Начало года

— Просто так. Сон мне такой приснился…

Фаина встала, принялась одеваться перед зеркалом. Расчесывала волосы, и тут возле глаза заметила небольшую складочку. Подумала, что отлежала во сне, хотела разгладить пальцем, а складочка не разглаживается.

Алексею Петровичу с его сердцем, конечно, не следовало так сильно горячиться. Другой бы на его месте берег себя, а он на последней «линейке» прямо-таки разбушевался. Давно с ним такого не было.

В то утро каждому, кто переступал порог кабинета главного врача, тотчас бросалось в глаза: случилось что-то неприятное. Сам Алексей Петрович сидит за столом туча тучей, на вошедшего не смотрит, уткнул глаза куда-то в сторону. Все, кому следовало быть на «линейке», давно собрались, легкий, настороженный шепот летает по кабинету, а Соснов словно забыл о них. Молчит, постукивает пальцами по столешнице. Если бы не этот неслышный перестук, можно бы подумать, что главный врач дремлет после трудной операции.

Наконец, Соснов грузно шевельнулся, из-под нависших бровей оглядел людей. Взгляд его не обещал ничего доброго. Почти все, кто был в кабинете, оставались в недоумении: что же такое случилось? Казалось, ночь во всех корпусах больницы прошла спокойно, жалоб от больных не было. День как день, как тысячи многих других, но главный чем-то сильно расстроен. Впрочем, за последнее время он…

Соснов уперся взглядом в лицо Фаины, боднул головой:

— …Фаина Ивановна, расскажите, как вы съездили в Тургай. Расскажите все, как было, без художеств!

В голосе Соснова прорвалась нотка сдерживаемого гнева. На мгновение очки его сверкнули в сторону Георгия Ильича, сидевшего с каким-то напускным равнодушием. Однако внимательному глазу стало бы заметно, что это равнодушие Георгию Ильичу дается с большим трудом: уж слишком неестественно плотно сжаты его губы, а скрещенные пальцы рук побелели на сгибах.

Фаина поднялась, с растерянным видом оглянулась раз, другой, словно ища опоры, ухватилась за спинку стула.

— Ничего такого не было, Алексей Петрович. Правда, в дороге мы… задержались. Там такой тяжелый подъем оказался, машина стала буксовать… Но Заки откуда-то привел трактор, нас вытянули…

Соснов нетерпеливо шевельнул плечами, взмахом руки прервал рассказ Фаины.

— Все это мне известно. Вы расскажите все, как у вас там было. Понимаете, все!

Фаина совершенно смешалась, растерянно повернулась в сторону Георгия Ильича. Но Световидов в эту минуту был занят тщательным изучением замысловатого рисунка на крышке своего портсигара.

— Ну что же вы замолчали, Петрова? — с издевкой спросил Соснов. — Вы что, страдаете забывчивостью? Не в вашем возрасте!

Фаина вспыхнула, она сама почувствовала, как запылали ее щеки, кончики ушей. Губы ее слегка подрагивали.

— Хорошо, я расскажу все, как было… К больному мы приехали с большим запозданием. Все из-за дороги… У него сильно запущенная язва, я оставила ему направление на коечное лечение. Его сегодня привезут. У него сильные боли, я сделала внутривенно…

Фаина замолчала. В кабинете воцарилась тягостная тишина. В этой тишине голос Соснова прозвучал слишком громко:

— Хорошо. А теперь скажите, врач Световидов был у больного? Отвечайте! Я спрашиваю — был?

Обычно добрые серые глаза Соснова теперь смотрели на Фаину зло и презрительно, как бы говоря: «Поимей же хоть капельку смелости, девчонка! Одно дело — не бояться мертвецов в морге, другое дело — иметь мужество говорить правду живым людям! Девчонка, ты трусишь…» Может быть, Соснов думал о другом, но именно это прочла Фаина в его жестком взгляде. Ища себе поддержки, она с мучительным ожиданием оглянулась на Георгия Ильича, на сидевших в комнате людей. Встретились глазами с Ларисой Михайловной, та холодно-безразлично сощурилась: «О-о, милая, попала в переплет, выбирайся, как можешь, а я тебе не помощница. Посмотрим, как ты выгородишь своего Георгия Ильича…» Лишь одна старая акушерка Екатерина Алексеевна посмотрела на Фаину подбодряюще: «Ну чего ты стушевалась, право? Скажи правду, люди поймут. Мы не хотим тебе зла…»

Вздохнув с судорожным всхлипом, Фаина еле слышно выдавила:

— Георгий Ильич… в Тургае не был. Он не доехал вместе с нами…

16.

