Бог, Рим, народ в средневековой Европе

XXVI. Об арке Помпея

А вот весьма примечательная триумфальная арка Помпея Великого, которую он получил за победу, одержанную над Митридатом и его сыном Фарнаком. Они 40 лет восставали против римлян. Наконец, став пиратами, они разгромили и обратили в бегство Силлу[200], посланного против них. Тогда послали Помпея, и тот, воспользовавшись фортуной, быстрее чем за месяц, превзойдя все ожидания римлян, полностью победил Митридата с его сыном и войсками. Позже, прежде чем вернуться в Рим, Помпей победил бо́льшую часть Востока и сделал ее римским данником. Он взял с них горы золота и серебра, которые долго несли во время его триумфа. Все это по сей день отображают скульптуры его триумфальной арки.

XXVII. О триумфальной колонне Фабриция

Я также видел триумфальную колонну Фабриция, которую римляне установили в его честь после того, как он победил Пирра, царя Эпира. В Риме, мне кажется, нет ничего выше: она круглая и полая, как дымоход. На нее похожи еще четыре колонны, римляне называют их мраморными трубами. Они весьма массивны, но кажутся очень стройными благодаря своей высоте. Мне еще не удалось узнать, в честь кого они сооружены, но, Бог даст, вернусь в *** из этого странствия, изучу более внимательно, без спешки то, что сегодня еще неясно или неизвестно, а после охотно поделюсь результатами с друзьями. А пока вернемся к уже известному — колонне славного Фабриция. Его враг Пирр восхвалил его таким панегириком: Фабриций связал некоего Филиппа, лекаря Пирра, и выслал ему, поскольку тот предложил жизнь своего государя в обмен на золото. Тогда Пирр сказал послам Фабриция: «Нечему удивляться, ведь это Фабриций, которого так же трудно сбить с честного пути, как солнце — с орбиты». И отослал обратно все золото, на которое собирался купить Рим, поскольку не мог взять его силой. Поэтому Лукан пишет:

Клад, за который царю себя ты не продал, Фабриций[201].

Все эти и многие другие деяния Фабриция представлены на колонне.

XXVIII. О триумфальной арке Сципиона

Там также стоит триумфальная арка Сципиона, построенная для него римлянами после того, как он сразил Ганнибала. Сципион победил его, сильнейшего врага римлян, в конной битве и впервые подарил римлянам надежду на победу. У Ганнибала был свой демон, который уговорил его заключить мир со Сципионом. Был дан приказ похоронить павших воинов и установлено трехдневное перемирие. У Ганнибала состоялся личный разговор со Сципионом. Когда же они встретились на четвертый день, две необычайно больших собаки сопровождали Ганнибала к месту переговоров. Узнав об этом, Сципион отказался идти на переговоры. Затем, начав битву, обе стороны сражались без устали, и Ганнибал был вынужден бросить свой лагерь. Но на следующий день он был разбит в другом тяжелом бою и бежал к царю Лирку. Во второй раз побежденный Сципионом, Ганнибал, понимая, что не в силах бежать, выпил яд, который носил в кольце, и умер во сне. Итак, спасенные от злейшего врага, которого они и сегодня еще ненавидят, римляне, не жалея средств, поставили Сципиону эту триумфальную арку, на которой изображено все здесь описанное.

XXIX. О пирамидах, то есть о гробницах государей

Теперь добавлю немного о пирамидах. Пирамиды — это гробницы государей, необыкновенной величины и высоты, с остроконечной вершиной, наподобие конуса. Первой я увидел пирамиду Ромула. Она находится перед замком Кресценция, рядом с церковью св. Петра; чужестранцы выдумывают, что изначально она была кучей зерна апостола Петра; а когда ей завладел Нерон, она превратилась в каменистый холм такой же величины. Все это, конечно, вздор, какой обычно болтают чужестранцы. У каждой пирамиды есть высеченная из мрамора, скрытая внутри раковина, в которую клали тело покойного.

XXX. О пирамиде Августа

Рядом с Латинскими воротами я увидел пирамиду Августа, сложенную из квадратных камней, скрепленных железом так, что и по сей день время не лишило ее ни одного камня.

XXXI. В Риме множество пирамид, но среди них особенно достойна восхищения пирамида Юлия Цезаря, сооруженная из порфирового монолита. В самом деле, удивительно, как громадину такой высоты можно было рассечь и надежно установить, ведь говорят, что ее высота составляет 250 шагов. На вершине она увенчана бронзовой сферой, в которой хранятся прах и кости Юлия Цезаря. Кто-то с изумлением сказал о пирамиде:

Если здесь камень один, с какой он уловкой возвигнут? Если же много камней, стыки попробуй найди!

Считается, что она стоит на том месте, где кто-то передал направлявшемуся в Сенат Юлию Цезарю письмо, в котором раскрывался коварный заговор против него. Среди прочего там было написано, что он будет жестоко убит, если в тот день пойдет в Сенат или на Капитолий. Взяв письмо, Цезарь сказал посыльному: «Сейчас я должен поговорить с моим звездочетом, после заседания Сената посмотрю ваше письмо». Подозвал к себе звездочета, который предсказывал Цезарю смерть в день календ, и сказал ему: «Сегодня календы, а я все еще жив». Звездочет ему ответил: «Да, календы, но они еще не прошли, и хорошо, если я окажусь не прав!» Цезарь сразу пошел дальше и пришел на Капитолий. Там он получил 24 удара кинжалами от Брута, Кассия и их приспешников и умер на Капитолии. Правда, Марк Светоний, которому я доверяю больше остальных, говорит, что его убили рукоятками кинжалов, не оставив на теле следов ран, поэтому, говорят, он был вознесен в сонм богов. А Марон так вещает в эпитафии:

Светлый, дивится теперь вратам незнакомым Олимпа, Ныне у ног своих зрит облака и созвездия Дафнис. Вот почему и леса ликованьем веселым…[202]

и так далее. Письмо же о заговоре нашли в его левой руке. Так-то Цезарь, государь и властелин круга земного, первый, кто, поправ свободу, заполучил императорскую власть, превратился в горстку пепла, заключенную в этой бронзовой сфере. Иностранцы называют эту пирамиду иглой св. Петра. Они силятся пролезть под ней, в том месте, где на четырех бронзовых львах лежит камень, и сочиняют, что тот, кому удается проползти под глыбой, очищается от грехов и совершает истинное покаяние.

XXXII. Об Александрийском маяке

Великое чудо — Александрийский маяк: как установили его посреди моря на стеклянных крабах? Как вообще можно было создать таких больших крабов из стекла? Как вывезти в море, не разбив? Как цементный фундамент под крабами под водой не разрушается? Диву даешься, как не растворяется в воде цемент, крабы не рушатся, а фундамент не разваливается под огромным весом: все это совершенно поразительно. Исидор, правда, говорит, что существует какая-то пыль такого свойства, что, смешиваясь с водой, она снова превращается в пыль под воздействием огня или солнца, а в воде твердеет, словно камень. Впрочем, цель нашего сочинения не в том, чтобы разбираться в причинах чудес.

