Бог, Рим, народ в средневековой Европе

VI

Когда австрийские и прусские историки в XIX и XX вв. согласно усматривали цель авторов «Большой привилегии» в вычленении Австрии из состава империи, в установлении ее суверенитета, резко отличаясь лишь в оценках исторических последствий такого шага, они приписывали Рудольфу IV и его соратникам намерения, совершенно тем чуждые[291].

Однако в чем действительно могла состоять цель герцога? Легко согласиться с самым общим утверждением Морава, что амбициозная подделка должна была серьезно укрепить позиции Рудольфа (и всей его династии) в конкурировании с другими крупными княжескими семьями внутри империи. К тому же позиции эти только что оказались заметно ослаблены.

Как известно, Габсбургов не оказалось среди участников двух имперских собраний 1355–1356 и 1356–1357 гг., на которых князья приняли свод имперских законоположений, впоследствии получивших название Золотой буллы императора Карла IV. Еще серьезнее выглядело то, что, согласно той же Золотой булле, Габсбургам не досталось места среди курфюрстов — князей, избиравших короля. Причем и текст Золотой буллы, и политическая практика тех лет создавали впечатление, что собрание курфюрстов теперь приобретет значительную роль во всех делах империи, а не только во время редких выборов нового государя.

Отсюда историки практически единодушно предположили, что «Большая привилегия» стала прямым ответом обиженного Рудольфа IV на Золотую буллу, начисто проигнорировавшую интересы третьей в империи (наряду с Люксембургами и Виттельсбахами) королевской династии[292]. Ведь стоило только ввести в действие все требования «Большой привилегии», как австрийские герцоги заняли бы в Священной Римской империи положение, сопоставимое со статусом курфюрстов. Голоса при избрании короля они, правда, так и не получали, но во всем остальном не отставали от конкурентов.

Лишь относительно недавно Морав стал доказывать, что комплекс фальшивых грамот, созданный при венском дворе, вопреки общепринятому мнению не мог быть ответом на Золотую буллу уже хотя бы потому, что в Вене ни единого ее списка к моменту появления «Большой привилегии» еще не было[293]. (Первые рукописные копии Золотой буллы в венских собраниях прослеживаются только с XV в.[294]) Возразить Мораву попытался А. Заутер, не очень, впрочем, далеко отойдя от его суждений[295]. Оба ученых одинаково отмечали, что между двумя документами не обнаруживается точных текстуальных совпадений[296]. Некая неприятная информация о переменах в империи, на которую Рудольф IV посчитал необходимым ответить столь решительным образом, поступила к нему, согласно Мораву, «устно, [сформулированной лишь] в самых общих чертах и [переданной только] на уровне межличностного общения». На взгляд же Заутера, точек соприкосновения между обоими текстами было больше, чем усмотрел Морав. Отсюда следует, что содержание Золотой буллы в некоторых особенно важных ее пунктах Габсбургам пересказали довольно точно. Однако и Заутер не представлял себе, чтобы эти сведения дошли до двора Альбрехта II (а позднее — Рудольфа IV) иначе как переданными «устно, в самых общих чертах и на уровне межличностного общения». Различие в позициях двух ученых оказывается, таким образом, скорее количественного, нежели качественного свойства: вопрос сводится к тому, пересказали ли в Вене главные положения Золотой буллы лишь поверхностно и приблизительно (Морав) или же довольно подробно и относительно точно (Заутер). Между прочим, о содержании Золотой буллы они оба, отец, Альбрехт II, и сын, будущий Рудольф IV, могли быть оповещены «устно, в самых общих чертах и на уровне межличностного общения» не кем иным, как самим Карлом IV во время его визита к обоим Габсбургам на большой княжеский съезд в Вене в июле 1357 г. Ведь, несмотря на отстранение от круга курфюрстов, общение между ними и двором императора-Люксембурга отнюдь не прерывалось[297].

Пожалуй, и Морав, и Заутер все же преувеличивают значение текста Золотой буллы — как такового или в пересказе. Ни они сами, ни, кажется, никто из их предшественников не рассмотрел возможность того, что «Большая привилегия» могла появиться отчасти как реакция на рассказы не только (а может быть, и не столько) о тексте Золотой буллы, сколько о церемониально-торжественном обрамлении, в котором ее провозглашали. Яркие имперские церемонии, организованные Карлом IV в Меце, почтительно описывались и теми хронистами, которые о самой Золотой булле, видимо, ничего не слышали[298]. Однако даже не знавшие о ней современники должны были заметить, что в Нюрнберге и Меце происходило нечто особенное, в чем Габсбурги так и не приняли участия. К числу самых запоминающихся церемоний в Меце относились, безусловно, и сценки с выполнением курфюрстами их почетных придворных служб для императора. Не отсюда ли возникло стремление Рудольфа закрепить за собой титул имперского старшего ловчего? Потягаться за этот титул с маркграфом Майсенским (получившим его от Карла IV только в 1350 г.) было Габсбургу вполне по силам, покольку такая же почетная должность уже числилась за герцогами Каринтийскими[299].

Впрочем, при ближайшем рассмотрении содержание «Большой привилегии» представляется куда масштабнее ревнивого соперничества с Золотой буллой или с торжествами, сопровождавшими ее опубликование. Возможному главному мотиву появления фальшивки историки, пожалуй, до сих пор не уделили должного внимания. Они все, конечно, отмечали, что до появления на свет долгожданного первенца 26 февраля 1361 г. ближайшим наследником Карла IV оставался его зять Рудольф. Разумеется, курфюрсты имели право избрать на римский трон любого понравившегося им князя. Однако при прочих равных условиях у наследника правившего государя, тем более если он принадлежал к другой династии, шансов им понравиться имелось больше. Не кроется ли в этом простом обстоятельстве главная разгадка решительных политических шагов австрийского герцога?

Несомненно, сам Рудольф до начала 1361 г. имел все основания считать себя наследником Люксембурга. Более того, после императорской коронации Карла IV в 1355 г. освободился титул, претендовать на который потенциальному преемнику было бы естественно. Это титул короля Римского (т. е. короля Германии), который до римского похода 1355 г. носил сам Карл IV. При немалых амбициях Рудольфа, подкрепленных родственной близостью с императором, он не мог не задумываться над возможностью самому быть избранным курфюрстами королем Римским — притом не в отдаленном будущем, а практически сейчас, после перехода семейных титулов и владений Габсбургов в его руки. «Дополнить» церемонию передачи ленов избранием королем Римским было бы в этой логике делом самым естественным. Некогда Ваттенбах четко написал, что целью Рудольфа было стать rex Romanorum[300]. Однако последующие историки сделали почему-то многое, чтобы затуманить этот, казалось бы, простой вопрос. Даже автор самой новой монографии предпочитает говорить экивоками, что Рудольф стремится к «квазикоролевскому достоинству», статусу, «схожему с положением кронпринца», вместо того чтобы сформулировать политическую цель герцога в терминах его времени[301]. Другие историки уходят еще дальше от сути вопроса, вспоминая, что еще в XIII столетии возникал проект превращения Австрии в королевство, и Рудольф IV собирался его возобновить — поскольку, дескать, обладая тремя герцогствами, Габсбурги вполне могли бы претендовать и на то, чтобы объединить их в королевство. Такая гипотеза навязывает политикам XIV в. логику, свойственную куда более поздним временам. Уместнее исходить из того, что стасус собственного княжества был важен для Рудольфа IV прежде всего как инструмент для повышения личного стастуса в империи, а не наоборот.

Фальшивые грамоты решали в пользу герцога много накопившихся проблем и внутри самой Австрии, и за ее пределами, но, помимо всего прочего, они делали Рудольфа IV безусловным лидером среди возможных претендентов на второй по значимости титул в империи. Превращение герцогской шапки в императорскую корону с дугой проще всего объяснить борьбой Рудольфа не за королевский статус владений Габсбургов, а за свой статус короля Римского — будущего императора. Тогда справедливое, но слишком общее суждение Морава, что Рудольф IV с помощью подделок хотел набрать очки в конкурентной борьбе с другими князьями, приобрело бы определенность политической цели: речь могла в данном случае идти не о конкуренции вообще, а о конкуренции за освободившийся королевский титул[302].

В свое время Карл IV добился лояльности Альбрехта II, обещав ему, возможно, не только породниться, но и возвести будущего зятя в короли Римские. Во всяком случае, сразу после успешных переговоров между Карлом и Альбрехтом II в 1353 г. монахи австрийской обители Цветль, по словам современника (а скорее всего, и очевидца), вышли встречать Карла и 14-летнего принца Рудольфа так помпезно, словно они приветствовали императора и короля Римского[303]. Если отсчитывать от того момента, то Карлу предстояло получить императорский венец лишь через два года, а Рудольфу — жениться на дочери Карла через три. Тем не менее во владениях герцога Альбрехта II, похоже, все готовы были уже признать в них будущих императора и его преемника. Поэтому Рудольфа IV можно понять, если он, едва став герцогом, начал бы добиваться того, что в его глазах принадлежало ему по праву. К тому же 19 марта 1358 г. третья жена императора, Анна Свидницкая, принесла ему дочь Елизавету. Легко представить, сколь разочарован был полом новорожденной ее отец. Но точно так же несложно представить, как перенервничали оба Габсбурга — Альбрехт II и Рудольф, — ожидая известия о том, сыном или дочерью разрешится императрица. Новость о появлении на свет Елизаветы должны были воспринять в Вене с огромным облегчением, но она же означала, что императорская чета после почти пяти лет бездетного брака все же способна произвести на свет потомство. А это должно было заставить Рудольфа IV либо полностью отказаться от своих планов, либо же, напротив, поспешить с их реализацией[304].

Его лихорадочную активность 1358–1360 гг. необязательно объяснять личной импульсивностью, которую ему обычно приписывают в литературе. Спешка герцога, напротив, оказывается при ближайшем рассмотрении вполне разумной тактикой — ему нужно было во что бы то ни стало закрепить за собой статус наследника Карла IV прежде, чем у того, возможно, родится сын. Однако по той же самой причине император вряд ли горел желанием потакать стремлениям герцога.

Возможно, отзвуком тех надежд и разочарований стала смутная фраза, промелькнувшая в переписке правителей Мантуи и Милана. В послании от 27 апреля 1359 г. Уголино Гонзага сообщает своему родственнику и союзнику Барнабо Висконти о возвращении мантуанского посла из Чехии, от императора. Новость, которую тот с собой привез, относилась к Рудольфу IV. Герцог якобы старался добиться чего-то, о чем корреспондентам известно, но не добился и даже не может надеяться добиться впредь, потому что курфюрсты не согласны с его замыслом[305].