Литературный сотрудник атабаевской райгазеты Костя Краев считал, что в жизни ему здорово повезло. Не каждый в свои девятнадцать лет может похвалиться работой в настоящей газете, так сказать, у самых истоков печатного слова. Правда, Костя покамест не состоял членом Союза журналистов, но в душе был уже склонен причислить себя к славному племени старых «газетных волков»: шутка сказать, скоро два года, как пришел в редакцию. Поначалу он выдерживал испытательный срок, до большого, настоящего дела его до времени не допускали, корпел над чужими корреспонденциями. Сокращал, правил, украшая их красотами настоящего, как ему казалось, литературного слога. Но это было не то, далеко не то, о чем мечтал Костя. Его поэтическую, увлекающуюся натуру ни в коей мере не могли удовлетворять скучные статейки о вывозке минеральных и органических удобрений или корреспонденции атабаевского лектора-атеиста, нудные и маловразумительные, наполовину списанные из журнала «Наука и религия». Нет, Костю ни в коей мере не удовлетворяло безрадостное следование за чужой мыслью, по чужим строчкам. «Старому газетному волку» не терпелось выйти на самостоятельную, свободную охоту за материалом!..

Пробил час и для Кости Краева: ему, наконец, доверили писать самому. Первая его самостоятельная статейка была о передовике-киномеханике из районного стационара. Костя дотошно и очень обстоятельно выспрашивал у молодого паренька интересные факты из биографии, разузнал обо всем, что имело отношение к работе киностационара, и, когда блокнот был уже наполовину исписан, великодушно разрешил пареньку-механику быть свободным. Первый этап — сбор материала — был завершен. Предстояло самое трудное — оформление материала. Поначалу все представлялось простым и ясным, но уже первая строка далась молодому журналисту через немалые муки. Вскоре корзина для бумаг была доверху заполнена шариками скомканной бумаги. Рабочего дня Косте не хватило, дописывал дома. Наконец, когда многочасовой труд был готов, возникло еще одно нелегкое препятствие — нужно было придумать заголовок. Костя придумывал и тут же браковал десятки вариантов. В конце концов он совершенно перестал мыслить высокими категориями, в отчаянии остановился на самом неудачном и затасканном до невозможности варианте заголовка: «Проводник культуры на селе». С этим лег спать. На другой день с бьющимся сердцем постучался в дощатую дверцу редакторского кабинета-закутка и как можно безразличнее выдавил: «Павел Иванович, тут я накропал материальчик. Помните, про киномеханика».

Редактор был человек тихий, незлобивый, как большинство мужчин, крайне обремененных заботами о многочисленном семействе. Работники редакции и типографии заглазно величали его просто Пис — по первым буквам фамилии, имени и отчества: Павел Иванович Соколов. Короче — Пис. Вооружившись толстым двухцветным карандашом, Пис мельком пробежал глазами по Костиному творчеству, затем, поразмыслив секунду-другую, синим концом карандаша перечеркнул добрую половину статьи.

— Ты пойми, Краев, у нас не газета «Известия». Формат не тот. Твой материал съест полполосы… А потом — почему «проводник»? Культура — не электроток и не служебная собака… Подумай еще разок.

Костя про себя сильно обиделся на редактора и горько посетовал, что приходится работать под началом такого сухаря, который мало смыслит в вопросах хорошего литературного стиля. Одним словом — Пис… Тем не менее очерк Краева вскорости появился на странице районной газеты, правда, в сравнении с первоначальным объемом похудев раз в пять: позверствовал-таки синий редакторский карандаш.

Но читатели не догадались об этой редакционной тайне…

Это было во времена далекие. Теперь же Костины статьи, очерки появлялись чуть ли не в каждом номере газеты. Автор подписывал их замысловатым псевдонимом: К. Бигринский, К. — значит Константин, а Бигринский произошло от названия небольшой деревушки Бигра, в трех километрах от Атабаева, которую осчастливил своим рождением молодой журналист Костя Краев.

После того как в редакцию было доставлено письмо с жалобой на работу Атабаевской больницы, Пис не замедлил пригласить в свой кабинет-закуток Краева-Бигринского.

— Сядь, Краев. Ознакомься с письмом. Без подписи, видишь? Анонимка. Черт знает, кто их пишет! Но факты остро критические. Лихо написано… Так что, Краев, тебе особое, можно сказать, гвардейское задание: сходи в больницу, побеседуй с людьми. Одним словом, проверь факты на месте. Если подтвердятся, махни фельетончик: давно не писали в газете об охране здоровья трудящихся района. Упустили мы это дело, недолго и в «Обзоре печати» загреметь. Давай, Краев, разводи пары, двигай…

Костя Краев, он же К. Бигринский, сунул в нагрудный карман исписанный наполовину блокнот и уже через полчаса был на территории Атабаевской больницы. Первой, кто заметил фигуру литсотрудника «Светлого пути», была Лариса Михайловна. Зубной кабинет пустовал, Преображенская одиноко томилась возле большого окна, поглядывая на больничный двор сквозь кусок незапотевшего стекла. Долговязая фигура в кургузом зеленом плаще показалась ей знакомой. Ну конечно, это же работник из райгазеты, как его… Краев, Костя Краев. Ларисе Михайловне приходилось не раз бывать в редакции: время от времени ей заказывали статейки на тему «Как беречь зубы». Статейки свои она передавала Краеву, который изо всех сил старался выглядеть перед моложавой «зубнихой» этаким бывалым газетчиком. А впрочем, парень он ничего.