XXXIII. Оставим Колизей, дворец Тита и Веспасиана. Кто, в самом деле, может описать его искусное устройство и величину? Рядом с этим дворцом находится изображение беременной свиньи: найдя ее, Эней, следуя пророчеству Элена, сына Приама, в том месте должен был основать город, предназначенный судьбой властвовать над миром. Об этом Вергилий говорит следующее:

…ты огромную веприцу встретишь, Будет она лежать на траве, и детенышей тридцать Белых будут сосать молоко своей матери белой[203].

Эта скульптура прекрасно сработана из белейшего паросского мрамора, а к соскам ее льнут тридцать поросят.

XXXIV. В портике перед зимним дворцом папы стоит бронзовая статуя волчицы, которая, как говорят, вскормила Ромула и Рема[204]. Но это сказка. На самом деле, то была женщина необычайной красоты, жившая в Древнем Риме. Она нашла брошенных в Тибр Ромула и Рема и вскормила как собственных сыновей. Волчицей же ее прозвали, потому что красотой и чарами она соблазняла мужчин на любовь[205]. Эта бронзовая волчица пытается укусить барана, тоже бронзового, который стоит перед вышеупомянутым дворцом, испуская изо рта струю воды, чтобы можно было помыть руки. Из сосков волчицы тоже когда-то текла вода для омовения рук, но сейчас статую унесли, переломав лапы.

XXXV. Перед этой статуей стоит бронзовая плита, на которой начертаны наиболее значимые законы. Называют ее «запретом греха»[206]. Я многое читал, но понял совсем мало: здесь столько сокращений, что почти ничего не разобрать.

Михаил Бойцов. Юный герцог и Юлий Цезарь. Конструирование полезного прошлого в Австрии XIV века

doi:10.17323/978-5-7598-2111-3_88–163

I

Австрийская «Большая привилегия» («Privilegium maius»), которую в академической литературе нередко называли (туманно и едва ли переводимо на русский язык) Österreichische Freiheitsbriefe, заняла с середины XIX в. почетное место в ряду самых знаменитых фальшивок европейского Средневековья[207]. Во всяком случае, в германских землях не найти другой подделки, сравнимой с «Большой привилегией» по масштабности замысла, дерзости и мастерству исполнения, а главное — по набранному ею в конечном счете правовому и политическому весу. До своего разоблачения «Большая привилегия» считалась основой всего правового порядка, определявшего статус целой страны — Австрии, — или, иными словами, ядром того набора законоположений, который можно на нынешний лад назвать старой австрийской конституцией. Свою силу эта конституция сохраняла в принципе до провозглашения Австрийской империи в 1804 г., а в чем-то, пожалуй, и до самого заката австрийской монархии.

Еще в конце XVIII в. любые сомнения в подлинности «Большой привилегии» отвергались в Вене с порога как «откровенные придирки»[208]. Впрочем, до середины XIX в. благонамеренным подданным дома Габсбургов вообще следовало осмотрительно высказываться по столь деликатному поводу, иначе у них «сами собой» могли начаться служебные неприятности[209]. Верноподданнически настроенным австрийским историкам и правоведам доводилось поэтому давать отпор преимущественно заграничным «бранденбургским публицистам»[210], по очевидным причинам склонным очернять все, что свято любому истинному австрийскому патриоту.

Справедливости ради нужно признать, что сомнения в подлинности «Большой привилегии» высказывали все же не одни лишь пруссаки. В начале 1830-х годов вспыхнула острая полемика по ее поводу в Баварии — между проницательным местным историком Йозефом Морицем и австрийским бароном Йозефом фон Хормайром, хотя и перешедшим на баварскую службу, рассорившись с князем Меттернихом, но сохранявшим верность патриотическим идеалам[211]. Некоторые аргументы Й. Морица, высказанные в той дискуссии, будут впоследствии полностью приняты академическим сообществом.

Вместе с тем и среди прусских ученых находились сторонники подлинности если и не всей «Большой привилегии», то по крайней мере ее сердцевины. Сам Георг Генрих Пертц в 1837 г. опубликовал центральную часть подделки в своей набиравшей тогда авторитет серии публикаций исторических источников Monumenta Germaniae Historica[212].

Когда позднее понадобится спасать честь австрийской исторической науки, вспомнят, что в подлинности «Большой привилегии» усомнился автор по сути официального труда «История дома Габсбургов» князь Эдуард фон Лихновский еще в 1839 г.[213] Достаточно, однако, открыть соответствующие страницы его сочинения, чтобы убедиться: свои сомнения, если таковые действительно имелись, фон Лихновский выражал весьма осторожно, неконкретно и не приводя никаких аргументов[214]. Так что начинать с него историю академического разоблачения фальшивки было бы несправедливо.

Смертельные удары репутации «Большой привилегии» нанесли все же именно «бранденбургские» историки. Прежде всего, в 1849 г. основатель знаменитой серии «Regesta Imperii» Йоханнес Фридрих Бёмер в одном из комментариев совершенно правильно, как выяснится позднее, определил не только сам факт фальсификации, но и примерное время изготовления подделки и личность заказчика[215]. Современную традицию подхода к «Большой привилегии» отсчитывают, однако, обычно не от регест Бёмера, а от статьи младшего коллеги, развившего его аргументацию, — Вильгельма Ваттенбаха.

Ваттенбах сначала изрядно поработал над изданием австрийских хроник в серии «Monumenta Germaniae Historica», подробно изучив австрийские архивы и библиотеки. Правда, как раз оригинала «Большой привилегии» он не видел и основывался на списке, выполненном для него венскими архивистами. Соответственно палеографических аргументов Ваттенбах в своей критике выдвигать не мог. Зато он мастерски использовал данные дипломатики, особенности орфографии и пунктуации анализируемых документов, а также, конечно, обнаруженные в них фактологические несоответствия. В итоге усилий Ваттенбаха его единственной тридцатистраничной статьи хватило, чтобы голоса в пользу подлинности «Большой привилегии» постепенно умолкли[216].

Авторитетное суждение Бёмера вместе с известием о том, что молодой, но уже подававший надежды берлинский приват-доцент Ваттенбах готовит скептическое исследование о «Большой привилегии», неожиданно заставили высказаться крупнейшего тогда австрийского медиевиста, главного архивиста Венского Государственного архива, действительного члена недавно созданной императорской Академии наук и главы ее Исторической комиссии Йозефа Хмеля. В докладе, а потом статье с неожиданно робким названием «Гипотеза» (формально даже не статье, а рецензии на издание регест по австрийской истории) Й. Хмель сначала долго рассуждал о том, что австрийской историей следует заниматься куда тщательнее, чем до сих пор, что истина важнее любых партийных пристрастий, что «Большая привилегия» сегодня уже не имеет былого политического значения, что перед лицом нарастающей критики сторонникам ее подлинности стоило бы выдвигать больше своих аргументов, а не отмалчиваться, что непризнание подлинности «Большой привилегии» не угрожает основам государства и не антипатриотично, как некоторые, возможно, склонны полагать, и что, напротив, именно такое сомнение как раз и патриотично, поскольку оно лишь укрепляет глубинную связь между Австрией и Германией. В самом деле: если цель «Большой привилегии» состояла в том, чтобы как можно решительнее отдалить Австрию от империи, то могла ли такая привилегия быть подлинной?

