Начало года

Подруга Фаины Тома давно в школе, ведет урок в своем классе. Перед ней за партами сидят тридцать два ученика, с напряженным выжиданием смотрят на учительницу: сегодня сочинение по русскому, интересно, какую тему задаст Тамара Васильевна? В классе холодновато, завхоз почему-то до сих пор не распорядился заклеить щели в окнах. Технички стараются, топят печи, а все тепло — на улицу. Все Атабаево не натопишь…

— Запишите, ребята, тему для сочинения: «Каким я представляю наше Атабаево через 10 лет». Записали? Ну вот, хорошо, приступайте к работе, не мешайте друг другу.

Тридцать две ручки дружно, все враз клюнули в чернильницы, тридцать две головы склонились над тетрадками, перед тридцатью двумя парами глаз предстало родное село Атабаево. Каким оно будет через десять лет? О-о, спору нет, Атабаево тогда будет выглядеть совсем иначе. К тому времени в их родном селе будет… Радио? Этим атабаевцев не удивишь, радио давно во всех домах. Впрочем, многие атабаевцы предпочитают радиоприемники — по крайней мере, не зависишь от радиоузла, где сидит молоденький техник и вечерами иногда выключает всю сеть на самом интересном месте: личные дела у него, видите ли. А как насчет электричества? Сейчас райцентровская электростанция (списанный танковый мотор крутит генератор) работает только до двенадцати ночи, и тоже не каждый день аккуратно, потому у всех атабаевцев в домах и даже в райкоме прозапас держат керосиновые десятилинейки и «молнии». Но эти лампы тоже доживают последние дни, потому что со стороны Камы, от большой ГЭС, уже тянут высоковольтные столбы на железобетонных ножках, и вскорости в Атабаеве будет, как сказали, «государственный свет». А телевизоры? Некоторые в Атабаеве уже у себя смотрят передачи, понаставили на крышах диковинные антенны, всяк на свой лад. Антенны эти наловчился варить из медных трубок слесарь из «Райсельхозтехники». Материал, конечно, не свой, давальческий, слесарь берет по-честному: за конструкцию и сварку. Однако остальные атабаевцы с телевизорами не спешат: во-первых, свет не постоянный, капризный, никакие антенны не выручают, и атабаевцы терпеливо выжидают, когда придет этот самый «государственный свет». А во-вторых, обладателей телевизоров вряд ли можно назвать счастливчиками, потому что по вечерам «на телевизор» к ним полным-полно набивается соседей, родни, а то и вовсе малознакомых людей. Первыми приходят старушки пенсионерки, занимают лучшие места на диване, по-хозяйски рассаживаются на стульях, придвигаются к самому экрану, так что хозяевам приходится стоять где-то в самых дверях. По первости старухи охали и ахали, никак не могли взять в толк, как это кино можно передавать по проводам, но мало-помалу успокоились, решив, что все дело — в спутниках… Хозяевам, случается, давно хочется отдохнуть, они беспокойно покашливают, начинают перешептываться за перегородкой, но старухи на это ноль внимания, цокают языками, толкают друг дружку в бока: «Гли-ко, гли-ко, ногами как выделывает! А тот тощий — чисто как бес кружится!..» Сидят старухи долго и нудно. Нынче телевизорами в Атабаеве вряд ли кого удивишь, это точно. А как насчет кино? Тоже давным-давно не в диковинку. Крутят кинофильмы по два раза на дню. А если картина дает хороший сбор, то запускают и в третий раз.

И все-таки каким же оно будет, село Атабаево, через каких-нибудь десяток лет? Надо же было Тамаре Васильевне додуматься задать такую тему для сочинения! Интересно, что она думает об этом сама?

Тридцать две ребячьи руки, одни уверенно и весело, другие не совсем смело рисуют родное село недалекой мечты: «Улицы во всем Атабаеве будут залиты асфальтом, как в большом городе, а то сейчас очень грязно, особенно в дождь… Дома все будут каменные и обязательно со многими этажами… Много-много садов, как на юге… Школа у нас уже старенькая, а вскоре в Атабаеве будет открыта новая большая школа, в классах будет просторно и всегда тепло. Нет, одной не хватит, надо строить сразу две школы!.. Дворец пионеров и взаправдашний стадион… Завод, чтобы выпускать конфеты, ботинки и другие товары…»

Перед взорами тридцати двух мальчишек и девчонок поднимается, растет ввысь и вширь, шумит садами, дымит трубами новое, невиданное, и все равно такое близкое и достижимое Атабаево. Черноголовый, шустрый мальчонка за последней партой, пересаженный туда учительницей за излишнюю бойкость и неуживчивость с соседями, после долгих и беспокойных размышлений решительно вывел на истерзанной страничке: «К тому времени поблизости от Атабаева начнется строительство космического аэродрома, так как с теперешнего могут взлетать только двукрылые пассажирские самолеты, да и то в хорошую погоду…»