На правах давней знакомой Лариса Михайловна постучала в окно, приглашая Краева зайти.

— Какими судьбами занесло корреспондента в нашу глушь? Ну, заходите, располагайтесь, — указала гостю место в кресле для пациентов. — Надеюсь, вы сели в это кресло не по прямому назначению?

— Не беспокойтесь, Лариса Михайловна, с зубами у меня полный олл райт. «На Шипке все спокойно», как сказал один поэт. Забыл его фамилию…

— О-о, с вами, литераторами, приходится держать ухо востро! Вы со всеми классиками в родстве, ха-ха! Представляю, какая у вас интересная работа…

Лариса Михайловна почти искренне вздохнула. Краев был польщен.

— А я, как видите, невыразимо скучаю. В обществе мух… Вон их сколько на липучке… Осень, им пора подыхать, а все равно ползают. Злые, отчаянно кусаются… Кажется, я уже и сама готова наброситься на кого-нибудь и пребольно укусить!

— О, только не присутствующих! — быстро нашелся Краев. Однако вскоре и без того неглубокое русло их беседы окончательно пересохло. Краев делал вид, будто с интересом рассматривает инструментарий и бормашину. Затем он принялся издалека нащупывать то, ради чего очутился в районной больнице.

— Гм… по-моему, вы зря обижаетесь на свою работу, Лариса Михайловна. Возьмите, к примеру, нас, журналистов. Мы постоянно на ногах, из одной командировки в другую. Мы ищем встреч с интересными людьми. Порой это не так просто. У вас совершенно другое дело: люди сами идут к вам. Вы им просто необходимы, понимаете?

Лариса Михайловна удовлетворенно кивнула головой: этот молодой человек умеет утешать, он далеко пойдет. Краев между тем продолжал:

— Что может быть благороднее призвания врача! Я где-то читал, что медицине надо отдавать всего себя, иначе она ничего не стоит. Отлично сказано, классически! Мне всегда представляется, что у вас здесь легко работать. Н-ну, в том смысле, что все работники хорошо понимают свой долг… с любовью относятся к делу. Дружный, спаянный коллектив, общие интересы — все это дается не так-то просто и легко.

— В том-то и дело, что не легко! — перебила Краева хозяйка кабинета. — В том и трагедия… Ах, Костя, чужую беду рукой разведу — как это хорошо и метко сказано. Вы не обижайтесь, я не про вас…

— Ну, что вы! Я понимаю…

— Нет, вы нам, медикам, не завидуйте. Не так уж у нас все хорошо, как вам кажется. Веселого мало… У нас даже не с кем поговорить, так, чтобы по душам. Все какие-то затурканные, жмутся по своим углам. С главным врачом не особенно разговоришься. Да вы и сами знаете его. Нелюдим, чересчур строг с людьми. Боятся его. Впрочем, не знаю, это мое личное мнение…

Краев насторожился. Вот он, кончик того клубка, за который ему следует ухватиться. Личное мнение Преображенской тоже что-то значит: ведь она член коллектива…

— Да, я слышал, что Соснов… гм, слишком строг, нетерпим с людьми.

— Да, да, Алексей Петрович… вот именно — нетерпим! По пустяковому поводу он может накричать на бедных нянечек и сестер, а то даже на больного… Да, вы ведь знаете нашего второго хирурга, Георгия Ильича? Вот уж кого не жалует Соснов! Георгий Ильич с самого начала пришелся главврачу не ко двору, а между тем он — по призванию своему хирург. Не пойму, что его держит здесь, попусту растрачивает свой талант в районной больнице. Я убеждена, он стал бы украшением любой, очень большой поликлиники. Да, да… Я подозреваю, Соснов втайне завидует Световидову, ему не по душе молодость, самостоятельность Георгия Ильича… Старики всегда так ревнивы к успехам молодых! Ха-ха, буквально на днях Георгий Ильич удостоился от главврача высокой чести: получил в приказе выговор. Бедный второй хирург!