После бесконечного вышивания византийских узоров Хмель вдруг бросается в омут с головой. Оказывается, и он считает «Большую привилегию» фальшивкой. Насчет нее у него имеется гипотеза. Правда, аргументацию он приведет в другой раз. Подделку изготовили при дворе короля Чешского Пржемысла Отакара II приблизительно в 1274 г.[217]

Демарш Хмеля тоже можно счесть попыткой в самую последнюю минуту спасти честь австрийской исторической науки — правда, вряд ли более удачной, чем двусмысленные намеки фон Лихновского. Конечно, Ваттенбаху в результате пришлось с напускным почтением сослаться на выступление Хмеля, поскольку его собственная знаменитая статья вышла лишь полутора годами позднее. Однако чувствуется, что никакого впечатления сбивчивые призывы и восклицания старшего венского коллеги на него не произвели. Ваттенбах последовательно и четко изложил свою аргументацию, из которой не только ясно следовало, что «Большая привилегия» — подделка, но и что у спонтанной «гипотезы» Хмеля нет никаких оснований. Фальсификацию организовал австрийский герцог Рудольф IV Габсбург в конце 1358-го или начале 1359 г.

Если честь австрийской исторической науки и была спасена, то только потому, что статья Ваттенбаха вышла в главном тогда журнале австрийских историков, к чему Йозеф Хмель приложил руку. Единственно, душа добропорядочного подданного Дунайской монархии никак не принимала того, что правящий государь из благородной династии Габсбургов мог унизиться до грандиозного бесстыдного подлога. Поэтому хотя через восемь лет после первой «гипотезы» Хмель отстаивал уже совсем другую, она тоже обеляла правящую династию. Теперь он относил «Большую привилегию» не к концу XIII в., а напротив, к началу того же столетия, настаивая, что, будучи написанной в 1211 г., подделка представляла собой шедевр, тогда как в 1360 г. выглядела бы сущей глупостью[218]. Если вспомнить, что король Рудольф I завоевал Австрию для Габсбургов только в 1276 г., то все упреки в бесчестности следовало адресовать их предшественникам. Другой член Венской академии и первый директор знаменитого Института изучения австрийской истории, Адальберт Йегер, полагал, что он полностью опроверг Бёмера и Ваттенбаха, вчитавшись в одну итальянскую хронику. Из нее якобы следовало, что еще в 1336 г. ключевые части «Большой привилегии» уже были известны[219]. Правда, не прошло и четырех лет, как инсбрукский приват-доцент Альфонс Хубер показал, что аргументы как Йегера, так и Хмеля критики не выдерживают[220]. Впрочем, в австрийских учебниках и популярной литературе «Большую привилегию» продолжали прославлять как правовую основу суверенитета Дунайской монархии не только в 1850-е, но еще и в 1860-е годы[221].

Как ни странно, даже после свержения Габсбургов в 1918 г. в оценках австрийскими историками «Большой привилегии» долго еще продолжал угадываться не один лишь академический интерес. Об их неравнодушии к подделке со всей определенностью свидетельствует классическая работа крупнейшего австрийского медиевиста Альфонса Лотского (вышедшая в 1957 г., но готовившаяся им много лет), основательное знакомство с которой требуется от каждого, кто интересуется «Большой привилегией»[222]. Оправданий заведомо добропорядочным и честным Габсбургам Лотский, конечно, уже не ищет. Однако он полагает, что если и не вся «Большая привилегия» возникла много ранее середины XIV в. (как думал Хмель), то хотя бы некоторые ее части фальсификаторы простодушно переписали со старых образцов.

Главная же мысль Лотского состоит в том, что подделка не добавила по сути дела ничего нового в рисунок отношений между Австрийским герцогством и империей. Австрия уже к середине XIV в. обладала полной автономией, хотя ни в одном правовом документе этот статус не получил адекватного описания. Тем самым создатель «Большой привилегии» был, конечно, фальсификатором — но только когда изготавливал поддельные грамоты. Содержание же этих грамот было, напротив, подлинным — в том смысле, что отражало действительное положение вещей. Смелое творчество Рудольфа IV и его соратников по сути дела лишь восполняло зиявшую лакуну в правовом описании окружавшей их действительности.

На политическую подоплеку странного стремления Лотского приглушить новаторское значение «Большой привилегии» обратил внимание очередной «бранденбургский» (в данном случае правильно сказать «гессенский») историк — Петер Морав. Он-то как раз исходил из того, что «Большая привилегия» не отражала уже сложившейся реальности, а создавала новую, причем роль этого документа в конечном отсоединении Австрии от Германии и их последующем существовании в виде двух разных политических сообществ весьма велика. Противоположный же по сути взгляд Лотского был, по мнению немецкого историка, отнюдь не случаен, а всецело закономерен в специфической политической атмосфере Второй Австрийской республики[223]. Морав, видимо, намекал здесь на то, что на протяжении послевоенных лет в австрийских политических кругах было принято всячески дистанцироваться от «Большого соседа», подчеркивая всеми средствами, будто недавнее пребывание Австрии в «Великогерманском рейхе» было явлением сугубо вынужденным и исторически случайным. У Лотского же как раз и получалось, что Австрия еще в середине XIV в. оказалась практически независимой от империи, встала на собственный путь и нуждалась разве что в юридической фиксации своего нового состояния. Тем самым историческая Австрия проявляла, в понимании Лотского, удивительный — почти мистический — континуитет на протяжении многих столетий: границы Второй республики очерчивали примерно ту же территорию, что занимали владения Бабенбергов. Расширение же державы при Габсбургах или слияние ее с империей — что с первой, средневековой, что с третьей, нацистской, — признавались временными отклонениями от правильного состояния. Всякий раз Австрия рано или поздно возвращалась к своим естественным пределам[224]. Лотскому было 15 лет, когда на его глазах стремительно развалилась Австро-Венгерская империя. От одной из пяти великих европейских держав остался скромный анклав из земель с преобладавшим немецкоязычным населением. Признание произошедшего неизбежным возвращением к некоему органическому состоянию, наверное, помогло Лотскому и людям его поколения психологически приспособиться к перевернувшему их жизнь катаклизму.

II

Знаменитая «Большая привилегия» представляет собой не единый документ, как можно подумать исходя из ее укоренившегося названия, а комплекс из пяти грамот, составленных от имени королей Германии и императоров, в «самой ранней» из которых к тому же дословно приводятся тексты еще двух совсем уж древних привилегий. Если посчитать и эти «заверенные и подтвержденные копии», количество поддельных грамот увеличивается до семи[225].

«Самую раннюю» грамоту якобы выпустил король Генрих IV 4 октября 1058 г. в местечке Дюрренбух на Дунае. (В литературе ее нередко называют кратко Heinricianum[226].) В ней государь подтверждал маркграфу Австрийскому Эрнсту в знак признания его заслуг перед империей, особенно в борьбе с неверными (подразумеваются венгры, которых фальсификатор считает еще язычниками), обе только что упомянутые древнейшие привилегии. Сверх того, Генрих IV по собственной инициативе жаловал маркграфу право покровительства (а то даже и полную власть) над двумя епископствами — с центрами в Зальцбурге и Лорхе. (Фальсификатор XIV в. здесь следует за фальсификатором X в., добивавшимся признания кафедры в Пассау прямой наследницей позднеримского епископства с центром в Лавриаке — будущем Лорхе[227].) И наконец, маркграфу и его преемникам отныне дозволялось (и даже полагалось) проносить меч правосудия (как символ судебной власти) и знамя их земли перед всем народом и даже перед императором[228].