Комментаторы этого места в Regesta Imperii и других публикациях, включая самые последние, напрасно связали его со слухом, переданным в хронике Маттео Виллани, о том, что Карл IV якобы провозгласил Рудольфа IV «королем Ломбардии»[306]. В Северной Италии тотчас живо вообразили, как войска герцога со дня на день перейдут Альпы, и перепугались не на шутку. Князья и коммуны начали лихорадочно возводить укрепления[307]…

Между тем хроника Виллани позволяет довольно точно датировать появление слуха сентябрем 1358 г. — месяцем, на который хронист ошибочно относит смену правящего князя в Вене. Хотя Виллани и говорит, что молва держалась долго, неужели ее так и не смогли опровергнуть в течение полугода, чтобы она якобы смогла отразиться в «мантуанском известии»? К тому же к северу от Альп, да еще в Праге, никто не стал бы серьезно поддерживать разговор с послом о столь странном назначении Рудольфа. И самое главное: молва, переданная хронистом, утверждала, будто Рудольф IV по решению императора уже принял королевский титул[308], тогда как Гонзага описывает ситуацию, в которой Рудольф IV еще только добивается какого-то повышения, а император ему в этом препятствует — со ссылкой на нежелание курфюрстов. Сопоставление показывает, тем самым, что в свидетельстве Виллани и в цитировавшемся письме речь шла совсем о разных новостях, хотя и в равной мере относившихся к Рудольфу IV.

При взгляде не с южной стороны Альп, а с северной слух, переданный Виллани, выглядит, конечно, совсем неправдоподобно. Во-первых, непонятно, какие насущные политические задачи дома Габсбургов решило бы приобретение Рудольфом титула короля ломбардцев. Во-вторых, поскольку Карл IV в январе 1355 г. сам короновался в Милане, странно было бы ожидать, что он отдаст кому бы то ни было — даже зятю — свой новый титул. Однако слух — как слуху и положено — все же может передавать реальные обстоятельства — пусть и в искаженном виде. Таким реальным обстоятельством могло быть стремление Рудольфа действительно стать одним из причастных к империи королей, но только, разумеется, королем не «ломбардцев», а «римлян»[309].

В логику той же догадки хорошо укладывается и «мантуанское донесение». Оно показывает, что при дворе Карла IV (как, видимо, и при североитальянских дворах) знали об усилиях Габсбурга повысить собственный статус. Однако, в отличие от двора венского, там знали и о другом: император настроен в любом случае разочаровать герцога — со ссылкой на якобы скептическое мнение курфюрстов. Разумеется, такая ссылка всегда звучала весомо, но она становилась убийственным аргументом именно в том случае, если Рудольф претендовал на титул короля Римского. Ведь короля Римского, в отличие от «короля Ломбардии», должны были избирать курфюрсты.

Как бы то ни было, строка из письма Гонзага, видимо, может быть понята как намек и на содержание пражских переговоров в октябре предыдущего года, и на политический контекст, в котором пришлось изготавливать венскую фальшивку, и как предвосхищение отказа Карла IV пойти навстречу желаниям австрийского герцога при их будущей встрече в начале мая. Собираясь в конце апреля 1359 г. в Прагу, Рудольф IV мог еще надеяться убедить венценосного тестя пойти ему навстречу. Но при императорском дворе уже знали, что герцогу будет отказано, притом со ссылкой на настроение курфюрстов — то ли и впрямь доподлинно известное, то ли приводимое лишь в качестве неопровержимого аргумента для отказа.

В послании Уголино Гонзага (вернее, в той краткой регесте, что была опубликована) имеется существенная хронологическая нестыковка, на которую никто не обращал внимания. Мантуанский посол якобы вернулся от императора из Чехии. Однако Карл IV покинул Чехию в конце февраля и до конца апреля разъезжал в основном по Рейнской области. (Кстати, одно из последних писем из Праги, датированное 27 февраля 1359 г., император отправил в Мантую, адресовав его Гвидо Гонзага, отцу Уголино.)[310] Так сколько же времени должен был ехать от императора «из Чехии» посол, если привезенную им новость пересказывали в Мантуе как свежую 27 апреля? Либо эта новость на самом деле еще февральская, и Уголино тянул с ее оглашением, либо же сочинитель письма путается в географии: ни в марте, ни в апреле его посол не мог встретиться с императором в Чехии… А если эта новость февральская, то не отражает ли она тем более содержание переговоров между юным герцогом и императором на их встрече еще в октябре 1358 г.?

Их предмет таким образом в самых общих чертах обрисовывается: Рудольф IV хотел, чтобы передача ему имперских ленов сопровождалась провозглашением его если и не королем Римским, то хотя бы кандидатом на избрание. (Отсюда, кстати, и требование изображения на печати венца с дугой.) Эта гипотеза объясняет не только смысл «мантуанского письма», но и согласовывает между собой сообщения двух хронистов — современников событий, в сходной мере симпатизировавших австрийской стороне. Один пишет, что Рудольф IV поспешил в Прагу, чтобы получить «королевскую власть» (regnum)[311], другой же вспоминает, что размолвка между императором и герцогом вышла из-за передачи в лен герцогства Австрийского[312].

VII

Историки обычно исходили из того, что создание «Большой привилегии» было проявлением враждебности по отношению к Карлу IV, направлено на конфронтацию с ним. Представление странное, если принять во внимание, что подтверждать поддельные грамоты должен был тот же самый Карл IV[313]. Не мог же он это делать совсем уж вопреки своим интересам. Каким образом, находясь в конфликте с Карлом IV, Рудольф IV мог бы добиться от него признания своих фальшивок? Опираясь на один лишь авторитет древних государей, пренебречь волей которых Карл якобы не мог, даже если принятые теми решения полностью противоречили его собственной воле? Куда естественнее Рудольфу IV было рассчитывать на сотрудничество с Карлом, полагая, что тот и сам заинтересован в передаче титула короля Римского ближайшему родственнику. Ведь ранее император давал основания для таких надежд, доверяя Рудольфу важные имперские посты — ландфогства — в Эльзасе и Швабии (возможно, правда, лишь в силу соответствующих соглашений с Альбрехтом II). А если так, то и новообретенные грамоты не должны были бы вызвать отторжения у Карла IV, поскольку превращали его зятя в самого привилегированного князя империи. Кого же, как не Рудольфа, должны теперь избрать курфюрсты на германский престол?

Конечно, Рудольф IV и его советники должны были знать, что доброжелателей у них при дворе Люксембурга мало, а то и вовсе нет. Помимо прочего, это означало, что представленные ими «старинные» документы могут быть подвергнуты самой придирчивой проверке. Сотрудники императорской канцелярии наверняка начнут сравнивать их с грамотами тех же самых государей, но только из архива Люксембургов, — и именно потому столько стараний фальсификаторы уделили творческому копированию давних подлинников. Однако вряд ли герцогу имело смысл приниматься за столь сложное предприятие, только чтобы позлить венценосного тестя. Тот в конце концов и впрямь не на шутку разгневался, но, видимо, из-за интерпретации, которую дали габсбургской авантюре его собственные соратники и «привлеченные эксперты». Они же, как известно, усмотрели в «старинных грамотах» Рудольфа сознательное посягательство на власть Карла IV, попросту мятеж, — а за ними на ту же точку зрения некритично встали и современные историки[314].

У советников Карла IV имелись основания заподозрить в нестандартной акции Рудольфа восстание, но из этого еще вовсе не следует, что сам герцог видел вещи в том же самом свете, когда замышлял свою авантюру. Эту тонкость историки в своих оценках «Большой привилегии» по большей части не учитывали и потому, думается, переоценивали силу конфронтационного заряда, сознательно закладывавшегося герцогом в его произведение. При всей юношеской пылкости вряд ли австрийский князь мог всерьез полагать, будто курфюрсты выберут его королем Римским без серьезной поддержки со стороны императора и уж тем более вопреки воле государя. Другое дело, что герцог и его советники неверно оценили ситуацию и дали противникам прекрасный повод обвинить их в коварных происках против Карла IV. Происки действительно начались — вряд ли случайно в договоре Рудольфа IV с вюртембержцами зашла речь о возможной кончине 43-летнего императора, — но начались они только после переговоров герцога с государем в мае 1359 г. и, видимо, под впечатлением от их итогов.

Еще летом 1360 г. Рудольф IV питал иллюзии насчет действенности средства, выбранного им для воздействия на Карла IV. Иначе 11 июля этого года папский легат Эгидий из Виченцы, епископ Пассау Готфрид и два аббата — из Райхенау и Генгенбаха — не подписали бы в Вене при участии трех нотариев три копии 21 грамоты из герцогского архива. Четверо достойных прелатов заверили таким образом, что сами видели и читали скопированные грамоты, и в них не содержится никаких подозрительных подписок и исправлений[315]. Из 21 заверенной грамоты семь были поддельными, но вряд ли всех поручителей посвятили в авантюру, хотя один из них — Готфрид Пассауский — мог быть в курсе дела. Скорее именно здесь и сработало искусство венских канцеляристов. Нам так ничего и не известно о том, возили ли ко двору Карла IV сфабрикованные оригиналы «Большой привилегии» — будь то еще в октябре 1358 г., как полагает Вольфингер, или же в мае 1359 г. Однако их копии, заверенные двумя епископами, двумя аббатами и тремя нотариями, в императорскую канцелярию доставили точно.

То, как пункт за пунктом Карл IV «отрецензировал» эти заявки Рудольфа IV, заслуживает отдельной статьи. Главное, что всерьез идти навстречу своему зятю он не собирался. Впрочем, об истинной причине бескомпромиссности Карла ни проигравшие ему графы Вюртембергские, ни Рудольф IV могли тогда еще не догадываться. Мы же сегодня вправе предположить, в чем было дело: с лета 1360 г. Анна Свидницкая снова была в положении. Зачем же Карлу было передавать титул короля Римского зятю, если всего через полгода императрица, возможно, дала бы жизнь принцу-наследнику? Именно так и случилось: выходит, не напрасно Карл IV еще в 1358 г., во время первой беременности супруги, покрывал золотом и драгоценными камнями реликварий и гробницу св. Вацлава[316]. Святой, хотя и не сразу, послал долгожданного наследника, который при крещении естественно получит имя Вацлава…

В конце концов, когда конфликт между тестем и зятем пройдет уже несколько стадий, то затухая, то разгораясь вновь, император в марте 1362 г. возьмет клятву с четырех курфюрстов (Майнцского, Трирского, Пфальцского и Саксонского) никогда не избирать ни Рудольфа, ни любого из трех его братьев в короли Римские. Сам Карл в своем качестве курфюрста Чешского тогда же поклялся архиепископу Майнцскому за своего наследника, будущего короля Чехии, что после кончины Карла IV тот тоже не будет голосовать за Габсбургов — «из-за известного ущерба, который часто причинялся империи герцогами Австрийскими»[317]. Эти клятвы, думается, и являются самым красноречивым выражением того, к какой цели стремился герцог Рудольф и какого результата он достиг.