— А за что такая «честь» Георгию Ильичу? — в тон Ларисе Михайловне живо поинтересовался Краев. Он чувствовал себя опытным охотником, расставляющим свои сети наверняка. Гон шел отлично, зверь сам шел в ловушку.

— Соснов оперировал девочку, неудачно… С летальным исходом. Ну, вы понимаете, девочка умерла… Соснов нервничает, зол на всех… Придрался, знаете ли, к пустячному поводу: Георгий Ильич выехал в деревню, к больному, но из-за плохой дороги вернулся с полпути. Просто он был вынужден… Хо, видели бы вы, как наш главный разошелся! Бедный Георгий Ильич схлопотал себе выговор.

«Ага, все это совпадает с тем, что написано в анонимке. Факт грубости, несправедливости главного врача больницы с подчиненными подтверждается…» В уме Краева уже начали вырисовываться контуры будущего фельетона. О, он будет разящим, беспощадным, как скальпель хирурга!

Но тут Лариса Михайловна спохватилась и обеими руками испуганно замахала на корреспондента:

— Господи, не вздумайте писать об этом в свою газету, ведь я пошутила! Наболтала, бог весть что, а вы, я знаю, потом все возьмете на карандаш. Не выдайте меня, мне будет так неудобно. Ведь не станете писать, правда?

— Не волнуйтесь, Лариса Михайловна. Мне нужна… пустяковая заметка… о том, с какими успехами коллектив райбольницы встречает великий праздник Октября. Пожалуй, мне следует по этому вопросу побеседовать с самим Сосновым. Как вы думаете? Он ведь в курсе всех больничных дел.

— Вряд ли стоит. Нет, Костик, не ходите к Соснову, он нынче сильно не в духе. Беседы у вас просто не получится. Советую обратиться к Георгию Ильичу — он не хуже Соснова знает о положении дел в больнице. У нас ведь есть замечательные работники, он расскажет… Уходите, Костя? Господи, снова буду скучать в обществе мух! Я, наверное, разучусь говорить, буду жужжать, как муха: вж-вж-ж… Ну, до свидания, желаю успехов.

Второй хирург Атабаевской больницы Световидов с корреспондентом райгазеты был любезно сухим и только. На хитроумно поставленный вопрос о стиле работы руководства больницы он с вежливой улыбкой пошевелил плечами:

— Мой дорогой, вы сами понимаете: в обществе нет и не может быть двух совершенно адекватно устроенных человеческих особей. А различие уже само по себе означает разность взглядов, мышления, видения вещей, оценки событий и так далее… Что я могу сказать о стиле руководства нашей больницей? Хм, хм… Если уважаемый всеми нами Алексей Петрович где-то допускает известные переигрыши, то ведь, гм… человеку свойственно ошибаться. Но это, как говорят французы, «антр ну» — между нами…

Краев был восхищен манерами и речью, какой выражался Световидов. Сразу было видно, человек он очень интеллигентный, образованный. Права Преображенская: такие люди, как Световидов, в захолустных больницах, вроде Атабаевской, — крайняя редкость. Странно, а Световидов в Атабаеве уже не первый год. Из тех чудаков-романтиков? Вполне возможно. Он объективен — ни одним дурным словом не обмолвился о главном враче. Соснов, по словам той же Преображенской, на днях закатил ему выговор, однако Георгий Ильич, по-видимому, не затаил в душе зла на главного. Они оба — хирурги, но у Световидова отличный профессиональный лоск.

Георгий Ильич с той же поощряющей улыбкой посоветовал корреспонденту побеседовать с больными: кто, как не они, могут дать самое точное представление о работе врачей и вообще всего коллектива. Если у молодого человека есть на это желание и если ему не трудно, он может пройти вон к тому, отдельно стоящему домику. В том домике он как раз встретится с весьма интересным человеком. Человек этот, можно сказать, старожил Атабаевской больницы: лежит третий месяц, в курсе всех дел. Разумеется, корреспондент может пройти туда один, что за вопрос? Дежурная няня его пропустит. А того человека зовут Илларионом Максимовичем. Да, да, имя громкое — Илларион… Матвеев Илларион Максимович. Пусть молодой человек извинит самого Световидова за то, что не имеет возможности сопровождать его.