Хотя правила использования церемониального меча и знамени в Средние века до сих пор не изучены в деталях, содержание привилегии в целом понятно. Перед князем несут меч (обычно без ножен, хотя, видимо, не всегда) в знак того, что ему принадлежит право высшей юрисдикции. В присутствии судьи более высокого ранга (короля или императора) меч князя должен быть убран в ножны и опущен, а знамя, очевидно, свернуто. Для австрийского же князя Генрих IV делает почетное исключение.

Вторым подделанным документом стал диплом императора Фридриха I Барбароссы от 17 сентября 1156 г. (Fridericianum). Он занимает центральное место во всем комплексе фальшивок и обозначение «Большая привилегия» в узком смысле относится к нему одному[229]. Список привилегий, якобы пожалованных Барбароссой по случаю повышения ранга австрийского маркграфства до герцогства, впечатляет. Достаточно заметить, что новоиспеченный герцог Генрих II Язомирготт (как и любой его преемник) не обязан никакой службой императору; разве что в случае войны против Венгрии ему положено выставить за свой счет дюжину вооруженных людей сроком всего на месяц.

Третья грамота составлена от имени сына императора Фридриха II и его наместника в Германии (в статусе короля) Генриха[230]. Поскольку этот Генрих в конце концов поднял мятеж против отца, потерпел поражение, был низложен и закончил дни в темнице, в литературе к его имени хотя и прибавляют порядковый номер семь, ставят его в скобки. Свою грамоту герцогу Леопольду VI Генрих (VII) якобы утвердил 24 августа 1228 г. В согласии с «князьями, имеющими право избирать короля Римского» Генрих разрешает герцогам Австрии и Штирии принимать любые дарения и заклады самим, без особого соизволения государя. Помимо этого, когда дело дойдет до получения ими их имперских ленов, герцог Австрийский может принимать их, сидя верхом, в некоей княжеской шапке, притом как-то «дополненной»… королевским венцом, который Генрих, очевидно, жаловал ему и его потомкам[231].

Четвертая грамота якобы была выпущена без малого 20 лет спустя, в июне 1245 г. (число не указано), отцом предыдущего короля, императором Фридрихом II. Император подтвердил своему австрийскому тезке, герцогу Фридриху II, пожалования своего деда, Фридриха I, процитировав полностью грамоту 1156 г.[232] Впрочем, созданием транссумпта собственно «Большой привилегии» император не ограничился, а добавил и кое-какие новые привилегии. Грамоту опального (и к тому времени уже покойного) сына Фридрих II не упоминает, но все же косвенно подтверждает, поскольку разрешает герцогам украшать крестом их королевский венец — а тот им, как мы помним, впервые пожаловал именно Генрих (VII).

Пятая и последняя грамота датирована 11 июня 1283 г. и составлена в местечке Райнфельдене от имени короля Рудольфа I Габсбурга[233]. Она — единственная на немецком языке, тогда как все остальные были, разумеется, на латыни. В ней государь ясно перечислил все четыре предыдущие грамоты и подтвердил их в полном объеме своим сыновьям, первым герцогам Австрии и Штирии из рода Габсбургов, Альбрехту и Рудольфу. Он даже вспомнил, что действительно выступал свидетелем при составлении последней из них без малого 40 лет назад, будучи тогда обычным графом. Его собственный вклад в легитимацию привилегий состоит из трех пунктов. Во-первых, Рудольф подтверждает их не один, а в согласии с курфюрстами, названными поименно, что, конечно, повышает уровень признания. Во-вторых, король разрешает сыновьям и их преемникам распространять действие полученных привилегий на все их земли, включая те, что еще только будут присоединены. Наконец, в-третьих, Рудольф устраняет любой ущерб содержанию перечисленных привилегий, который мог возникнуть в ходе «внешних вторжений» в прошлом, когда Австрия и Штирия оказывались под властью Пржемысла Отакара II Чешского или Белы IV Венгерского соответственно. Буде кому-либо и впредь доведется захватить страну «неправедным и грабительским образом» («cze unrecht und in raubes weyse»), ему тоже не удастся ни в чем отменить или ослабить перечисленные привилегии.

Фальсификаторы использовали обычные для канцелярии своего времени материалы: дорогой телячий пергамен — велень (за исключением грамоты Фридриха II 1245 г., написанной почему-то на пергамене худшей выделки), чернила разных составов из чернильных орешков, воск для печатей[234]. Самую «раннюю» грамоту — Генриха IV — постарались искусственно состарить, всячески ее комкая и сминая[235]. В остальном методы работы были изощренными. Из архива брали подлинную грамоту, в точности воспроизводили ее внешний вид, указывая те же, что и в оригинале, дату и место составления, копируя начальные и заключительные формулы, а также мельчайшие детали оформления, но вписывая собственный текст. Содержание некоторых исходных грамот можно восстановить с высокой точностью. Так, король Рудольф I действительно подтверждал привилегии герцогств Австрии и Штирии в грамоте от 11 июня 1283 г., составленной в Райнфельдене. И действительно в ней отвергались былые претензии со стороны Пржемысла Отакара II и Белы IV. Говорится об этом в грамоте курфюрста Вернера, архиепископа Майнцского, подтвердившего в тот же день подлинное пожалование короля Рудольфа I[236]. В ней содержание привилегии пересказано подробно, но, разумеется, ни о каких старинных хартиях речи здесь не шло.

Меньше, чем подлиннику Рудольфа I, повезло настоящему диплому Генриха IV, послужившему основой для Heinricianum: относительно его содержания согласия среди ученых все еще нет[237]…

Написав на пергамене «исправленный» текст, к грамоте привешивали печати, взятые с подлинников (для грамот 1156 и 1245 гг. это были золотые буллы, для грамоты 1228 г. — восковая печать; на грамоте 1058 г. сохранился только фрагмент восковой печати, а на письме Рудольфа I 1283 г. печать либо отсутствовала, либо же теперь утеряна, хотя шнур для нее сохранился), после чего оригинал уничтожали. Ради высокой цели, двигавшей, очевидно, герцогом и его соратниками, не пожалели даже подлинной грамоты Фридриха I Барбароссы, и впрямь являвшейся сердцевиной «конституции» Австрии. Повышая в 1158 г. статус Австрии, император действительно даровал новоиспеченному герцогу целый ряд серьезных прав, но заказчику подделки этого показалось недостаточно. Поэтому список императорских пожалований был безо всякого стеснения щедро расширен.

В результате усилий фальсификаторов текст подлинной грамоты Фридриха I (так называемой «Малой привилегии») дошел лишь в списках, которые успели снять ранее середины XIV в.[238], тогда как подделка, напротив, — в «оригинале». Столь необычное сочетание долго мешало историкам разобраться, была ли исчезнувшая «Малая привилегия» вольным сокращением «Большой привилегии» или же наоборот: «Большую привилегию» сочинили, отталкиваясь от «Малой привилегии» и умножая ее вольности. Однако и во втором случае необязательно речь должна была идти о подделке. Разве не могла «Малая привилегия» быть предварительным наброском, черновым вариантом, из доработки которого и получилась «Большая привилегия»[239]? Правда, зачем тогда этот «черновик» до середины XIV в. неоднократно копировали в герцогской канцелярии, к тому же начисто игнорируя беловую грамоту?