VIII

Из венского комплекса поддельных документов наибольший интерес — как еще у авторов XIV и XV вв., так и особенно у современных историков — вызывали две «древнейшие» грамоты «Большой привилегии», включенные в Heinricianum. За изготовление их «оригиналов» не взялся даже гениальный имитатор почерков, что и понятно — образцов для подражания у него в этом случае не имелось. Конечно, венские фальсификаторы могли исходить из справедливого предположения, что оригиналами, с которыми можно было бы сверить подделки, не располагала не только их канцелярия, но и никакая иная. Кроме того, для реализации своего замысла они хитро выбрали форму транссумпта: в случае провала можно было все свалить на неискушенность Генриха IV — это он в далеком 1058 г. повелся на подделки и сгоряча подтвердил их. Что же до Рудольфа IV, то юный герцог всего лишь простодушно предъявляет старинную императорскую грамоту, чудом уцелевшую в его архиве. Если в ней вдруг что-либо не так, он сам тут совершенно ни при чем.

В тех древних «уступках или привилегиях», которые Генрих IV подтверждал маркграфу Австрийскому Эрнсту, была одна существенная особенность: в давние времена их предоставили «благородному маркграфству Австрийскому» не просто древние императоры, но «императоры язычников»[318]. Генрих IV проявляет прекрасную осведомленность в том, что если одни язычники выдают грамоты другим, то эти документы не имеют никакой силы «для людей и народов, уверовавших в Иисуса Христа, как и для их земель»[319]. Отсюда историку становится понятно, что, по мнению создателей фальшивки, язычество «древних императоров» — обстоятельство крайне досадное, поскольку оно даже в их же собственных глазах лишает правовой силы приведенные в грамоте документы. Поэтому представление их в виде транссумпта служит не только цели замаскировать подлог. Христианского государя Генриха IV вызвали на сцену еще и для того, чтобы легализовать постановления его языческих предшественников. Ему это прекрасно удается, ведь он повелевает, дабы две скопированные им привилегии рассматривались отныне так, словно их выдали «божественные и христианнейшие императоры»[320]. Его пожалование Эрнсту за верную службу состоит в первую очередь именно в «христианизации» грамот, представленных маркграфом императору.

Языческий характер древних постановлений так беспокоит фальсификаторов, что они позволяют себе совсем уж странную фразу, над которой потом будут много иронизировать критики «Большой привилегии». Генрих IV объявляет, что он переложил грамоты с «языческого» на латинский язык[321]! Странно было бы подозревать венских канцеляристов в незнании того, что «языческие императоры» выражали свою волю тоже на латыни. Быть может, сотрудники Рудольфа полагали, будто до Генриха IV должны были дойти тексты, то ли с самого начала составленные на немецком языке, то ли переведенные — специально для «австрийцев»? Впрочем, скорее здесь напрашивается другое предположение, кажется, не высказывавшееся до сих пор специалистами. Автор текста, наверное, имел в виду, что подлинные грамоты были написаны какими-то странными буквами в необычной манере, с древними сокращениями и лигатурами, а теперь их расшифровали и переписали нормальным канцелярским шрифтом. Речь могла идти, тем самым, не собственно о языке, а о манере составления документов и их написания. К палеографической стороне проблемы фальсификаторы, как ясно из вышесказанного, относились с великим тщанием. Ныне мы сказали бы в аналогичном случае, что публикуем не академическое издание древнего текста, а облегченное, приспособленное для восприятия неподготовленным читателем.

Выходит, создатели «Большой привилегии» отчаянно пустились на преодоление нешуточных препятствий только ради того, чтобы непременно включить в свой шедевр две особо «древние» грамоты. Фальсификаторам пришлось составлять их тексты вслепую, без каких бы то ни было образцов перед глазами, и совсем не представляя себе, как обычно работали канцеляристы в дохристианские времена. И еще им понадобилось затратить дополнительные интеллектуальные усилия, чтобы вернуть «языческим» привилегиям действенность в христианской империи XIV в. Очевидно, обеим этим «древнейшим грамотам» отводилось исключительно важное место в концепции создателей «Большой привилегии».

IX

Автором первой «языческой грамоты», цитируемой в Heinricianum, был не кто-нибудь, а сам Гай Юлий Цезарь. Написал же он следующее: «Мы, Юлий, император, мы, цезарь и почитатель богов, мы верховный август имперской земли, мы опора мира, шлем всей области Восточного края и ее обитателям милость Рима и мир наш. Повелеваем вам при нашем триумфе, чтобы вы принадлежали высокочтимому сенатору и дяде нашему, потому что мы вручили вас в вечное феодальное владение ему и его наследникам, как и прочим потомкам из его дома, чтобы вы навечно оставались при них и их потомстве. Поскольку не до́лжно нам устанавливать власть над ними, мы дарим ему и указанным его преемникам все блага поименованной Восточной земли. Сверх того, мы принимаем указанного нашего дядю и всех его преемников советниками в самый тайный наш Римский совет таким образом, чтобы впредь ни одно важное дело не решалось без его ведома. Дано в Риме, столице мира, в день Венеры, в первый год нашего царствования и в первый год золотой подати»[322].

Нет необходимости доказывать, что история, рассказываемая в этой грамоте, должна была выглядеть в глазах образованной элиты вполне правдоподобно — иначе зачем бы фальсификаторам ее вообще сочинять? Действительно, исторически ложное мнение о том, что Цезарю доводилось бывать в Подунавье, высказывалось задолго до Рудольфа IV. Так, жители Зальцбурга еще во второй половине XII в. были уверены, что Цезарь основал их город. То же самое говорили и про местечко Мельк, больше всего известное своим монастырем[323]. С Веной — сложнее: самые ранние слухи о ее связи с Цезарем дошли, насколько известно, только из XV в. Историк и профессор Венского университета Томас Эбендорфер рассказывал около 1450 г., что якобы само название Вены происходит от того, что Цезарь в ходе войн с германцами часто бывал здесь и даже провел в ней и в соседнем Тульне почти два года (usque ad biennium)[324]. Его младший современник Эней Сильвио Пикколомини слышал другую версию: Цезарь будто бы осаждал Вену два года, а не жил в ней[325]. Байка про два года (в любых ее вариантах) — наверное, новое изобретение: если бы она была на слуху уже при Рудольфе IV, в «грамоте Цезаря» ее должны были бы обыграть. Зато «воспоминание» о том, что земли Австрии некогда были завоеваны именно Цезарем, в середине XIV в., видимо, представлялось венским канцеляристам несомненным — иначе о военной кампании им стоило бы рассказать в «привилегии Цезаря» подробнее.

Грамота составлена хитро: читатель должен догадаться, что в ней говорится об уже состоявшейся победе Цезаря и о его первых указах после подчинения «жителей Восточного края» — в тот самый момент, когда завоеванная земля обретала новый статус — теперь уже в составе Римской империи. Й. фон Унгерн-Штернберг совершенно прав, утверждая, что главная причина «изобретения» привилегии от Цезаря состояла в том, что в Германии именно Цезаря считали основателем Римской империи[326]. Это представление недвусмысленно подкрепляется и самой «поздней» из поддельных грамот, составленной от имени короля Рудольфа I, в которой король подтверждает, помимо прочего, и оба «языческих письма», включая написанное «Юлием — первым императором»[327].

Однако здесь важно точно расставить акценты: Цезарь рисуется в грамоте основателем не просто империи, но, главное, той правовой традиции, которая длится и «сегодня» — в середине XIV в. Притом она не просто длится, но и определяет «конституцию» империи нынешней. Здесь-то, видимо, и кроется один из ответов на вопрос, почему Рудольф IV и его соратники никак не смогли обойтись без заведомо сомнительной «грамоты Цезаря»: они задались целью выявить самый исток действовавшего в их дни правового порядка. То, что найденное ими решение вовсе не было самоочевидным, следует хотя бы из сложностей с «языческим» характером древних установлений, которые авторам пришлось специально преодолевать. Методика преодоления, видимо, была взята из университетской практики: постановления «языческих императоров», как и суждения «языческих юристов», составляют значительную часть «Корпуса гражданского права», но они стали важнейшим источником права в средневековой Европе именно потому, что были в той или иной форме «христианизированы» императором Юстинианом I. «Генрих IV», настаивая на том, что законы, написанные язычниками и для язычников, не имеют силы для христиан, все же допускал приобретение ими такой силы с санкции христианского императора. В этом он, видимо, воспроизводил если и не букву, то уж во всяком случае дух какого-нибудь введения в университетский курс римского права. Канцлеру Иоганну Риби, вероятно, приходилось слышать сходные рассуждения от университетских наставников.

Итак, Цезарь оказался необходимой рубежной фигурой как минимум по двум причинам. Во-первых, он основал ту самую империю, в правовом пространстве которой живут и действуют как Карл IV, так и Рудольф IV. Во-вторых, он завоевал австрийские земли, включив их в состав Римской державы — и только с этого момента, очевидно, начинается их история — во всяком случае, имеющая хоть какое-то значение для фальсификаторов. Выбор исходной точки был сделан осознанно — ничего само собой разумеющегося в нем не было. Историю Австрии можно было прослеживать от совсем иных корней, примеры чему в историографической практике XIV в. имеются.

Так, около 1310 г. монах Бертольд из Кремсмюнстерского монастыря убеждал читателя, что название Österreich произошло от имени народа остроготов (остготов), населявшего прежде эту область[328]. По сравнению с версией «Большой привилегии» эта гипотеза создавала заметную дистанцию между Австрией и империей: средневековому интеллектуалу трудно было признать в остроготах носителей римской государственности (даже если в исторической действительности те как раз и пытались представить себя таковыми).