— Дела, дела! А дни наши быстротечны, — Георгий Ильич извинительно развел руками. Напряженно вглядываясь в окно вслед шагающему в сторону изолятора Краеву, он несколько раз кряду принимался приглаживать и без того очень аккуратный пробор на голове, в то же время лихорадочно припоминал: «Когда отправил Матвеев свое письмо? Третьего дня. Да, да, это точно. Однако в редакции сидят расторопные люди, быстро принимают меры по письму. „В ответ на сигналы читателей“, — кажется, так это у них принято называть. Ну что ж, дело сделано, и теперь „литтера скрипта манэт“, то бишь, что написано пером, не вырубишь топором. Остается следить за событиями…»

«Интересный человек» Илларион Матвеев, о котором говорил Световидов, не очень понравился Косте Краеву. Сказать точнее, он ему совсем не понравился. Один вид Матвеева вызывал тягостное ощущение, хотелось сразу уйти из душной, густо пропахшей лекарствами и запахом нечистого человеческого тела комнаты. Сам Матвеев оказался невообразимо худым, изможденным болезнью человеком, к тому же он имел скверную привычку среди разговора смачно плеваться в фарфоровую банку, не всякий раз угадывая в цель. Костя оробел и не решился спросить, чем болен этот «интересный человек».

— Из редакции? А-кха-кха-кха, наконец-то и к нам пожаловали, яп-понский городовой! В душегубку, говорю, явились наконец!.. Здесь не лечат, а душу калечат, кха-кха… До человека им дела нет, может, он жив, а может, давно помер и успел остыть! Не до больных им…

— Погодите, товарищ Матвеев, — решился перебить злобную ругань больного Костя. — Вы расскажите все по порядку…

— Какое там по порядку, когда этот порядок и не ночевал тут вовсе! А все через кого? Главный врач Соснов во всем виноватый. Он, он тут всеми заправляет! А к больным ноги не кажет. Взять, к примеру, меня… а-кха-кха… тьфу! Спрашивается, по какому праву он не обращает на меня внимания? Я тяжелый, за мной особый уход должен быть, а они меня таблетками заморили, тьфу на них! А где самые ценные лекарства, а? То-то! Я знаю, их выпускают, а Соснов скрывает от больных, раздает знакомым. Что, неправда? То-то! Думаешь, зря у Соснова из-под ножа мертвеньких уносят? Недавно девочку зарезал. Де-воч-ку!.. Соснову что, ему лишь бы резать, а каково матери, отцу? Сестры, няни перед ним словно языками подавились, слова поперек не смеют высказать. Известное дело, почему: за место опасаются, как бы главврач не лишил их работы. А мне терять нечего, все уже растеряно, вот и говорю без опаски. Накося, возьми меня, Алексей Петрович! Не-ет, ему до меня не достать, зубы не те, руки коротки, у мачехи росли!.. Один Георгий Ильич имеет к людям уважительное отношение, а остальных, будь в моей власти, в сей же момент разогнал бы!

Брызги слюны попали на руки Краева, он поспешно убрал блокнот, откинулся на стуле подальше от Матвеева. Но тот совершенно распалился и уже перестал замечать сидящего перед собой посетителя. Раскачиваясь на худых, костлявых ногах в свисающих кальсонах, он размахивал в воздухе рукавами рубахи, похожий на большую, несуразную ночную птицу. При этом он выкрикивал отрывочные слова, перемежая их кашлем, плевками:

— Разогнать… кха-кха… Живодеры, тьфу! Главаря ихнего Соснова в первую очередь… кха-кха-кха!

Резкий скрип двери оборвал голос Матвеева. Посреди проема, словно вставленная в огромную раму, опершись плечом о косяк, стояла старая няня. Губы ее были сердито поджаты. Под ее взглядом Матвеев на глазах Краева сник, обессиленно сел на растрепанную свою кровать, сгорбился.

— Бессовестный ты человек, Илларион Максимович. Без совести и стыда! — гневно проговорила старая женщина. — Язык у тебя на такое поворачивается. Бесстыжая твоя рожа, хоть бы сапогом укрылся! Грязь да вонь за тобой убирают, ходят ровно за путным человеком, а он вместо спасибо… тьфу на тебя!

Старуха для формы в сердцах сплюнула и, дотянувшись до дверной ручки, сильно хлопнула. Матвеев искоса посмотрел в ту сторону, убедился, что няня действительно ушла, пробормотал невнятно:

— Мм, старая индюшка… Видали, тоже сосновская прислужка… Подслушала, стерва…

Торопливо попрощавшись, Краев выскочил из душного изолятора на воздух. По пути в редакцию в голове его все отчетливее вырисовывались строчки будущего фельетона. Ну да, материал сам напрашивался на фельетон, для обычной критической статьи в нем было слишком много остроты. Факты в основном подтвердились. Интересно, кто написал анонимку? Световидов до такого не снизойдет, это ясно. Кроме того, в больнице из персонала остаются еще двое мужчин: завхоз и шофер. Но им до лечебных дел, как говорится, ехало-болело. А Соснов, понятно, не станет сам на себя писать поклеп. Фу, смешно даже! Что касается женщин, то тут дело сложнее. Хотя замечено, что женщины во много раз меньше пишут разных там анонимок и кляуз, чем мужчины. Видимо, они предпочитают драться в открытую… Может быть, дело рук Матвеева? За что он так лют на Соснова? Нет, будь он автором анонимного письма, наверняка постарался бы скрыть от окружающих свою неприязнь к главному врачу больницы. Прикинулся бы этакой смиренной овечкой. А тут расшумелся на всю территорию, наверное, было слышно с улицы. По этой причине отпадает Матвеев как автор анонимки. Ох, чертовщина какая получается! Черт с ним, автором письма, главное — факты подтвердились. Теперь анонимка ни при чем, дальше дело пойдет само. Анонимка сделала свое дело, она как бы сняла курок с предохранителя, отвела собачку. Теперь ружье выстрелит и без ее участия. Обожжет, шарахнет дробью фактов!..

