стал загибать пальцы, один за другим.

Сколько бы она за этим ни наблюдала, каждый раз восхищалась искусным мастерством. Пальцы на шарнирах с прочными сухожилиями. Замысловатое кружево механизмов – ужасно и одновременно красиво. Шипяще-жужжащая конструкция – шестеренки и зубья из тусклого серого железа.

Механическая рука.

– Отлично, – выдохнул Кенсай. – Скорость вашей реакции с каждым разом все лучше.

– Смогу ли я вскоре владеть мечом? – голос лорда Хиро донёсся как будто издалека.

– Конечно. – Женщина-паук кивнула, ее серебристые конечности затряслись. – Протез намного прочнее, чем просто мясо и кость. Но ловкость, с которой вы будете владеть оружием, зависит только от вас. Практикуйтесь, Хиро-сама. Кожа крепка. Плоть слаба.

– Лотос должен цвести, – пробормотал Кенсай.

Даймё клана Тигра медленно поднялся, пробуя размять руку, и тут же раздалось шипение поршней, сопровождавшееся небольшими всплесками выхлопов чи. На плече у него была закреплена железная манжета, скрывавшая, где заканчивался металл и начиналась мышца. На другом плече красовалась татуировка в виде императорского солнца, обливавшего лучами скульптурные мышцы. А под ним распускался куст цветущего лотоса – новая татуировка, означавшая, что он является лордом клана. Даймё. Главой дзайбацу Тигра.

Впечатляющая работа для восемнадцатилетнего юноши.

Облачившись в свободную шелковую накидку, лорд Хиро наконец заметил, что на полу на коленях стоит Никто и украдкой поглядывает на него. Она вспыхнула и прижалась головой к доскам, сердце бешено стучало в груди. Надо было подождать, пока они уйдут. Начать с министерских палат, а не кидаться сюда, чтобы попасть под эти кровавые взгляды…

– Займись делом, девочка, – произнес глава клана Тигров.

– Простите, господин.

Она быстро встала и прошла в темную спальню, где опустилась на колени у ночного горшка, слушая жужжащий голос Второго Бутона.

– Главы клана Феникс приняли приглашение на вашу свадьбу, великий лорд. «Плавучий дворец» уже в пути. Из достоверных источников я узнал, что скоро за ними последуют Драконы. А когда Рю и Фушичо согласятся с вашими притязаниями, то и Кицунэ быстро смирятся. А если нет, то любые мысли о восстаниях испарятся, как только Лисы увидят свадебный подарок.

– Свадебный подарок?

– Хай. Я отвезу вас в провинцию Джукай для осмотра. Примерно через неделю.

– Я никогда не любил сюрпризов, Кенсай.

– Значит, это будет первый, великий лорд.

Никто, нахмурившись, стояла с ночным горшком в руке.

Свадебный подарок? Что это, во имя Создателя?

Пора уходить. Она и так слишком долго тут торчит. Выскользнув из спальни и опустив взгляд, она пронесла глиняную ношу через комнату. Собравшиеся едва взглянули на нее. Женщины-пауки упаковывали свои инструменты, Глава клана Тигра стоял на балконе и смотрел, как на его город тихо опускается вечер. Второй Бутон маячил у него за спиной. В воздухе витал густой запах смазки и чи.

– А теперь, – сказал Кенсай, – нам надо поговорить о… траурном сценарии. Что будете делать вы и другие представители элиты Казумицу…

Выскользнув за дверь, Никто проскочила между двумя возвышающимися великанами – белыми как смерть дежурными Железными самураями. Голова у нее закружилась. Ей надо было срочно попасть в Убежище на улице Куро. Рассказать обо всём Серой Волчице. Но, чтобы избежать подозрений, ей придется отработать полную смену, не торопясь, с невозмутимым лицом и без страха в глазах. Девушка, которую никто не хотел, никто не знал. Абсолютно неприметная, достойная внимания не больше, чем таракан, который прячется, заползая в трещины.

Расширяя эти трещины с каждым днем.

Я – ничто.

Я – Никто.