Куда более экзотическую теорию создал в конце XIV в. неизвестный автор (историки предлагали разные имена, но ни одно пока надежно не подтвердилось), составивший, видимо, по заказу герцога Альбрехта III (младшего брата Рудольфа IV) удивительную «Хронику девяноста пяти правлений». Из 95 сменивших друг друга правителей Австрии, детально описанных в этом произведении, 81 были полностью выдуманы — вместе со всеми их многочисленными родственниками, большинство которых оказались либо язычниками, либо — позднее — иудеями, твердо придерживавшимися своей религии. Вообще-то Австрия сразу досталась Иафету — как и Штирия, Каринтия, Бавария, Чехия и многие другие европейские страны, включая Русь[329]. Однако первый из настоящих правителей Австрии — рыцарь Авраам из Темонарии — явился в Подунавье с супругой Сусанной (тоже рыцарского рода), сыновьями Ахаимом и Ралимом, а также дочерью Дентаримой только на 859-й год после Всемирного потопа. Переселение это было вынужденным: Авраама с семьей прогнал его сеньор граф Саттан Алигеморский. В итоге Авраам не только провозгласил себя маркграфом новообретенной земли, уже называвшейся к тому времени Юдеисапта (т. е. Открытая евреям), но и придумал ей герб в виде золотого орла на черном поле[330]… Уже в седьмом поколении маркграф Нюнтер провозгласил себя герцогом. Его сын женился на графине Венгерской, а правнук — на герцогине Чешской[331]… Первым же христианским князем стал св. Амман, граф Римский. Правил он 43 года и вместе со своей супругой, св. Еленой, тайно распространял христианство. Хотя он претерпел мученичество, а Елена — нет, их обоих погребли вместе как великих святых в наипочетнейшем месте — под алтарем св. Петра в ватиканской базилике[332]…

Такая реконструкция событий выглядит тем страннее, что по меньшей мере превращение Австрии из маркграфства в герцогство прекрасно документировано. О «повышении статуса» Австрии объявил Фридрих I Барбаросса в том самом дипломе 1158 г. — «Малой привилегии», — который вдохновил венских фальсификаторов на их творчество. Выходит, ни автор «Хроники девяноста пяти правлений», ни ее заказчик даже не слышали ни о «Малой привилегии» (к тому времени уже уничтоженной, но перед тем неоднократно скопированной)[333], ни о «Большой привилегии» (которую бережно хранили в княжеском архиве). Еще в середине XV в. образованнейший Томас Эбендорфер с доверием отнесся к этим странным выбросам чьего-то исторического воображения и в начале своей «Хроники Австрии» долго и послушно следовал за фантастической «Хроникой девяноста пяти правлений»[334]. Судя по большому числу сохранившихся рукописей, последняя вообще пользовалась немалой популярностью у австрийских интеллектуалов XV в.

Составители «привилегии Юлия Цезаря» исходили совсем из иных, чем у Бертольда из Кремсмюнстера или неизвестного сочинителя «Хроники девяноста пяти правлений», представлений о полезном прошлом, которое следовало воссоздать срочно и любыми средствами. За прозрачным намеком на завоевание Австрии Цезарем как на «час ноль» австрийской истории следовал другой намек — куда менее заметный даже сегодняшним историкам. Скептики, сомневавшиеся в подлинности грамоты, сразу же взялись иронизировать по поводу некоего никому не известного «дяди» Юлия Цезаря, под власть которого передавались завоеванные австрийцы. Между тем слово avunculus здесь представляется таким же переводом с немецкого, как и обозначение Австрии словосочетанием terra orientalis, вызвавшем не меньше насмешек, поскольку при взгляде из Рима Австрия может лежать только на севере, но никак не на востоке.

Историки до сих пор не заподозрили, что «грамоту Юлия Цезаря», видимо, не сочиняли сразу на латыни, а сначала составили немецкий черновик, который позднее латинизировали. Отсюда в латинский текст попали по меньшей мере два германизма. Первый — terra orientalis — это, разумеется, Österreich, второй же — avunculus — это Oheim[335]. До XVIII в. слово Oheim использовалось специально для обозначения брата матери, но в немецких княжеских грамотах так могли называть едва ли не любого дальнего родственника[336]. В нарушение всех норм составления пожалований фальсификаторы не рискнули назвать имя «дяди» «первого императора», но что им было делать? Даже сегодня задача эта непростая: дядей Цезаря по отцу мог являться Секст Юлий Цезарь, но это неточно. За другого дядю можно при желании счесть самого Гая Мария, поскольку тот был женат на тетке Гая Юлия Цезаря. Совсем плохо обстоит дело с возможным «дядей по матери», поскольку семейство, к которому принадлежала Аврелия, определяется лишь приблизительно. Высказывалось предположение, что ее братьями могли быть Гай, Марк и Луций Котты, но некоторые специалисты его решительно оспаривают. Соратникам Рудольфа IV любые гипотезы на сей счет, разумеется, оставались неизвестны, к тому же вряд ли они подразумевали, что их герой приходился именно дядей Цезарю — просто относился к какой-то его родне. Тем не менее гипотетический анонимный сенатор — родственник Юлия Цезаря — оказывался в их построениях более важной фигурой, чем видится современным исследователям. Из текста грамоты легко понять, что Рудольф IV сам должен быть из числа преемников (successores) «дяди» Цезаря — если не из прямых его наследников (heredes), то уж точно из отпрысков его дома (sue domus descendentes), иначе не имело бы смысла писать о том, что на них распространяются щедрые пожалования «первого императора»[337].

Здесь мы соприкасаемся с еще одной характерной исторической теорией. Неожиданное для многих избрание в 1273 г. графа Рудольфа Габсбурга королем Римским вызвало со стороны его противников шквал упреков в худородстве. В ответ стали звучать голоса, что на самом деле Габсбурги продолжают один знатный итальянский род. Если судить по версии происхождения Габсбургов, которой в самой середине XIV в. Матиас из Нойенбурга открывал свою хронику, к тому времени уже стало ясно, что Габсбурги — не просто из Италии, а прямо из Рима[338]. Спустя еще 100 лет Томас Эбендорфер четко называет тот славный римский род, от которого и «ответвились» Габсбурги — это были знаменитые Колонна[339]. Однако Лотский обнаружил признаки того, что уже во времена Рудольфа IV и даже еще раньше Габсбурги полагали, будто ведут свой род именно от Колонна. В частности, Рудольф IV назвал одного кардинала из рода Колонна тем самым словечком Oheim[340]. Что же до самих Колонна, то они с XI в. настаивали на своем происхождении из дома Юлиев[341]. Правда, позднее, в изменившейся обстановке, Колонна начнут выводить свой род из германских земель. Как раз в середине XIV в. Петрарка писал с иронией о своих покровителях, что Колонна явились с берегов то ли Роны, то ли Рейна, то ли из какого-то другого глухого угла[342]. Однако Рудольф IV вполне мог быть еще не в курсе такого генеалогического поворота. Как ни странно, даже Лотский не связал «Грамоту Цезаря» с «итальянской генеалогией» Габсбургов, хотя такая связь и напрашивается. Ведь уважаемый «родственник Цезаря» и одновременно предок Рудольфа IV вряд ли мог быть каким-либо иным представителем семейства Юлиев, нежели как раз тем, на происхождении от которого в свое время настаивали Колонна[343].

В размахе генеалогических претензий Габсбурги не выбивались из общего ряда немецких князей. Рудольф IV наверняка сам видел на стенах зала в замке Карлштейн — любимой резиденции его тестя — изображения предков Карла IV: род императора выводился через дом герцогов Брабантских непосредственно от Карла Великого. Впрочем, линия его точно установленных предков тянулась так глубоко в прошлое, как только было возможно: через троянского царя Приама к самому Ною[344]…

X

Почтенный родич Цезаря в качестве сеньора австрийцев был полезен не только при выявлении благородных корней Габсбургов, но и для решения одной более актуальной проблемы. В конце концов к середине XIV в. дом Габсбургов мог уже похвастаться тремя королями Римскими (за Рудольфом I последовали Альбрехт I и Фридрих Красивый), да и размах их семейных владений, включавших три герцогства, был вполне под стать королям. Слухи о якобы низком происхождении дома Габсбургов уже не могли досаждать Рудольфу IV так же, как они, видимо, вредили в свое время Рудольфу I. Зато в 1358 г. все еще прекрасно помнили, что Габсбурги — пришлая династия, лишь недавно — в 1276 г. — силой захватившая власть над Австрией. Конечно, местная знать, поддержав Рудольфа I против чешского короля Пржемысла Отакара II, ясно показала, что швабский правитель ей милее славянского, но первые поколения Габсбургов должны были ощущать, что австрийцы видят в них чужаков.

Альбрехт II мог чувствовать себя в австрийских землях уже увереннее своего отца и деда, но подлинный перелом в отношении к династии случится, видимо, только после Рудольфа IV и во многом благодаря его ярким начинаниям. Самыми известными из них остаются основание Венского университета, усилия по созданию самостоятельного венского епископства (для чего поддельному Генриху IV и понадобилось передавать в полную власть австрийских маркграфов епископство Пассауское, к которому относилась Вена) и кардинальная перестройка венского храма св. Стефана с целью превратить его в кафедральный собор[345]. Ретроспективно Рудольф выглядит едва ли не как отец нации, но вряд ли его воспринимали так при жизни. Его лихорадочная «патриотическая» активность выдает скорее стремление окончательно преодолеть отчуждение австрийской знати к швабам-Габсбургам, заслужить ее уважение.

Вспомним, что «прерывистость» австрийской истории была главной проблемой и для местной историографии[346]. Казалось бы, правильнее всего хронистам было обнаружить какую-нибудь родственную связь между последним Бабенбергом, погибшим в 1246 г., и кем-либо из Габсбургов. Однако нащупать ее, очевидно, оказалось невозможно даже при всем желании[347]. Благодаря же обнаружению «грамоты Цезаря» сомнительная до тех пор историческая легитимность Габсбургов могла разом превратиться в бесспорную. Если «родич Цезаря» являлся их предком, то выходит, что именно Габсбурги и были исконной правящей династией в Австрии с самого часа «ноль». В таком случае как раз любимые австрийцами Бабенберги оказывались узурпаторами, не говоря уже о мимолетных претендентах на Подунавье из числа чешских или венгерских королей. Отвоевание же Австрийского герцогства королем Рудольфом I у Пржемысла Отакара II сразу превращалось из сомнительного захвата в морально оправданное возвращение узурпированного семейного наследия, полученного предком Габсбургов лично от самого Юлия Цезаря — основателя Римской империи и завоевателя земель на Дунае. Вся история Австрии моментально приобретала целостность, одновременно становясь совершенно правильной, логичной и в конечном счете справедливой.