Костю немножко беспокоила мысль, что он не встретился и не поговорил с самим «героем» будущего фельетона — доктором Сосновым. Однако он успокоил себя тем, что фактов у него достаточно, с положением дел в больнице он ознакомился на месте, беседовал с людьми. Совесть его чиста. К тому же он живо представил себе доктора Соснова — хмурого, брюзгливого, вечно чем-то и кем-то недовольного. Собеседник не из приятных… Косте, по причине завидного здоровья, до сих пор не приходилось бывать на приеме у врачей, кроме как на школьных медосмотрах, тем более он не имел случая близко узнать хирурга Соснова. Изредка случалось видеть старого врача на улицах Атабаева, — тот неторопливой, грузной походкой шествовал со своей неизменной палкой, даже со стороны заметно, какой он неприступный, важный, признающий одного себя. Глыба каменная! Уж наверняка с таким несладко приходится, давит вокруг себя все живое, не смей слова поперек сказать!

Поразмыслив таким образом, Костя окончательно утвердился в своей правоте и, приближаясь к редакции, принялся лихорадочно придумывать заголовок к фельетону. Любой читатель в первую очередь галопом пробегает по заголовкам статей: «Так, это неинтересно… здесь скука… эту статейку можно посмотреть после… дальше, дальше… ага, стоп! Фельетон. Так, так, это мы прочитаем сейчас же, не откладывая газету. Ну, ну, кого они там?»

Примерно так рассуждает атабаевский подписчик, получив свежий номер районной газеты.

Костя мысленно представлял их на газетной полосе, старался увидеть свой фельетон глазами читателя. Гениальный заголовок носился в воздухе, но упрямо не давался в руки. «Они позорят честь белого халата»? Не то. Где-то уже было. «Микробы бюрократизма»? Скучновато. И незримо. Ага, вот еще: «Больница, которую надо лечить!» Пожалуй, здорово. Интригующе, читатель живо клюнет. Уж мимо такого заголовка равнодушно не пройдешь, дорогой подписчик «Светлого пути». Шлагбаум: остановись, прочти! А под фельетоном знакомая подпись: К. Бигринский. Ух, и молодчага же этот К. Бигринский, здорово прочистил медиков! Молодец, ей-богу, молодец, у парня голова что надо! Того и гляди, возьмут его в центральную прессу. Ого-го, в Атабаеве люди тоже не лыком шиты и не лаптем щи хлебают!..

В самом радужном настроении Краев зашел в редакцию, прямиком направился в кабинет редактора. Завидев молодого литсотрудника, Пис оживился, отодвинул от себя потрепанную папку, в которой хранились «входящие» селькоровские письма.

— Ну, докладывай. Не подтвердилась анонимка?

— Как раз наоборот! — торжествующе начал докладывать Краев. — Лично проверил, факты все правильные. Беседовал с врачами, гм… с больными, и все в один голос: главный врач зазнался, давит даже мало-мальскую критику в свой адрес. Неблагополучно в больнице, Павел Иваныч. Можно сказать, процветает культ личности…

— Насчет культа… это самое… поостерегись. Злоупотреблять терминами не советую.

— Да оно так и есть: большой культ маленькой личности! Соснов так и сыплет направо-налево выговорами. Там все говорят: обюрократился он, никого не признает, лечебная работа запущена, окружил себя подхалимами. Я же беседовал, врать не стану…

Редактор с сомнением посмотрел на литсотрудника и неопределенно хмыкнул. За все годы, которые он прожил в Атабаеве, ему не доводилось слышать о Соснове ничего плохого. Впрочем, кто его знает, главный врач больницы на людях показывается редко, ровно медведь в берлоге, живет в своем лесу. Больные, побывавшие у него, слышно, довольны им, похваливают, но им, больным, вера тоже половинная: редко который из них станет ругать лечащего врача. Разве что самый отчаянный, вконец потерявший надежду на здоровье. А остальные думают, дескать, сегодня скажешь о врачах недоброе слово, а завтра, глянь, прицепилась к тебе хворь, волей-неволей пойдешь к тем же врачам. Остерегаются… Врачей тут немного, не то что в городе. Там, если один не вылечил, можно постучаться к другому, третьему. А в Атабаеве все равно попадешь к одному и тому же…

Но тут раздумья редактора внезапно обожгла острая, как искра короткого замыкания, тревожная мысль: «Напечатаем материал, а если не подтвердится? Скандал в масштабе всего района, а может, даже шире! За все в ответе редактор. Ох, уж эта редакторская работа, не доведись ее знать кому другому…»

Пожалев самого себя, редактор Пис шумно вздохнул и без особого желания поднял с рогулин трубку телефона.