Шумит, бурлит, растет в ребячьем воображении новое, удивительно красивое и веселое Атабаево, а в это время Тамара Васильевна, по привычке неслышно ступая, молча обходит ряды парт, заглядывая из-за плеч ребят в тетрадки. Голова у нее тоже занята думами, заботами, только у нее свои, учительские. Сегодня, например, после уроков надо собрать хоровой кружок, провести перед праздниками последнюю, генеральную репетицию: после торжественного заседания в районном клубе школа даст большой концерт. Затем нужно подготовить лекцию для родителей… Говорят, привезли новый фильм, в газетах хвалили, надо выкроить время… Не забыть забежать в мастерскую промартели — давно отнесла материал на пальто, обещали сшить к праздникам… И еще дело, тоже немаловажное — зайти к родителям того вертоголового Славки, что сидит за последней партой. Почему-то стал хуже учиться, невнимателен, задирист. Может, дома у них какие-то нелады? Ой, надо же, сколько навалилось дел всяких!..

Хирург Атабаевской больницы Георгий Ильич Световидов мог похвалиться перед самим собой своей аккуратностью: каждое утро ровно без десяти минут в девять он выходил из своей квартиры. До больницы рукой подать, привычным шагом ровно пять минут. На крыльце Георгий Ильич, как всегда, закуривает папиросу, придирчиво оглядывает и без того тщательно начищенные ботинки. Взял за правило вычитанное где-то: «Вам простят слегка помятый костюм, но нечищенные ботинки — не дай бог!» Не каждому дано понять это. Георгий Ильич был уверен, что ему-то, во всяком случае, дано.

В большой двухкомнатной квартире Световидов жил вдвоем с теткой, старшей сестрой своей умершей матери. Еще девчонкой тетку Мавру сильно обидела судьба: на молотьбе из-под барабана молотилки пулей вылетела горошина и угодила в правый глаз Мавры. Водили ее по знахаркам-шептуньям, водили и по фельдшерам, но то ли поздно хватились, то ли бабки-знахарки окончательно попортили глаз, но Мавра осталась кривой на всю жизнь, через это не смогла сыскать себе жениха, отвековала бобылкой. Пожив некоторое время в Атабаеве, Георгий Ильич вспомнил о горемыке-тетке и позвал к себе: удачно решил проблему насчет кухни, стирки, уборки. Персонал же больницы, да и многие атабаевцы увидели в этом другое: новый врач хоть и молодой, а сердобольный, пригрел на старости лет бесприютную тетушку. Злосчастная жизнь сделала тетушку пугливой, бессловесной, испуганной мышкой жалась она в кухоньке, никогда не заговаривала первой. Было не понять, то ли по характеру своему, то ли сильно стеснялась своего ученого племянника. Георгия Ильича она обстирывала сверх всякой меры старательно и тщательно, а о ботинках и говорить нечего: можно было подумать, что в своем рвении она облизывает их языком… Что же касается варки и стирки, то тут старая Мавра изо дня в день готовила одно и то же, сызмальства привычное: суп с картошкой, каша, горошница и снова суп… Ничего другого она не знала, да и не от кого было перенять кухарское мастерство. И всякий раз, усаживаясь за стол, Георгий Ильич недовольно морщился: порядком надоела однообразность тетушкиной стряпни. Мирился до поры, да и выхода другого не видел: кому охота на дню по три раза тащиться в столовую, да в такую даль, а там очередь, от проезжих шоферов воняет бензином…