III

Историки, писавшие после Бёмера, Ваттенбаха и Хубера, разделяли их общий вывод относительно того, что весь комплекс поддельных документов был изготовлен по единому замыслу при венском дворе австрийского герцога Рудольфа IV Габсбурга (1339–1365) в конце 1358 г. или начале 1359 г.[240] Лишь совсем недавно усомнился в этой датировке Л. Вольфингер, приведя аргументы в пользу того, что подделки могли быть созданы ранее — между серединой августа и началом октября 1358 г. Кроме всего прочего, он не исключил и того, что работа над фальшивкой могла начаться еще до кончины отца Рудольфа IV, герцога Альбрехта II (1298–1358)[241].

Последнее допущение выглядит сомнительно: слишком много значения в «Большой привилегии» уделяется форме получения ленов новым герцогом Австрии. Почему этот вопрос должен был особо беспокоить старого герцога, даже если он догадывался, что дни его уже сочтены? Другое дело, что при нем проводились какие-то архивные разыскания, на которые историки напрасно до сих пор не обращали внимания. Между тем 2 апреля 1358 г. Альбрехт II в виде дружеского жеста отправил императору две подлинные грамоты 1212 и 1231 гг., украшенные золотыми буллами, некогда адресованные императором Фридрихом II предшественникам Карла — королям Чехии Пржемыслу Отакару I и Вацлаву I. Документы эти «были совсем недавно обнаружены у нас, в наших хранилищах наших тайн»[242]. Три месяца спустя, 30 июня, император выпустил транссумпт с текстами найденных грамот, подтвердив их, а заодно и поблагодарив австрийского герцога за находку, сделанную «в его хранилищах» («in scrineis suis»)[243]. Следовательно, весной 1358 г. в княжеском архиве Габсбургов (который к тому времени, вероятно, находился не в Лилиенфельде или Клостернойбурге, как ранее, а уже в Венском замке[244]) проводились какие-то поиски. Судя по подарку, отправленному Карлу IV, там разбирали и систематизировали монаршие грамоты — прежде всего адресованные, надо полагать, не чешским королям, а австрийским князьям. Герцога-наследника при этих разысканиях не было: всю весну Рудольф провел вдали от Австрии, на Верхнем Рейне, вернувшись в Вену только в августе[245]. Сколь бы невинными ни были, возможно, эти архивные разыскания, именно они (особенно после положительной реакции со стороны Карла IV) могли несколько месяцев спустя навести кого-либо из их участников на смелую мысль составить «Большую привилегию». Во всяком случае в распоряжении юного герцога по его прибытии в Вену оказалась, видимо, только что разобранная коллекция императорских и королевских грамот, адресованных маркграфам и герцогам Австрийским, в которых, однако, досадным образом недоставало некоторых важных привилегий…

Трудно допустить, чтобы как систематизация княжеского архива, так и последовавший масштабный подлог могли проходить без самого активного участия герцогского канцлера Иоганна Риби фон Блотцхайма (или фон Ленцбурга) (1310/1320–1374), епископа Гурка (с 1359 г.) и Бриксена (с 1364 г.)[246]. Иоганн Риби был безусловно незаурядным человеком, происходившим (как и дом Габсбургов) из Швабии, но чуть ли не выросшим при австрийском дворе. Велика вероятность, что он получил университетское образование[247], быть может, в Париже. В ближайшем окружении принца Рудольфа Риби оказался не позднее 1357 г. и тогда же возглавил его канцелярию. Уже в те годы его называли канцлером, подразумевая, видимо, его положение при наследнике, располагавшем собственными двором и канцелярией, а не при правящем князе Альбрехте II[248]. Переход власти к Рудольфу IV означал и превращение Иоганна Риби в «настоящего» канцлера. В этой должности Иоганн пережил рано скончавшегося Рудольфа IV и успел еще послужить его младшим братьям-наследникам — по меньшей мере до 1374 г.

Однако не провернул ли Иоганн Риби свою авантюру за спиной полностью доверившегося ему 19-летнего герцога без ведома последнего? В романтическом XIX в. австрийские историки не могли найти иного «психологического объяснения» настойчивости Рудольфа IV, с которой тот будет биться за признание «Большой привилегии», кроме того, что он и сам был свято уверен в ее подлинности[249]. В циничном XX столетии иллюзий, будто юный герцог мог оставаться в неведении относительно масштабного предприятия, развернутого в его канцелярии, уже никто не питал. Напротив, именно в нем исследователи единодушно и признали ключевую фигуру всего начинания. Приняв бразды правления после кончины умного, осторожного и в целом успешного, хотя и хворого отца (в результате неудачной попытки отравления в 1330 г. у того были парализованы руки и ноги, что, впрочем, не помешало ему произвести на свет четверых сыновей и двух дочерей[250]), юный князь сразу энергично взялся за решение насущных политических вопросов — как внутри герцогства, так и на имперском уровне[251].

Если от Рудольфа IV исходил заказ на «обнаружение» старинных документов, то именно его пожеланиям должны были в результате соответствовать и все «поправки» в картине прошлого, вносившиеся «вновь найденными» привилегиями. Коррективы эти понадобились князю, естественно, для того, чтобы оказать нужное влияние на его собственное настоящее, а в конечном счете и на будущее — прежде всего свое, но заодно еще династии Габсбургов, Австрийского герцогства и империи в целом. Все попытки австрийских историков, особенно Хмеля и Лотского, доказать, что хотя бы самые скандальные из фальшивок были написаны десятилетиями ранее, а Рудольф IV по молодости лет наивно принял их за чистую монету, оказались несостоятельны.

На основании уже одних только палеографических особенностей, наиболее пристально изучавшихся историками в последнее время, можно заключить, что над подделкой работали две разные группы экспертов — причем каждая была на свой лад талантлива и амбициозна. Одни люди занимались внешним видом пяти новых «старинных» грамот, другие же — содержанием всех семи пожалований. Вторая группа не могла быть большой: поскольку похожие стилистические обороты обнаруживаются в разных грамотах «Большой привилегии», резонно допустить, что один и тот же человек либо писал все тексты, либо же, как минимум, все их редактировал[252].

В первой же группе главную роль играл некий исключительно способный писец или нотарий[253], обладавший даром точно воспроизводить почерки любых своих коллег из минувших столетий. Его копии были настолько хороши, что позволяют еще и сегодня узнать характерные индивидуальные особенности работы тех писцов, которым он подражал[254]. Этот гений имитирования умел правильно выявить и воспроизвести специфические для того или иного времени элементы оформления старинных дипломов: удлиненные буквы (elongata), хризмон или монограмму. По его подражаниям можно делать выводы об особенностях оформления подлинников, которыми он пользовался, пока их не уничтожили.