— Алло, станция? Девушка, соедините меня с кабинетом председателя исполкома. Да, да, райисполкома, с товарищем Урванцевым… Алло, Николай Васильевич? Здравствуйте, из редакции Соколов вас беспокоит… Тут у нас критический материал имеется, нашу районную больницу чехвостят. Острый сигнал. Хотелось бы посоветоваться… Может быть, найдете время, познакомитесь с материалом? Я пошлю его к вам с человеком…

В трубке что-то булькнуло, затем послышался голос Урванцева.

— Да ты что, редактор, первый год з-замужем? Кто из нас выпускает газету, ты или я? Сигнал поступил, проверили? Значит, надо печатать! Ну и что, если критикуют врачей? Учти, р-редактор, в нашем обществе никто не имеет им-мунитета против здоровой критики! Вот, вот, пусть там даже врачи и а-кадемики, понял? Н-ну, вот… А наши медики, они что, святые? Да, кстати, ко мне тоже поступили отдельные сигналы… да, да, как раз о райбольнице. Рас-спустились они там… ослабили контроль. Так что действуй на свое усмотрение. Да, да, действуй. Ну, пока…

Урванцев положил трубку. Насчет отдельных сигналов он был прав: звонок редактора напомнил ему о мимолетном разговоре с женой. Как-то раз, вернувшись с работы домой, он застал жену в постели в слезах. Он уже был привычен к тому, что жена день-деньской жалуется и стонет от неведомых головных, грудных, поясных и еще бог весть каких болей. И то, что к приходу мужа она валяется на растрепанной, свалявшейся постели, — ему тоже было не внове. Но на этот раз, по-видимому, с Марией Васильевной приключилось нечто более серьезное: лицо ее совсем опухло от слез.

— Машунчик, что с тобой? — в тревоге бросился к жене. — Вызвать врача на дом?

Мария Васильевна, слабо махнула рукой. Прерываемая собственными всхлипываниями и горестными вздохами, она с трудом смогла рассказать мужу про обиду, которую ей нанесли. Из не слишком связного рассказа жены Урванцев понял, что к ней на квартиру был вызван врач, оказавшаяся молоденькой, малоопытной, но уже вполне сформировавшейся нахалкой, которая вместо помощи словесно оскорбила Марию Васильевну и ушла, непозволительно громко хлопнув дверью. Далее из слов жены выходило, что в больнице для врачей никто не указ, они слишком возомнили о себе, есть там единственный стоющий врач — это Георгий Ильич Световидов.

— Ну, ну, Машунчик, хватит, прошу тебя, сама прекрасно понимаешь, что тебе волноваться нельзя. Противопоказано… А я завтра же организую комиссию по проверке работы больницы. Виновные будут наказаны… — успокоил Урванцев жену.

Но в текучке и сутолоке неотложных дел больница все больше отодвигалась на задний план. А тут вскоре наступила горячая уборочная пора, Атабаевский район попал в прорыв по хлебосдаче, районное начальство было вызвано на бюро обкома, где с них была снята изрядная толща стружки, кое-кто, в том числе и Урванцев, схлопотали по выговору с занесением, тогда больница и вовсе выпала с поля зрения председателя исполкома. И вот звонок редактора восстановил в его очень занятом мозгу нужные рефлекторные связи, и больница снова всплыла из таинственных лабиринтов на самую поверхность. Вот, вот, пусть-ка там газетчики займутся этой больницей. Стоит она как-то на отшибе от райцентра, возможно, там и в самом деле творится черт знает что такое. Статья в газете заставит их подтянуться. От здоровой критики никто пока в Атабаеве не умирал. Ходит же он сам с выговором, и ничего — работает. Выпадет свободный денек — лично и непосредственно поинтересуется делами районных эскулапов. Не доходят руки до всего — сплошь дела, дела…

После разговора с Урванцевым редактор Пис с нелегким сердцем дал Косте указание:

— Ну что ж, наше дело такое… — выполнять. Надо реагировать на сигнал. Давай, Краев, делай материал. Насчет места не беспокойся — разгонись строк на сто пятьдесят-двести.