Обратим внимание, что свою «правильность» австрийская история получала только при включении ее в историю империи, а потому вычитывать в этом тексте сепаратистские идеи — значит заведомо удаляться от понимания замысла фальсификаторов. Напротив, именно подчеркивание тесной связи Австрии с имперской властью вообще станет характерной чертой местной историографии. Ничего само собой разумеющегося в такой установке не было, ведь, например, в соседней Баварии местные историки проявляли склонность к тому, чтобы противопоставлять свое княжество империи[348].

Возвращаясь к той картине римского прошлого, которую рисовало воображение Рудольфа IV и его соратников, необходимо обратить особое внимание на высокую степень континуитета между эпохами — ведь Австрия после римского завоевания, оказывается, стала феодальным владением — feodotaria possessio — «дяди Цезаря». Для авторов грамоты не было принципиальной разницы в том, как устроены общества в их собственные времена и при Цезаре. И эта позиция не случайна, а принципиальна — она вытекает из необходимости предъявить законы времен принципата в качестве действующих и в середине XIV в. Законы эти сохранили актуальность именно потому, что неизменными должны были остаться и отношения, которые они регулировали. Собственно, и с законодательством Юстиниана дело обстояло точно так же…

Не намекает ли упоминание в грамоте «триумфа» все же на стремление авторов приглядеться к подлинным историческим реалиям эпохи? Однако из текста грамоты не следует определенно, что его составители имели в виду не вообще факт военной победы[349], но именно торжественную процессию, устраивавшуюся в Риме для победителя. После выхода в свет «Триумфов» Петрарки и появления многочисленных иллюстраций к ним в XV столетии слово «триумф» действительно начнет ассоциироваться прежде всего с пышным шествием, но было ли это значение известно к северу от Альп еще в 1358 г.?[350] Конечно, сам Петрарка его уже знал ранее, ведь он начал работать над «Триумфами» еще в 1352 г.

В пользу того, что авторы, быть может, все-таки слышали о древнеримских триумфах как процессиях, говорит, пожалуй, лишь упоминание Рима как места составления «грамоты Цезаря». Ведь попросту отметить собственную победу над австрийцами Цезарю скорее всего было бы логичным в той же сдавшейся Вене или в каком-нибудь другом значимом месте только что покоренной страны. Для празднования же настоящего триумфа Цезарю, конечно, необходимо было вернуться в Вечный город.

Впрочем, упоминание некоего «самого тайного Римского совета» (secretissimum consilium Romanum), в котором суждено заседать «родственнику Цезаря» и его потомкам, не добавляет иллюзий, будто составители документа всерьез интересовались древнеримскими реалиями. Реалии середины XIV в. тоже отставали от полета фантазии фальсификаторов, поскольку «самый тайный Римский совет» отсутствовал не только при Цезаре, но и при Карле IV. Для объяснения этого места в «письме Цезаря» есть две возможности. Первая состоит в том, что Рудольфу хотелось просто стать доверенным советником императора, без ведома которого не решалось бы впредь ни одно важное дело. Такое желание выглядит вполне уместным у кандидата в короли Римские.

Второе объяснение имеет отношение если не прямо к тексту Золотой буллы 1356 г., то к информационному полю вокруг нее. Как известно, в Булле имелось положение, согласно которому курфюрсты должны ежегодно собираться под руководством государя, чтобы обсуждать насущные политические проблемы «на благо империи и мира»[351]. Хотя из таких запланированных собраний состоялось лишь одно — в самом конце 1356 г., — вряд ли всего два года спустя Рудольф IV и его советники могли быть уверены, что новый институт, о котором, наверное, уже распространялись всяческие слухи, так никогда и не заработает.

Нельзя утверждать (как в литературе иногда делается), будто Рудольфу очень хотелось войти в число курфюрстов: на их исключительное право избирать нового главу империи создатели «Большой привилегии» нигде не посягнули. Наверное, потому, что главная цель австрийского герцога состояла (как было, думается, достаточно подробно показано выше) вовсе не в том, чтобы оказаться среди избирателей, а в том, чтобы самому быть ими избранным. Зато вступить в круг курфюрстов как высших советников императора ему, видимо, представлялось выгодным[352]. Отсюда и мог появиться «самый тайный Римский совет», получивший от Цезаря полномочия обсуждать все важные дела в империи — но почему-то лишь после того, как в него вошел «дядя», приобретший Австрию в феодальное владение. Впрочем, «самый тайный Римский совет» и образоваться мог только что — ведь грамота составлена в самый первый год правления (regnum) Цезаря, когда ему следовало заново выстраивать систему своей власти…

Кстати, в самом выражении secretissimum consilium Romanum угадывается, кажется, исходное выражение немецкого черновика. Наверное, оно звучало как unser geheimste (или heimlichste) Römische Rat (в соответствующем диалектном варианте). В латинском тексте здесь из-за грамматических несогласований просматривается правка, до сих пор исследователями не отмечавшаяся. Сначала речь шла вполне логично о приеме в состав совета одного только «дяди». Потом сочинители спохватились и вставили «et omnes eius successores», но забыли отредактировать заново всю фразу целиком.

Какое бы объяснение ни предпочесть, суть одна и та же: Рудольф IV стремился быть как можно ближе к императору как политическому центру империи и участвовать в принятии важнейших решений. Тем самым ни о каком «австрийском сепаратизме» в данном случае и говорить не приходится. Наоборот — герцогу, скорее всего, мечталось стать второй по значимости фигурой в империи. Только приняв это во внимание, можно правильно понять один из центральных пунктов пожалования: Цезарь передает «Восточную землю» со всеми ее благами своему родственнику, не оставляя ничего за собой и отказываясь от всякой власти над ним (и его преемниками). Наверное, именно такие отношения с Карлом IV представлялись Рудольфу идеальными: император не принимает ни одного важного решения, не посоветовавшись с зятем, но при этом никоим образом не вмешивается в дела его княжества. На сепаратизм это совсем не похоже: цель фальсификаторов состоит в укреплении позиций Рудольфа IV именно как имперского князя.

Историки справедливо обращали внимание на то, что получателем привилегии оказался не анонимный «дядя» с его потомками, а земля Восточного края, представленная ее обитателями. В качестве последних понимались, надо полагать, только знатные люди, которые должны были отныне держать «феодальные владения» от своего сеньора — родственника их завоевателя. Образ «земли» как юридического субъекта, к которому привилегии и относятся, проводится сочинителями последовательно через весь комплекс «Большой привилегии». Смысл этой концептуальной находки определен в исторической литературе, думается, верно: она является еще одним средством преодолеть «прерывистость» австрийской истории. Средство это отлично сработает и в том случае, если родство Рудольфа IV с Юлием Цезарем не признают безоговорочно. Ведь окажется неважным, какие княжеские династии сменяли друг друга в Вене: никакие перемены не приведут к упразднению давних привилегий — потому что они были даны не князьям, а «земле» как неизменному целому.

При всей тонкости найденных фальсификаторами решений в «грамоте Цезаря» не все оказалось удачным. Критики сразу же ехидно обратили внимание на то, что «первый император» превратил свой когномен в один титул — «цезарь» — и явно досрочно присвоил себе другой — «август». Происхождение этой досадной ошибки очевидно: она идет из рутинной практики немецких княжеских канцелярий. Там привыкли видеть в слове caesar именно титул, а не имя, а о былой связи между титулом augustus и Октавианом Августом забыли начисто. Общее мнение состояло в том, что титул augustus, который взяла на вооружение еще канцелярия Конрада III (1138–1152), происходит от глагола augere и поэтому означает «расширитель» или «умножитель» (империи)[353]. Соответственно слово и переводилось на немецкий язык как «Mehrer», примеры чему можно обнаружить едва ли не в каждой королевской или императорской грамоте, написанной по-немецки. Тем самым автор фальшивки на свой взгляд очень логично образовал оборот «август имперской земли» (terre imperialis augustus), потому что кто как не Цезарь действительно расширил пределы основанной им империи? Это латинское выражение тоже является, видимо, переводом стандартного немецкого канцелярского оборота Mehrer des Reiches. Ведь обозначение Австрии как terra orientalis (от исходного Österreich) уже показывает нам, что переводчик склонен был передавать слово Reich как terra. Однако сочетание augustus terrae справедливо показалось ему ущербным по смыслу, отчего он и добавил третье слово — imperialis. Неясно, впрочем, откуда здесь взялось еще и слово supremus? Если подразумевается «Oberster Mehrer», то это сочетание необычно и должно быть скорее всего засчитано за собственное изобретение фальсификаторов. В любом случае требуется дальнейшее изучение текста, чтобы понять, действительно ли «заказчик» (сам герцог?) сначала набросал «грамоту Цезаря» полностью по-немецки, предоставив затем канцлеру перевести ее на латынь, или же грамоту с самого начала писали на латинском языке, неосторожно воспроизводя стандартные формулы, идущие из практики составления немецких грамот.

Впрочем, воспроизводить все подряд было, естественно, заведомо нельзя. Чем заменить постоянный оборот «Божией милостью» — von Gottes Gnaden (Dei gratia)? Составители подобрали здесь вполне «языческий» эквивалент: «cultor deorum» — почитатель богов. Трудно сказать, была ли это сознательная цитата из Горация (Оды I, 34)[354] или же переделка агиографического топоса «cultor Dei». Впрочем, последний и сам, похоже, изначально представлял собой «полемическое переосмысление» строки из Горация.

О римском календаре авторы подделки не имели ни малейшего представления, точно так же, как и о политических обстоятельствах прихода Цезаря к власти — иначе они не датировали бы грамоту первым годом его regnum. (Если бы сам Цезарь или любой другой повелитель Рима классической поры применил к своему правлению это слово, то, скорее всего, дни его были бы сочтены. Самому Цезарю хватило и одного лишь подозрения в том, что он к regnum стремится.) Зато о посвящении римлянами дней недели различным богам в Вене что-то слышали, а может, просто переиначили на классический лад обычное германское обозначение пятницы как дня женского божества. В результате нам сообщают, что Цезарь составил свою грамоту в пятницу — в день Венеры (с которой у него имелись тесные родственные связи — правда, Рудольф IV и его канцлер могли о них и не знать), — но месяц и год остаются неизвестными. Отсутствие ясного указания на год особенно досадно, потому что так и остается непонятным, с какого рубежа Цезарь мог отсчитывать свое regnum — пусть и в одних лишь грёзах фальсификаторов.