Правда, совсем уж безупречными не были даже шедевры этого писца. С одной стороны, он недооценивал некоторые важные особенности своих образцов, вышедших из канцелярий недавних государей. (Так, для грамоты Рудольфа I подходящего оригинала он, видимо, либо вообще не стал разыскивать, либо же не стал заботиться о его точном воспроизведении[255].) С другой же стороны, напротив, кое-какие привычки канцелярской практики собственного времени он механически переносил и в свои «исторические имитации»[256]. В целом он и его возможные коллеги приложили куда больше стараний, воспроизводя «ранние» грамоты, нежели составляя «поздние». Впрочем, у этой закономерности были исключения. Центральная «привилегия Фридриха I» — Fridericianum — выполнена, как ни странно, технически хуже и с бо́льшим количеством ошибок, нежели подтверждение той же грамоты в «транссумпте Фридриха II». Похоже, заговорщики придерживались мнения, что более близкая к ним по времени «заверенная и подтвержденная копия» весомее давнего оригинала. Вряд ли только по неразумию писец-фальсификатор сначала тщательно изготовил транссумпт, а уж потом куда менее аккуратно списывал с него, создавая собственно «Большую привилегию» — грамоту Фридриха I. Тем самым он явно предпочел пойти от «позднего списка» к «оригиналу», а не наоборот, хотя и имел перед глазами подлинник действительного исходного диплома Барбароссы («Малой привилегии»). Фальсификатор не только воспроизвел его внешность, но и поправил по нему же порядок свидетелей, слегка перепутанный в транссумпте Фридриха II[257].

Над всеми ли пятью поддельными грамотами работал один и тот же специалист, или же создание тех, что выглядят проще, он передоверил менее искушенным ассистентам, остается до сих пор невыясненным. Во всяком случае, инициалы, как тогда и было принято, вписывал другой мастер, очевидно, тоже посвященный в тайный замысел герцога[258].

Некоторые ошибки имитатора старинных почерков выдают, что он не всегда ясно понимал переписываемые им слова, а значит, он и не был автором текстов, которые его усилиями превращались в старинные грамоты[259]. Отсюда прежде всего и делается вывод, что содержанием грамот занимались другие люди. Наряду с Рудольфом IV и его канцлером, к группе «идеологов», быть может, допустимо отнести еще одного-двух ближайших советников юного герцога, но уж никак не больше. Деликатность замысла должна была препятствовать любому расширению круга участников предприятия.

IV

«Главным читателем», ради которого в Вене и заработала мастерская подделок, несомненно, был Карл IV Люксембург. Уже в тот самый день 20 июля 1358 г., когда в своей венской резиденции скончался герцог Альбрехт II, при его осиротевшем дворе всем было понятно, что преемнику покойного вскоре после возвращения из Эльзаса или Швабии в Вену и вступления в правление герцогством предстоит по праву и обычаю собираться на важную встречу к императору. После принесения Карлу IV, как положено, клятвы верности Рудольфу IV следовало заново принять из рук государя имперские лены Габсбургов, и прежде всего, разумеется, герцогства Австрию, Штирию и Каринтию. (Последняя успела уже стать герцогством, но как-то незаметно, явочно: в отличие от Австрии и Штирии, никто ее статус официально не повышал.) К обычному ритуалу перезаключения вассального договора относилось также подтверждение прав самого вассала и привилегий его земель.

Ни Ваттенбах, ни ряд последующих историков не заметили, что уже в середине октября 1358 г. новый герцог приехал в Прагу[260]. Однако передача ему ленов тогда не состоялась, да и не могла состояться, даже если императору этого бы хотелось: из последующего ясно, что Рудольф не желал проводить эту церемонию за пределами Австрии. Выходит, с его стороны визит к императору должен был носить подготовительный характер: ему надо было убедить государя последовать определенному плану. Отсутствие каких бы то ни было следов этой встречи означает, что стороны не смогли тогда договориться ни о совместных документах, ни о совместных действиях. Иными словами, предложения юного герцога, в чем бы они ни заключались, не были приняты императором. Мог ли Рудольф IV уже тогда представить на рассмотрение Карлу IV «Большую привилегию»? Л. Вольфингер недавно предположил, что мог и что она была изготовлена именно к этому визиту[261]. Ранее же историки единодушно исходили из того, что подделка изготовлена несколькими месяцами позднее — накануне встречи Габсбурга и Люксембурга весной 1359 г.

Л. Вольфингер предложил и другую новую идею: по его мнению, перемена в отношении венценосного тестя к своему зятю началась не в ответ на выдвинутые тем дерзкие требования, а существенно ранее. Не успели при императорском дворе получить известие о кончине Альбрехта II, как Карл IV начал осторожное политическое наступление в Южной Германии, укрепляя позиции свои собственные и своих сторонников, а значит, ослабляя дом Габсбургов во главе с Рудольфом IV[262]. Использовать возникшую ситуацию для собственной выгоды было бы, действительно, всецело в стиле Карла IV, но отсюда, конечно, еще не следует, что «Большую привилегию» герцогу пришлось создавать в сугубо оборонительных целях.

Как бы то ни было, самого факта, безусловно важного, октябрьской встречи Рудольфа IV с императором еще недосточно для того, чтобы вместе с Вольфингером отнести создание «Большой привилегии» ко времени, ей предшествовавшему. Весьма вероятно, что в осенней Праге герцог сделал Карлу какие-то важные предложения, которые император отверг, — однако в такой форме, которая оставляла Рудольфу надежду, иначе он не приехал бы снова на переговоры спустя несколько месяцев. Тут, кстати, можно вернуться, вопреки Вольфингеру, к традиционной датировке «Большой привилегии». Ведь легко допустить (сугубо спекулятивно, конечно), что герцог почувствовал необходимость подкрепить свои предложения новыми аргументами для продолжения диалога с императором — и одним из таких аргументом как раз и стало «обнаружение» древних и авторитетных правовых документов. Тогда гипотетическая полемика во время октябрьской встречи должна была вестись вокруг юридической обоснованности претензий герцога, причем, видимо, именно отсутствие подходивших к случаю распоряжений императоров и королей прошлого было воспринято Рудольфом IV в качестве главного препятствия на пути его замыслов. Тогда к следующему свиданию с Карлом IV и надо было подготовить аргументы, убедительные в глазах императора. Недавние разыскания в герцогском архиве могли навести на мысль, где искать такие аргументы.

Неудача герцога в пражских переговорах не помешала ему провести в Вене 20 ноября пышную церемонию принесения клятвы на верность и раздачи ленов. Герцог сам описывает, как он восседал (видимо, во дворе княжеской резиденции — замке Хофбург) на троне во всем блеске своего княжеского облачения, принимая от заранее собранных вассалов клятвы и передавая им лены[263]. При этом обладатели придворных должностей должны были выполнять положенные им «службы»[264]. Тут-то и не оказалось никого, кто мог бы выполнить службу придворного ловчего, отчего эту должность и пришлось заново пожаловать одному заслуженному придворному…

Историки до сих пор почему-то не замечали, что эта церемония была поставлена по такому же сценарию, как и принесение вассальной присяги дофином и другими французскими ленниками империи Карлу IV в Меце на Рождество 1356 г. Там, кстати, выступил и «имперский ловчий», убедительно разыгравший свою «сценку», — маркграф Фридрих Майсенский[265]. Хотел ли Рудольф IV полностью воспроизвести на своем, княжеском, уровне антураж одной, притом конкретной, имперской церемонии? «Имперских ловчих» к таким политическим спектаклям привлекали, судя по доступным источникам, крайне редко — они не относились к обязательным персонажам. Мецский эпизод оказался вообще едва ли не единственным. Связано ли разочарование герцога отсутствием у него придворного ловчего с тем, что он сам претендовал на аналогичную должность, только уровнем выше? А поскольку эта претензия нашла выражение в «Большой привилегии», не была ли она к тому времени уже и впрямь написана, как считает Вольфингер? Или же, напротив, «недобор» сценки с ловчим в венских торжествах заставил герцога задуматься над тем, кому должна на самом деле принадлежать аналогичная должность на имперском уровне? Как бы то ни было, герцог приступил к раздаче ленов, не получив их еще сам от императора. Такое вообще-то случалось, но все же данный эпизод может косвенно свидетельствовать о разочаровании Рудольфа IV его октябрьской встречей с тестем. В его собственном изначальном графике последовательность событий должна была быть иной…