Когда Костя Краев выходил от редактора, в груди у него тоненько позванивали голубые небесные колокольчики. Шутка сказать, двести строк! За все время работы в редакции ему еще ни разу не выпадала удача выступить с такой большой статьей. Ну что ж, дорогие подписчики, вы будете довольны: К. Бигринский постарается не ударить лицом в грязь, в редакции «Светлого пути» есть настоящие, знающие толк в деле литсотрудники!

17.

В канун Октябрьских праздников за одну ночь схватило землю морозом, да не как-нибудь, шутя, а напрочно, вершка на три за один прием. Словно излив всю мокреть и освободившись от непомерной тяжести, тучи взмыли ввысь, появились в них просветы, сквозь которые редким гостем проглядывало остепенившееся, к осени посуровевшее солнце. Небойкий ветер исподволь срывал с тополей и рябин последние, самые цепкие листья. Скотину теперь держали в хлеву, по утрам медный пастуший рожок уж не заставлял атабаевских хозяек второпях выскакивать во двор и впопыхах гнать коровенку вслед за уходящим стадом. В огородах пусто и неуютно, там и сям земля щетинится тупыми пиками подсолнуховых будыльников. На гранях высокими кострами стоят молодые клены вперемежку с рябиной. А земля все еще тужится оттаять сковавшую ее жесткую броню, дышит изнутри остатками летнего тепла, от ее дыхания по утрам вся пожухлая, омертвелая растительность в белых иглах инея. Пустынно и в саду, весь он просматривается из конца в конец. Синицы, негромко пересвистываясь меж собой, облетают каждое деревцо в надежде перехватить припозднившуюся бабочку, мурашку или, на худой конец, поклевать случайно уцелевшее от хозяйского глаза промерзшее яблоко. Лесная пташка одна по одной потянулась ближе к человечьему жилью: худо-бедно, а до весны тут, глянь, протянуть можно.

Тишина в Атабаеве, особенно по утрам. Скрип калитки разносится в морозном, прозрачном воздухе из конца в конец села. Однако тишина эта ненадолго. Уже к восьми часам к двухэтажной школе говорливыми стайками сбегается детвора; ближе к девяти по деревянным тротуарам солидно громыхают мужские ботинки, сапоги, отстукивают торопливую морзянку женские каблучки: атабаевцы спешат на службу. Громыхая по мерзлым кочкам грязи, проскочил грузовик, а вот кто-то на своем «ИЖе» без глушителя озорной автоматной очередью вспугнул остатки утренней дремоты.

По центральной улице Атабаева веско и значительно отмеривает шаги председатель райисполкома Николай Васильевич Урванцев. Короткий, энергичный кивок встречному — и дальше, дальше. Думы, думы за весь, за целый район. С планом хлебопродажи справились, с трудом, правда… Рожь нынче не из лучших, подвела матушка, с поправкой на коэффициент расплатились бобовыми, в основном — за счет гороха. Во вчерашней сводке район уверенно идет в третьей пятерке. Следовательно, областного начальства пока не ждать. С картофелем порядок, убрали до морозов. Сильно действует на нервы другое: солома из-под комбайнов до сих пор лежит в поле. Разумеется, не вся, тем не менее… Нечетко организована продажа шерсти индивидуальным сектором. Следует немедля созвать председателей колхозов, так сказать, перешерстить, озадачить на безусловное выполнение плана. Придется самому провернуть вопрос: первый секретарь отгуливает в Крыму очередной свой отпуск (кстати, со скрипом разрешили за все последние три года), второй секретарь из молодых, прислан сюда недавно, опыта работы в глубинке пока не имеет. Выходит, весь эпицентр ответственности на ближайшее время ложится на него, председателя райисполкома.

Торопится, пробирается «прямушкой» по узенькому проулочку редактор газеты «Светлый путь» Пис. Понятно, его также с утра одолевают свои тревоги, заботы. Семья у редактора многочисленная: сам да жена, да шестеро ребятишек, да примкнувшая с самого начала теща. Благо, по случаю подвернулся обширнейший раздвижной стол, а то хоть в две смены обедай с таким «колхозом»… Дома Пис чувствует себя очень и очень неуютно, на работе тоже самое. Словом, и тут и там — не сахар. Вот, к примеру, надо готовить праздничный номер газеты. А кто в ответе, как не редактор? Выступления передовиков производства, воспоминания ветеранов труда, то да сё. И клише чтоб были на уровне. И чтоб в праздничный номер не просочилась критика. Не следует омрачать настроение читателей критикой отдельных недостатков на фоне общих достижений. С этой точки зрения краевский материал о больнице подождет. В запас его. Охо-хо, в заботах, что в тенетах…