XI

Вторую привилегию Австрия получила от Нерона. «Мы, Нерон, друг богов и распространитель их веры, предводитель римской мощи, император и цезарь и август. Мы вместе со всем нашим сенатом пришли к заключению, что Восточная земля (terra orientalis) должна быть отличена перед всеми прочими землями, потому что она и все ее жители славным образом превосходят всех [прочих] подданных Римской империи. Поэтому мы провозглашаем [своей] императорской властью эту землю навеки свободной от всех податей и сборов, будь то уже наложенных или же тех, что еще [только] будут взиматься нами и нашими преемниками. Мы также желаем, чтобы эта земля вечно пребывала свободной. Также мы повелеваем римской властью, чтобы никто не обременял сию вышеуказанную землю враждебными действиями ни по какому поводу. Если же кто-либо поступит вопреки этому, то как только он совершит такое, его надо будет подвергнуть опале Римской империи и никогда уже ее с него не снимать. Дано в Латеране в день Марса, великого бога»[355].

Использование в «Большой привилегии» имени Нерона объяснить куда труднее, чем выбор в качестве «отца-основателя» Юлия Цезаря. Нерон, мягко говоря, не пользовался почтением в христианской традиции — как позднеантичной, так и средневековой. Рассматривали его в качестве не только исторического персонажа — гонителя христиан, — но и фигуры эсхатологической. Нерон представал предтечей Антихриста — то ли уже при жизни, то ли в будущем, — когда он вернется в конце времен[356]. Нерону досталось заметное место в публицистике времен борьбы за инвеституру, где он изображался образцом грешника и тирана, причем полемисты уподобляли ему не только «плохих» императоров, но и «плохих» пап[357]. Во французском эпосе и некоторых других жанрах XII в. Нерон даже иногда превращался в демона[358].

Венские фальсификаторы проявили изобретательность и, похоже, изрядное чувство юмора, пока работали над титулатурой этой грамоты. Оказывается, по их мнению, Нерон называл себя «amicus deorum et fidei eorum propalator» — «другом богов и распространителем веры в них». Понятно, что Нерон не мог торжественно именовать себя «гонителем христиан», однако как-то намекнуть в титуле на его антихристианскую деятельность авторам, видимо, хотелось непременно. В конце концов именно своими репрессиями Нерон главным образом и вошел в христианскую картину прошлого. Тут фальсификаторы делают очень непростой шаг: они словно ставят себя на место языческого императора и стараются взглянуть на христиан глазами «правоверного язычника». Действительно, под таким углом зрения казни сторонников Иисуса из Назарета представляют собой не что иное, как «распространение веры» в языческих богов и оказание им цезарем «дружеской» помощи.

Доказательство того, что и для венских энтузиастов Нерон оставался в соответствии с давней традицией именно гонителем христиан, содержится в самой «поздней» грамоте из комплекса венских подделок — в подтверждении Рудольфом I привилегий его предшественников. В ней Нерону дан непростой для понимания эпитет durchaehtunder Kaiser[359], который, однако, в конечном счете переводится как «император-тиран», «император-гонитель»[360]. (Почему Ю. Унгерн-Штернберг полагает, что эпитеты «тиран» или «гонитель» в данном контексте имеют положительные коннотации, непонятно.) Тем самым получает подкрепление наше предположение, что титул «друг богов и распространитель веры в них» в «грамоте Нерона» становится неким переводом на «языческий язык» того, что на австрийском диалекте XIV в. передавалось выражением «durchaehtunder Kaiser»: одно следует понимать как зеркальное отражение другого.

Еще Ваттенбах обратил внимание на то место в изданной им же самим малоизвестной хронике общины Матзее, где ее автор неодобрительно рассказывал о сумасбродных (по его мнению) поступках Рудольфа IV[361]. Поскольку автор хроники — некий Кристиан Гольд — был деканом местной общины секулярных каноников, не приходится удивляться, что особенно его раздражало недолжное отношение Рудольфа IV к Церкви. В частности, хронист жаловался, что герцог «тиранил» австрийское духовенство, всячески его «преследуя»[362]. По словам Гольда, сам герцог якобы дерзко заявлял: «В своей земле хочу быть папой, архиепископом, епископом, архидьяконом и деканом!»[363] Аббатов в пределах своих владений он тоже желал назначать и снимать самостоятельно. «И говорил, что он из рода Нерона, бывшего первым гонителем клира»[364].

Если это сообщение провинциального каноника, пусть и недоброжелательно настроенного к герцогу, признать сколько-нибудь достоверным, то привлечение именно Нерона к защите привилегированного положения Австрии оказывается выражением несколько необычных персональных вкусов Рудольфа IV.

Заутер идет еще дальше в интерпретации смысла «привилегии Нерона». Он предлагает связать ее с содержанием собственно той грамоты Генриха IV, в которую были включены привилегии «языческих императоров». Один из ее важнейших пунктов состоит в том, что маркграф Эрнст, его преемники и «Австрийская земля» становятся advocati et domini Зальцбургского и Пассауского епископств. Иными словами, линия Рудольфа IV на угнетение клира в духе Нерона получает здесь, согласно Заутеру, продолжение и полное развитие[365]. Тем более что в версии Гольда Рудольф IV вспомнил, что он из рода Нерона прежде всего потому, что хотел назначать и снимать настоятелей в своих владениях, но также и в связи с намерением перенести епископскую кафедру из Пассау в Вену[366]. Бегрих усмотрела еще один мотив добровольно признававшегося Рудольфом IV сходства с Нероном в его «герцогской шапке», точнее говоря, короне, форма которой тоже была задана поддельными привилегиями Генриха (VII) и Фридриха II. Когда австрийский герцог выбрал для своей короны характерные треугольные зубцы, он мог вдохновляться изображениями древнеримских императоров на монетах — теми, где правители предстают в «сияющих», «лучистых» венцах. Первым же так, по сведениям Бегрих, изображал себя Нерон[367]. Впрочем, убедительно доказать ее предположение будет непросто.

Подлинная роль Нерона в историческом нарративе «Большой привилегии» историками так и не была определена, хотя ее легко понять при условии, конечно, что Гольд более или менее точно передает действительно произнесенную Рудольфом реплику. Если Нерон — предок Рудольфа IV, то, следовательно, он близкий потомок того самого загадочного «дяди Цезаря». Тогда он же является и римским сеньором австрийцев. Иными словами, это первый князь Австрии, ставший римским императором, — некоторым образом alter ego самого Рудольфа, как он, видимо, представлял свое будущее. При таком допущении становится понятной и знаковость фигуры самого Нерона — она отмечает столь же важный рубеж в «конституционном развитии» Австрии, как и фигура Цезаря[368].

Вряд ли в канцелярии Рудольфа IV разбирались в генеалогии Гнея Домиция Агенобарба, отца Нерона, и Агриппины Младшей, его матери, действительно близких к дому Юлиев-Клавдиев. Однако там, видимо, знали, что Юлий Цезарь не оставил прямых потомков и императорская власть переходила каким-то его боковым родственникам. «Нерон», к сожалению, не указывает, на каком году своего правления и по какой причине он решил облагодетельствовать «Восточную землю». Если при венском дворе знали о том, что Нерон провел юные годы в провинции, почти ссылке, то почему бы ему не жить тогда в наследственных владениях по берегам Дуная? Как раз в те трудные времена будущий государь и мог познакомиться с исключительными качествами обитателей своей семейной вотчины. Становится понятно, почему Нерон вдруг возлюбил «жителей Восточного края» больше всех прочих подданных империи. Соответственно возвысить их ему было резонно сразу же после прихода к власти. Однако это все догадки, и чтобы восстановить подлинный исторический кругозор Рудольфа IV и его соратников, требуется найти новые свидетельства. Пока же стоит отметить, что сочинители знали о важной роли, которую в Риме играл сенат, и о том, что даже тиран Нерон должен был оглашать свои распоряжения так, как если бы они были приняты совместно с сенаторами. Интересно было бы знать, откуда в средневековой Вене эти вполне достоверные сведения…

Никто из историков пока не обращал внимания на то, что «Нерон», в отличие от «Цезаря», указал точное место, в котором он издал свою грамоту: Латеран. Крайне маловероятно, чтобы фальсификаторы — люди, безусловно, образованные — считали Латеран отдельным городом, объектом того же порядка, что и Рим, указанный Юлием Цезарем как место издания его привилегии. Представление о Латеране как дворце и резиденции епископов города Рима вряд ли могло так легко стереться из памяти даже в эпоху Авиньонского пленения пап, на которую пришлось сочинение «Большой привилегии». В таком случае упоминание Латерана, быть может, содержало еще одну нотку черного юмора: гонитель христиан (и христианского клира) располагается во дворце будущих римских пап… Впрочем, за наличие здесь комизма поручиться нельзя. Ведь то же самое место при желании можно прочитать и в противоположном смысле: именно там, откуда некогда жестокий Нерон руководил гонениями, установит свой трон преемник князя апостолов…

Куда яснее здесь просматривается другое обстоятельство. Память о том, что Латеран некогда был императорским дворцом, поддерживалась на протяжении Средневековья в рамках двух традиций — устной и письменной. Устная питалась многочисленными паломничествами в Рим, где и сегодня в древнем Латеранском баптистерии показывают ванну, в которой якобы принял крещение Константин. Письменная же опиралась прежде всего на два литературных произведения: во-первых, на написанный еще в V столетии и сразу ставший весьма популярным «агиографический роман» «Деяния Сильвестра» и, во-вторых, на созданный по его мотивам то ли в VIII столетии (что вероятнее), то ли в начале IX в. «Константинов дар». В обоих текстах император Константин предстает сначала гонителем христиан не хуже Нерона, а затем катехуменом и новообращенным. И в том и в другом сочинении его резиденцией называется Латеранский дворец, при котором после своего обращения император строит церковь[369]. В «Константиновом даре», сверх того, Константин в знак признательности дарит дворец епископу Сильвестру и всем его преемникам[370]. «Константинов дар» скорее мог быть источником вдохновения фальсификаторов, чем «Деяния…», поскольку этот текст был не только знаменит, но и легко доступен — и сам по себе, и в составе сборника «Лжеисидоровых декреталий»[371]. А вот заподозрить, что таким источником могла послужить «Золотая легенда» Иакова Ворагинского (ок. 1228–1298), бестселлер XIV в., трудно. Хотя история обращения Константина пересказывается там в двух разных версиях, Латеран не упоминается ни в одной из них[372].