Из разбросанных по грамотам «Большой привилегии» и упоминаний отдельных «новшеств» можно понять, как начинающий герцог представлял себе праздничное вступление в отцовское наследство. Ехать за своими ленами он собирался недалеко, поскольку их передача якобы могла проходить только на австрийской земле. Прибыть на церемонию юный герцог хотел верхом, в полном княжеском облачении, со скипетром в руке, а главное, с такой герцогской шапкой на голове, которая выглядела бы как корона, увенчанная крестом. Знаменитый портрет Рудольфа IV, написанный спустя пару лет, наводит на мысль, что крест был нужен не столько сам по себе, сколько как предлог, чтобы украсить герцогскую шапку дугой (крест крепился именно на ее верхней точке, а не над челом князя), а вот дуга уже делала венец герцога весьма похожим даже не на королевскую, а на императорскую корону (илл. 1).

Кроме того, перед герцогом, как уже упоминалось, отныне всюду должны были нести обнаженный меч, а за ним — не только знамя Австрии (в соответствии с Heinricianum), но и знамена других его владений (согласно грамоте короля Рудольфа I, распространявшей привилегии, дарованные Австрии, на любые новоприобретенные земли). Вообще-то именно во время принесения оммажа появление герцога со знаменами было весьма уместно. Ведь передача лена символически выражалась вручением вассалу его сеньором знамени с гербом (знамена эти вассал привозил с собой), как можно видеть на миниатюрах XV в. с изображениями сцен принесения оммажа в «Хронике Констанцского собора» Ульриха из Рихенталя (илл. 2) или в «Книге императора Сигизмунда» Эберхарда Виндеке (илл. 3).

Правда, из «Большой привилегии» остается не вполне ясным, чего именно добивался Рудольф, настаивая на получении ленов «верхом». Собирался ли он только приблизиться на коне к месту, где восседал император, но потом, как и положено, спешиться и взять причитавшиеся ему знамена, преклонив перед сеньором колено?[266] Если же Рудольф предполагал и клятву произносить, сидя в седле, и знамена принимать так же, то претензии его заходили, пожалуй, слишком далеко.

Сохранилась одна странная миниатюра, на которой герцог Австрийский подъезжает верхом к императору на троне и то ли берется за его державу, то ли, напротив, кладет ее в левую ладонь государя[267] (илл. 4). То, что это изображение вдохновлено «Большой привилегией», историки предположили сразу. Однако точной иллюстрацией к ее тексту она, конечно, не является. Художник даже не представлял себе, как выглядит австрийская герцогская шапка, а изобразил вместо нее какой-то фантастический головной убор. Требовательное прикосновение герцогской длани к императорской державе выглядит весьма двусмысленно: возможно, этот символический жест и передает заветные желания авторов «Большой привилегии», но уж точно не ее словесное содержание. Да и сама церемония вручения герцогу его ленов на миниатюре никак не обозначена вопреки единодушному суждению историков…

В любом случае, гениальную подделку создавали не ради одного-единственного ритуала оммажа, пусть и весьма значимого в тот момент для заказчика. Фальсификаторы метили намного дальше, причем особенно показательно, при помощи каких средств они пытались достичь своих целей. Рудольф практически с детства часто и подолгу встречался с Карлом IV, провел много времени рядом с ним и был женат на его дочери. Историки единодушно признают, что Карл всегда оказывал на юного Габсбурга сильное влияние, и во многих своих начинаниях тот явно подражал тестю — даже когда пытался с ним соперничать. Рудольф IV хорошо знал будущего «главного читателя» своего фантастического труда и, конечно, учитывал его взгляды, когда заказывал содержание «новонайденных» грамот.

Прежде всего, венские энтузиасты явно исходили из того, что Карл IV должен с трепетом относиться не только к имперской традиции, но и к авторитету императоров — своих предшественников. Испытывавшийся им пиетет не должен был позволить Люксембургу, ставшему императором совсем недавно — всего-то три года назад, — ничего иного, как только подтвердить распоряжения давних государей, даже если содержание их пожалований могло его в чем-то удивить, в чем-то смутить, а чем-то, быть может, и раздосадовать. Выходит, империя — это такой институт, нормы в котором только накапливаются, но не отменяются — если, разумеется, эти нормы были приняты в свое время с соблюдением всех правил. Рудольф IV и его помощники, впрочем, и сами относились к имперскому прошлому с никак не меньшим почтением, чем то, которого ожидали от Карла IV. Иначе им стоило бы изобрести какой-нибудь иной способ воздействовать на его сознание.

V

До появления книги Вольфингера историки предполагали, что Рудольф IV представил «новонайденные» привилегии (возможно, вместе с рядом подлинных грамот) на утверждение императору и своему тестю Карлу IV Люксембургу весной 1359 г. в Праге[268]. Об этой встрече, как и о предыдущей — в октябре, — не известно ничего, за исключением сроков, в которые она могла состояться, да и то приблизительных. Императору трудно было бы добраться до своей столицы раньше первых дней мая, поскольку с 7 по 14 апреля он пребывал в Майнце[269], с 17-го по 25-е — в Нюрнберге[270], а 27 апреля был еще только в Зульцбахе по дороге в Чехию[271]. Зульцбах от Праги отделяет примерно 260 километров, которые вряд ли можно было преодолеть быстрее, чем за четыре дня, а то и за все пять.

С другой стороны, Рудольф IV и его 12-летний брат Фридрих названы свидетелями в трех грамотах, выпущенных канцелярией Карла IV в Праге 5 мая[272]. При этом 6 мая Рудольф издает собственное распоряжение уже в Пильзене (Пльзене)[273]. Расстояние между Прагой и Пильзеном — около 100 километров, которые при всем желании трудно было бы преодолеть за день. Если Рудольф не поставил свою подпись в Праге заранее, он должен был пуститься в путь чуть ли не сразу же после одобрения грамот в императорской канцелярии — утром или днем — 5 мая и весьма спешить в пути. Грамоты эти, адресованные бенедиктинскому аббатству в Эльвангене и братьям ордена Святого Гроба, представляли собой не что иное, как подтверждение Карлом IV привилегий, выданных некогда Людовиком Благочестивым, Фридрихом I и Генрихом (VII). Точно такое же императорское подтверждение как раз и требовалось Рудольфу IV для его собственных «старинных грамот», но он не получил его ни в тот день, ни когда бы то ни было позднее…

Отзвук трудной майской встречи, быть может, слышится и в странном эпизоде, который случится в ноябре того же 1359 года. Тогда архиепископы Герлах Майнцский и Вильгельм Кёльнский вдруг стали публично защищаться от напраслины, которую, по их словам, возвел на них в глазах Карла IV герцог Рудольф IV. Как узнали князья, Габсбург обвинил их в том, будто они с ведома (а значит, и при поддержке) папы Римского готовятся свергнуть императора и избрать на его место венгерского короля Лайоша I[274].

Когда же Рудольф IV мог распространять свои наветы? В литературе исходят из предположения, что он запустил интригу лишь незадолго до ее разоблачения — не ранее сентября[275]. Однако вообще-то ничто не мешает допустить, что осенью его обвинения лишь были преданы широкой огласке, тогда как с императором он мог ими поделиться уже существенно ранее. В самом деле, не пытался ли Рудольф IV запугать ими Карла IV еще во время майского свидания? Если принять во внимание, что герцог выступает в этой истории верным союзником Карла IV, то осенью 1359 г., когда отношения между обоими серьезно обострились, ему такая роль уже не годилась. Тем более что 2 августа Рудольф IV в венгерском Пресбурге (Братиславе) клятвенно подтвердил все договоры, заключенные ранее его отцом с королем Лайошем I[276]. В логике «клеветнических утверждений» такой союз означал бы недвусмысленный переход на сторону противников Карла IV, отчего Рудольфу IV странно было бы упрекать рейнских курфюрстов в нелояльности государю — ведь он сам проявлял такую же.

Другое дело — весенняя встреча герцога и императора (а иных до мая следующего года и не будет). Представ перед Карлом IV в качестве верного вассала, спасающего венец, а то и жизнь сеньора от коварных заговорщиков, Рудольфу легче было бы надеяться и на выполнение его пожеланий[277]. Конечно, несмотря на всю исключительную деликатность дела, герцог, наверное, мог бы отправить свой сомнительный донос и позднее — с гонцом. Однако один оборот в оправдательном письме Герлаха Майнцского Карлу IV намекает на иное. По словам прелата, Рудольф «нашептывал императору» свою напраслину[278]. Конечно, метафора — не лучший аргумент в пользу допущения, что герцог лично излагал Карлу IV свои домыслы, но ведь автор легко мог подобрать не менее сильную метафору и на случай, если бы Габсбург отправил свои инсинуации императору, скажем, в «пропитанном ядом злобы» послании.

Разумеется, здесь проходит черта, за которой историк рискует вступить на зыбкую почву недоказуемых предположений, — как и представляя себе Рудольфа IV, взбешенного твердым отказом венценосного тестя и яростно скачущего прочь от Праги — притом почему-то в сторону Баварии, а не Австрии[279]…

Как бы то ни было, если герцог и надеялся на легкое подтверждение Карлом IV воли давних императоров и королей, титулы которых Люксембург унаследовал, то он сильно просчитался. Даже согласовать срок и место передачи имперских ленов и то, очевидно, снова не удалось. Согласно фальшивке, император должен был сам приехать в Австрию, чтобы передать лены герцогу — несоразмерная честь для любого вассала[280]. В итоге, судя по последующим событиям, пражская встреча не только не могла оправдать надежд, которые Рудольф IV питал, создавая «Большую привилегию», но и должна была глубоко его разочаровать, быть может, даже обидеть[281].

Видимо, только после той встречи (а вовсе не ранее, как принято считать в литературе) Рудольф IV стал проявлять открытое недружелюбие к императору. Всего месяц спустя, в июне 1359 г., он начинает пользоваться новыми титулами пфальцэрцгерцога (можно перевести как придворный архигерцог) и старшего имперского ловчего, которые ему якобы предоставляла «Большая привилегия»[282]. К тому же времени для него изготовили новую парадную печать, на которой герцог был изображен в венце с дугой и крестом — тоже в соответствии с буквой «Большой привилегии»[283] (илл. 5). Печать, разумеется, несла новые титулы. На аверсе Рудольф IV провозглашал себя «Божией милостью дворцовым архигерцогом» не только Австрии, Штирии и Каринтии, но еще Швабии и Эльзаса[284]. На реверсе он был представлен в качестве «Божией милостью старшего ловчего Священной Римской империи»[285]. Кроме того, по ребру печати шел леонинский стих с прямой отсылкой к поддельной грамоте Фридриха Барбароссы: «Как известно, Австрия — надежный щит империи и ее сердце; о чем свидетельствует император август Фридрих I в написании, скрепленном золотой буллой»[286].

В августе Рудольф IV, как уже говорилось, подтвердил отцовские договоры о дружбе с королем Венгрии — иными словами, намекнул на свою нелояльность к императору. В сентябре он заключил союз с братьями Эберхардом и Ульрихом, графами Вюртембергскими. В их длинном договоре ближе к концу возникает неожиданный мотив. Стороны согласовывают возможное поведение на случай, если император вдруг «скончается» и возникнет необходимость избирать нового короля Римского[287]. (Германия, как известно, была выборной монархией и государя для нее избирали узким кругом князей, имевших на это право, — курфюрстов.) Если же курфюрсты не смогут остановиться на одной кандидатуре и выберут двух соперничающих претендентов, герцог и графы не станут враждовать друг с другом, даже поддерживая разных кандидатов. В случае же, если либо герцог, либо один из братьев сам будет избран королем, то высокие договаривающиеся стороны окажут ему поддержку против любого соперника.

Вероятность того, что хотя бы часть курфюрстов остановят свой выбор на Эберхарде Вюртембергском (Ульрих всегда оставался в тени амбициозного брата), которого к тому же поддержит Рудольф IV, уже сам запасшийся почти королевским венцом, была, конечно, ничтожно мала. Речь в этой клаузуле шла несомненно о претензиях самого Рудольфа IV. Причем на единогласное избрание курфюрстами он, похоже, не рассчитывал, собираясь бороться за корону с каким-то соперником.

Тем самым герцог исходил из опыта и мыслил категориями недавнего политического прошлого. Последние «двойные» выборы состоялись в 1314 г., приведя к гражданской войне и долгой политической нестабильности. Карл IV, готовя будущую Золотую буллу, явно хотел символически завершить эпоху смут, начавшуюся именно в 1314 г.[288] Поэтому он включил положение, по которому кандидат, получивший голоса простого большинства курфюрстов, должен быть признан победителем точно так же, как если бы за него проголосовали все[289]. Знал ли Рудольф IV об этой норме Золотой буллы или нет, но он категорически расходился с ней в своих политических построениях.

Конфликт между герцогом и императором, начавшийся в мае 1359 г., будет постепенно развиваться на протяжении всего последующего года, пока в августе 1360 г. вообще-то миролюбивому императору не придется выдвинуть войска — правда, против вюртембергских графов, а не их союзника, собственного зятя. Однако сообщение об этих событиях пражского придворного хрониста не оставляет сомнения в том, что при дворе Карла позицию Рудольфа IV считали столь же враждебной императору, сколь и политику обоих графов[290].

Только теперь читатель может в полной мере оценить, как высоки были ставки в игре, начатой смелыми экспериментами Рудольфа IV над «значимым прошлым». Конструирование «правильной» истории не было для него ни забавной мистификацией, ни поводом проявить или расширить собственную эрудицию, ни средством добиться тех или иных частных уступок. Дело шло о власти самого Рудольфа IV и ее пределах, о владении герцогской шапкой, а то и короной, в конечном же счете, возможно, — о жизни и смерти. Закономерно, что решающим аргументом в семейном споре тестя с зятем в конце концов стало оружие.