Разумеется, исторический Нерон никогда не жил в Латеране (он лишь конфисковал в казну земельный участок в этом районе). Дворец там впервые построили только при Марке Аврелии[373]. Гуманисты в середине XIV в. уже могли знать, что Нерон выстроил себе колоссальный дворцово-парковый комплекс, протянувшийся от Палатина до Эсквилина, главную часть которого он назвал Золотым дворцом (Domus Aurea). Однако ничто не свидетельствует, что составители венской подделки уже читали Светония, так что о римском местопребывании Нерона они могли судить лишь по аналогии с Константином из «Константинова дара».

Правда, непосредственным источником для данного места «Большой привилегии» мог быть не сам «Константинов дар», а другой текст, на который ее исследователи пока также не обращали внимания. Большой популярностью в средневековой Германии пользовалось рифмованное историческое сочинение, написанное на немецком языке в середине XII в. и известное под неаутентичным названием «Хроника императоров». В нем рассказывалась история римских государей от Юлия Цезаря до Конрада III. В разделе, посвященном Нерону, автор утверждает, будто императору однажды пришло в голову… забеременеть. Под угрозой мучительной казни его врачи составили некий волшебный напиток, после приема которого в организме цезаря и впрямь зародился некий чудовищный червяк. Через положенное время он развился в жабу, которая в конце концов и выпрыгнула из горла Нерона. Увидев такие «роды», окружающие воскликнули «Lata rena!» («Лягушка родилась!»), отчего, дескать, и пошло название «Латеран»[374]. (Такую странную этимологию не предлагал больше ни один другой средневековый автор.)

Даже если составители фальшивки и не были знакомы со столь тонкими этимологическими изысканиями, очевидно, что в их сознании Латеран являлся главной резиденцией языческих императоров, а потому и Нерон должен был править империей оттуда.

Один пассаж в «грамоте Нерона» может создать впечатление, будто германским князьям приходилось то и дело платить налоги в императорскую казну. Иначе зачем было бы Нерону — притом как от своего имени, так и за будущих императоров (а значит, и за Карла IV) — провозглашать Австрию освобожденной от всех «рент и сборов» (terra absoluta omnis pensionis et census). Между тем князья, как и любые вассалы, должны были помогать своему сеньору прежде всего службой, материальные же пожертвования от них ожидались по тем или иным относительно редким поводам.

Один из них подробно описан в Золотой булле 1356 г. Там выдвигалось требование, чтобы курфюрсты при публичном совершении ими ритуальных «служб» государю жертвовали ему и его приближенным своих коней, а также ряд символических предметов из серебра (мерный шест с мерой для овса, жезл для канцлерских печатей, тазик для мытья рук, четыре блюда, кубок с крышкой) каждый весом в 12 марок, т. е. около 3,5 кг[375]. Составители документа предполагали, похоже, что такие «спектакли власти» будут ставиться ежегодно (и соответственно ежегодно императорская казна будет получать дополнительно почти два десятка килограммов серебра). На практике, однако, регулярные торжественные встречи курфюрстов с императором не закрепились, а ритуальные службы курфюрстов с подношением драгоценных предметов станут частью одних лишь коронационных торжеств. Почему-то в богатой литературе, посвященной Золотой булле, эту главу не пытались рассматривать под тем углом зрения, что император в ней пытается ввести новый побор. Видимо, молча предполагалось, что здесь только фиксировали давно сложившийся обычай, хотя никаких свидетельств его существования ранее не было известно.

Другая глава Золотой буллы лучше поможет понять истинные намерения императора Нерона. Во-первых, в ней говорится, что курфюрсты при передаче им ленов не платят ничего ни самому государю, ни его придворным и канцеляристам[376]. Во-вторых, однако, все прочие князья должны были в аналогичной ситуации заплатить 63,25 марки, т. е. примерно 15 кг серебра! Исключение делается лишь для того, у кого обнаружится привилегия, выданная императором или королем Римским[377]. У герцога Австрийского теперь такая привилегия появилась — к тому же древнее любых грамот, которые могли предъявить другие князья. Так что распоряжение Нерона, вероятно, стало откликом на слышанные Габсбургами рассказы о Золотой булле и ее требованиях. Ведь сведения о том, на каких условиях теперь будет происходить передача ленов, естественно, должны были интересовать Рудольфа IV в первую очередь. И хотя он их получил «устно, в самых общих чертах и на уровне межличностного общения», но, похоже, без особых искажений. Этой скрытой аллюзии на Золотую буллу историки до сих пор не замечали.

Сложнее дело обстоит с угрозой в адрес неизвестных недругов, которые могли побеспокоить главного и единственного бенефициара «грамоты Нерона» — «Восточную землю». Уместно предположить, что имелись в виду не внешние супостаты, которые должны бы сразу почувствовать мощь римского оружия, а какие-то внутренние завистники. Они, как и жители «Восточного края», подчинялись империи, отчего на них и можно было наложить имперскую опалу.

Институт имперской опалы в XIV–XV вв. неплохо изучен[378]. Он представлял собой сложно устроенный правовой механизм, дававший имперской власти возможность до некоторой степени воздействовать на вообще-то слабо ей подчиненных субъектов империи. Подвергнутому опале сначала необходимо было согласиться предстать перед императорским судом и смиренно принять его приговор. Если же опальный игнорировал троекратный вызов на суд, то опала принимала более жесткую форму. Во-первых, впредь в любых правовых спорах с соседями опального заведомо ждал проигрыш. Во-вторых, его изначальное дело рассматривалось судом в его отсутствие и соответственно с неблагоприятным для него исходом. Наконец, в-третьих, любые его недруги получали возможность, право, а то и поручение вредить ему всеми силами. Пострадавшему привлечь их к имперскому суду было уже невозможно. Теперь ему необходимо было повиниться, признать юрисдикцию имперского суда над ним и послушно предстать перед судьей, чтобы принять приговор или же возобновить процесс, но при заведомо худших перспективах его исхода, чем первоначально.

Невозможно представить себе, чтобы «Нерон» предполагал задействовать такой механизм против внешних противников или, тем более, императора. Поэтому мутным источником тех adversitates, которые Рудольфу IV при помощи Нерона следовало немедленно и навсегда пресечь, должны были стать соседние князья или же, скажем, швейцарские общины, то и дело бунтовавшие против Габсбургов. Скорее всего, «Нерон» имел в виду каких-то конкретных соседей, в которых герцог ощущал для себя угрозу, но что это были за соседи, в сохранившихся документах пока не просматривается.

XII

Было бы неосторожно утверждать, будто в работе венского творческого кружка выразились типичные представления средневековых интеллектуалов об историческом прошлом. Правильнее говорить о сложном соединении традиционализма и новаторства, притом соединении, видимо, весьма показательном для «состояния умов» именно того времени, того региона и той группы образованных князей и ученых-юристов. Традиционной была презумпция, что между эпохами, которые мы называем Античностью и Средневековьем, не было цивилизационной грани в сегодняшнем понимании. Собственно, и разных эпох не было, а Юлий Цезарь и Карл IV занимали свои места в общем для них обоих временно́м и политическом континууме. Разве не был Карл IV очередным императором римлян в ряду, начатом Юлием Цезарем? Сама же Римская империя, основанная тем же Юлием Цезарем, пребудет до Второго пришествия (что ясно следует хотя бы из авторитетного объяснения св. Иеронимом стихов 31–35 из второй главы Книги пророка Даниила), а потому она и составляет важнейшую основу единого исторического времени, в котором рядом могут сосуществовать Юлий Цезарь и Карл Люксембург. Поскольку это время гомогенно, то ничто не мешает, например, представлять себе Цезаря в средневековых доспехах — и художники действительно так и изображали «основателя Римской империи», притом не только до Рудольфа IV или при нем, но и спустя еще столетие после него. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на цикл шпалер (илл. 6 и 7), изготовленных для герцога Бургундии Карла Смелого (или, возможно, для его придворного Гийома де ла Бома)[379].

Если внутри этого континуума и проводилась демаркационная черта, то совсем иного рода, нежели сегодняшний глубокий разрез между Античностью и Средневековьем. Своего рода пунктир, как мы видели, отделял языческую Римскую империю от империи христианской. Габсбургские фальсификаторы старались и эту пограничную линию стереть, будучи, впрочем, далеко не первыми. Стереть не до конца, разумеется, но до такой степени, которая позволила бы образам из античного прошлого служить легитимацией для сегодняшних политических нужд. Конечно, античные примеры охотно приводились средневековыми авторами и ранее, но одно дело — ссылки в нравоучительных или образовательных целях, совсем другое — в вопросах юридических. По мнению Рудольфа IV и его соратников, грамоты «Цезаря» и «Нерона» можно было при необходимости предъявить в суде, поскольку они не утратили своей юридической силы, тем более что их подтвердил христианин Генрих IV. Если принять во внимание, что Цезаря от Рудольфа IV отделяло 15 веков, то глубина правовой памяти суда и степень юридической когерентности империи, как их ощущали фальсификаторы, внушает почтение. Достаточно представить, как сегодняшний злостный должник по квартплате представляет в суде грамоту с наследственной привилегией, полученной его предками от Владимира Святого и освобождавшей их со всем потомством от уплаты любых поборов вплоть до Страшного суда. Вот только Владимир Святой века на три ближе к сегодняшнему дню, чем был Юлий Цезарь ко дням Рудольфа IV.

Здесь можно, конечно, сказать, что венские фальсификаторы с такой легкостью перекидывали мосты через бездну времени именно потому, что не в состоянии были даже толком оценить ее истинную протяженность. Их сознанию недоставало историзма, понимания постоянной переменчивости времен, отчего минувшее представлялось им стабильным, практически неизменным и плавно перетекавшим в столь же стабильное и неизменное настоящее. Историческое воображение авторов «Большой привилегии» словно скользило беспрепятственно в глубины былого по гладкой поверхности прошедшего времени, тогда как сегодняшнему историческому воображению приходится преодолевать своего рода силу трения и всяческое иное сопротивление, вызываемое «шероховатостью» различных времен и трудными стыками между ними.

В том, что касается легкости скольжения в прошлое, Рудольфа IV со товарищи вряд ли можно отнести к новаторам — здесь они выступают традиционалистами. Что античная история, что священная всегда представлялись средневековым интеллектуалам не столько отдаленными во времени, сколько почти сегодняшними. И Рождество, и крестные муки Христа, и Воскресение переживаются истинным христианином как события, повторяющиеся если и не ежедневно, то еженедельно или же — самое редкое — ежегодно. Да и одна из главных функций христианских реликвий состоит как раз в том, чтобы втягивать далекое, но релевантное прошлое в сегодняшнее настоящее. Если храм посвящен раннехристианскому мученику, да к тому же хранит его гробницу, то прихожанин может общаться с жертвой нероновых гонений почти как со своим современником: обращаться к нему с просьбами, получать от него милости, благодарить за них… Реликвии (как и memoria в целом) поддерживают «осовременивание» прошлого в сознании христиан, но вряд ли формируют этот принцип. Скорее наоборот: острая потребность в приближении на расстояние вытянутой руки релевантного прошлого (и его значимых персонажей) и привела сначала к распространению, а потом и к закреплению культа реликвий. Одна из причин (далеко не единственная, конечно) заката культа реликвий тоже будет состоять в изменении отношения европейцев ко времени — в частности, к смене их релевантного прошлого.

У истоков этих общеевропейских перемен стояли, как известно, итальянские гуманисты. В конечном счете именно они добьются того, что релевантным временем для европейцев станет классический Рим — тот самый, которым правили Юлий Цезарь и Нерон. Особо стоит вспомнить о гуманистах-эрудитах с их стремлением восстанавливать всевозможные детали минувшего. Осмысление постепенно накапливавшихся ими больших и малых отличий прошлого от настоящего и привело в конечном счете к нарастанию той самой «шероховатости» времен, что не позволяет нам сегодня так легко скользить вдоль оси времени в далекое прошлое. Авторам «Большой привилегии» тяга к точному воспроизведению исторических деталей еще не присуща. Фальсификаторы воспроизводили расхожие в их среде суждения, либо курсировавшие в устной форме, либо же взятые из современной им литературы. Тем не менее венские хитрецы очевидно исходили из того, что их знаний вполне достаточно для создания образа минувшего, который выглядел бы убедительным в глазах их главного читателя — Карла IV — и его окружения. Иными словами, их питала уверенность в том, что и при императорском дворе в истории Рима разбираются точно так же, как они сами — не хуже, но и не лучше. Собственно, даже самой градации на «лучшую» и «худшую» осведомленность в римской истории еще не могло быть в сознании фальсификаторов: это гуманисты будут вскоре щеголять точностью своих познаний перед другими гуманистами, чуть менее начитанными…

Утверждать, будто соратникам Рудольфа IV историзм был не присущ вовсе, все же несправедливо. Они прекрасно улавливали изменчивость времен хотя бы применительно к материальной стороне текста. На сегодняшний непрофессиональный взгляд, грамоты Генриха IV, Фридриха I, Генриха (VII) и Фридриха II внешне довольно похожи. Однако фальсификаторы старались не хуже нынешних палеографов уловить и передать самые мелкие особенности каждой из них, очевидно понимая, что правила оформления государевых дипломов со временем менялись — даже если не менялась сущность императорской воли. Логика текста, языковые обороты, метафоры могли оставаться неизменными, но пергамент, шрифт, написание особо значимых слов, канцелярские пометки с течением времен обязательно изменялись. При этом давние документы сильно не похожи на сегодняшние, а те, что были созданы в пределах последней сотни лет (вроде привилегии короля Рудольфа I), напротив, практически ничем не отличаются. Ход мысли здесь — не историка, а канцеляриста и архивиста, что заставляет нас обратить внимание на то, сколь заметно те или иные институции влияют на формирование исторической памяти. По сути сама мысль о создании «Большой привилегии» не могла появиться в голове у Рудольфа IV или Иоганна Риби, если бы в их распоряжении не было разобранного княжеского архива, где в относительном порядке хранились документы за несколько веков. Еще в XIII столетии наличие таких архивов у германских князей не было само собой разумеющимся. У князей часто не имелось постоянных резиденций, их дворы разъезжали по всей стране, а то и за ее пределами. Важные грамоты можно было сдать в монастырь, приближенный к правящему дому, каким у Габсбургов был Клостернойбург. Это обеспечивало надежное хранение документов, но, естественно, затрудняло повседневное обращение к ним княжеской канцелярии. Только создание собственного княжеского архива и систематическое использование его в работе канцелярии могло породить тот род историзма, который характерен для создателей «Большой привилегии». Именно поэтому ее исследователям стоит обратить внимание на разбор герцогского архива весной 1358 г. Институциональное развитие влияет на сознание вообще и на историческое сознание в частности.

В стремлении Рудольфа IV легитимировать сегодняшние политические амбиции с помощью правильным образом выстроенного минувшего не обнаруживается ничего революционного. Если бы фальсификаторы обошлись без изготовления Heinricianum, их произведение вошло бы в классику жанра как типичный пример средневековой политической подделки — разве что необычно подробной и разносторонне разработанной. Однако обе крайне рискованные грамоты «языческих императоров», без которых сочинители так и не смогли обойтись, придают всему памятнику особый колорит. Они свидетельствуют о серьезном сдвиге в системе ценностей, сопровождавшемся переменами в отношении как к прошлому, так и к настоящему.

Во-первых, ощущение себя в качестве члена политического сообщества стало превалировать над ощущением себя как члена сообщества религиозного. Если бы дело обстояло иначе, то Австрия получила бы свои основополагающие привилегии от христианских государей — Константина, Феодосия Великого, Карла Великого, а то и от римских пап. Язычество Цезаря и Нерона воспринимается сочинителями, конечно, как препятствие, но препятствие преодолимое. В то же время аргументация «от империи», а не «от веры» не стала еще само собой разумеющейся: авторы «Большой привилегии» сами переживали внутренний конфликт, передав его в рассуждении «Генриха IV» о том, что указы языческих государей могут иметь силу для христиан только после одобрения их христианским правителем.

Во-вторых, возникла потребность, видимо, в более глубокой, нежели ранее, разработке «исторического обоснования» для сегодняшних претензий. «Исторический фундамент», возведенный в «Большой привилегии», необычно глубок и выстроен в целом весьма умело. Ее авторы отличаются неожиданно тонкой игрой с контекстами: обе «древнейшие» привилегии не выбалтывают о себе все сразу, а дают заинтересованному читателю возможность самому постепенно доходить до понимания того, в каких исторических обстоятельствах они якобы были составлены. В этом случае к умолчаниям наших грамот историку следует прислушиваться не меньше, чем к их словам: именно умолчания поставляют ценные сведения об историческом кругозоре австрийского князя и его современников. Ведь авторы фальшивки рассчитывали на то, что сознательно оставленные ими лакуны в картине прошлого читатель сможет легко восполнить из запаса собственных знаний. К примеру, если в грамоте Цезаря не говорится о его кампании по завоеванию Подунавья, то лишь для того, чтобы «целевой читатель» сам вспомнил о ней. Соответственно историку следует исходить из того, что это выдуманное военное предприятие, о котором толком не сказано ни слова, было действительно широко известно — как минимум при габсбургском и люксембургском дворах.

В том, что для легитимации амбициозных планов Рудольфа IV он сам и его помощники решили использовать образы античных императоров, не стоит еще усматривать приближение Ренессанса. Зависимость, скорее, обратная: итальянский Ренессанс был порожден тем же сдвигом в образе мыслей, который к северу от Альп выразился, помимо прочего, в изобретении «Большой привилегии». Сама же историческая легитимация «поверх религиозного пограничья» из классической Античности стала, похоже, общей тенденцией, подготовленной не в последнюю очередь долгой практикой обращения с законодательством Юстиниана, включившим немало норм «языческих императоров».

Не будем забывать, что создателями Большой привилегии числились не только античные, но и средневековые императоры и короли. За этим угадывается не просто почтение фальсификаторов к самому институту империи, которое и так очевидно. Приняв корону в римском храме св. Петра в 1355 г., Карл IV стал первым полностью легитимным императором со дня кончины Генриха VII в 1313 г. Ситуация, в которой венские фальсификаторы взялись за свои труды, должна была восприниматься ими как совершенно необычная: во главе империи стоял государь, признанный папским престолом, всеми курфюрстами и остальными князьями империи. Такого не было на памяти уже двух поколений. Власть Карла IV никем не оспаривалась, а значит, и империя как институт представала вышедшей, наконец, из долгого кризиса и находившейся на многообещавшем подъеме. Впечатляющие церемониальные акты, сопровождавшие принятие Золотой буллы 1356 г., как раз и должны были показать, что империя, обретшая, наконец, легитимного главу, сильна как никогда. В этих конкретных политических обстоятельствах представлять империю в качестве оси времен и гаранта раз и навсегда установленного порядка было куда резоннее, чем, скажем, 15–20 годами ранее — при отлученном от церкви императоре, к тому же то ли вовсе узурпировавшем свой сан, то ли получившем его весьма сомнительным, до той поры вовсе неслыханным, образом.

Помимо всего прочего, «Большая привилегия» интересна историку и тем, что она выявила региональные различия в манерах работы интеллектуалов со значимым прошлым. Поскольку ее создатели рассчитывали на успех в императорской канцелярии, то тем более подделку должны были, по их мнению, признать и при других немецких (или, шире, североевропейских) дворах, если бы она вдруг туда попала. Фальсификаторы ориентировались тем самым на привычные им способы выявления подложных документов и на свой же уровень исторической подготовки, который у знатоков канцелярского дела, по их мнению, всюду должен быть примерно одним и тем же. Как раз в этом они просчитались, приняв собственные региональные традиции за всеобщие. В Италии и на юге Франции в то же самое время римских историков уже читали, притом с нараставшим интересом. Да и не только читали. Некий Феррето де Феррети (ок. 1297–1337) из Виченцы написал историю полувека (с середины XIII в. до начала XIV в.), взяв за образец труды Тита Ливия и Саллюстия. В Вене никому еще даже в голову не пришло бы отважиться на подобное предприятие. Поэтому неудивительно, что первая «отрицательная рецензия» на творчество Рудольфа IV и его канцлера поступила именно из Италии. Впрочем, история полемики на протяжении XIV и XV вв. вокруг австрийской «Большой привилегии» — это настолько обширный сюжет, что заслуживает отдельного обсуждения. Тем более что аргументы противников и защитников «Большой привилегии» выявляют характерные особенности исторического сознания в эти два столетия едва ли хуже, чем сам ее текст.

Иллюстрации

1. Герцог Рудольф IV. Живопись. Между 1359 и 1365 гг. Вена. Музей Вены. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:14th-century_unknown_painters_-_Portrait_of_Duke_Rudolf_IV_of_Austria_-_WGA23515.jpg.