Временами, глядя на безрадостное меню тетки Мавры, Георгий Ильич ловил себя на мысли о супружестве. Однако трезво порассудив, он решительно откладывал эту мысль на неопределенное будущее. Рассуждения его развивались примерно следующим образом: и возраст, и неустроенность личной жизни настоятельно толкают на обзаведение своей семьей. Но пугало и удерживало все то, что неизбежно связано с семейной жизнью: ребенок, грязные пеленки, ответственность за близких, вынужденный отказ от какой-то части давних привычек и так далее. Но самой главной и основной причиной против скорой женитьбы служило то, что Георгий Ильич считал нужным прежде всего прочно и надежно устроиться в жизни. Настоящее же покамест никоим образом не устраивало его: положение второго хирурга вынуждало подчиняться, подчас кривить душой и делать то, чего он ни за что не делал бы, доведись ему в тот момент быть главным врачом. И вообще в этом мире, по глубокому убеждению Георгия Ильича, необходимо рассчитывать лишь на собственные силы, стараться устроиться как можно прочнее. Как говорят, судьба человека висит на его шее. Укуси соседа, пока он спит, иначе проснется и укусит тебя. Грубо? Зато верно. Что же касается лозунгов вроде того, что «человек человеку — друг, товарищ и брат», то это, по мнению Световидова, рекламируется лишь для широкой публики. Звучит красиво, благородно, гуманно. Главное в этом мире — расчистить себе место под солнцем. Хорошее место никто не поднесет на золотом блюдечке с голубой каймой. Надо рассчитывать лишь на собственные силы. Всякий умен, но только кто раньше, а кто позже. Георгий Ильич не хотел быть в числе запоздавших. Судя по тому, как складывалась обстановка в больнице, задуманная и обдуманная им комбинация близилась к желаемой развязке. Рокировка, затем ход конем… Вот тогда можно будет всерьез и основательно подумать о семейном устройстве. За человека с весом и прочным служебным положением ухватится любая девушка или женщина. Фаина? М-м, она, пожалуй, не совсем подходит для него. Вернее, далеко не подходит. Мезальянс, то бишь неравный брак. Она, как бы точнее выразиться… чересчур простовата, наивна, верит всему и всем. Слишком открытая, до смешного доверчивая. Действительность сурова, порой безжалостна, в такой борьбе неуместно играть с открытыми картами. Есть печальная необходимость всегда иметь прозапас при себе несколько масок, то есть уметь делать при плохой игре хорошую мину, и наоборот. Иначе тебя ждет жестокий проигрыш. Это ясно, как дважды два. У Фаины нет таких способностей, она однозначна, то бишь у нее нет запасных масок. Нелегко придется ей, бедняжке, в этой суровой жизни. Она вся выкладывается на работе, словно один человек может что-либо изменить. Смешно. Умный писатель Хемингуэй неспроста заметил, что человек один ни черта не может… Предположим на минуту, что он, Георгий Ильич, женится на Фаине. Разумеется, она будет любить его, будет беззаветно ему предана, как жена Одиссея, будет послушна и станет ловить каждое его слово. Все это так. Но Фаина так наивна (смешно, даже в рифму подумалось), санта симплицитас, то бишь святая простота. С ней ему будет скучно. Спору нет, свое врачебное дело она знает довольно основательно, она добросовестна на работе, однако Георгию Ильичу нужен не врач, а жена, хозяйка и подруга, умеющая понять его с полуслова. Фаина же создана не для него. Слишком очевиден разрыв в их развитии, если не бояться этого слова — в их интеллекте. Да, как ни жаль, вариант с Фаиной отпадает. Между прочим, их взаимоотношения зашли нежелательно далеко, пора закруглять это дело, как говорят летчики, лечь в глубокий вираж и уйти своим курсом. Девочка в самом деле уверовала в любовь с его стороны и, кажется, возлагает на него надежды. Пора бы ей самой догадаться, что хватит, поиграли в любовь, и ладно. Нельзя же, в самом деле, впрячь в одну упряжку коня и трепетную лань. Теперь ей и самой время подыскать себе подходящего человека, подумать о замужестве. Она уже не самой первой молодости, и благо, через Георгия Ильича вкусила от любви… Следует как-то помягче, без нажима, но в то же время бескомпромиссно дать ей понять, что игра слишком затянулась и перестала быть интересной. Во всяком случае, одна из сторон устала и уходит с поля, глубоко извиняясь перед другой. Хм, до каких лет можно оставаться столь наивной? М-да, дела, дела…

Акушерка Екатерина Алексеевна с раннего утра, не дожидаясь девяти часов, прибегает в свое родильное отделение, можно подумать, что она вовсе не уходит отсюда к себе домой. В отличие от других, в родильное отделение люди приходили в тревожно-счастливом ожидании и уносили отсюда живой, трепетный комочек счастья, бережно спеленав его от дурной погоды и дурного глаза. Екатерине Алексеевне иной раз начинало вериться, что это она сама раздает людям счастье, и от этого сама становилась радостной и счастливой. Отделение никогда не пустовало, напротив, в любую, даже самую лютую непогоду к его дверям протоптана дорожка. Роженицы тихо и мирно лежат по палатам, целиком погруженные в свое, материнское. С ними проще, заранее известно, что да как. Зато с отцами чистая морока! С ними хлопот больше. Прогонишь от дверей — они толпятся под окнами, кажется, готовы проскочить в форточку. Одно свое знают, и женам знаками всякими надоедают: мол, подойди к окну, дай хоть краем глаза посмотреть на маленького. Дескать, не терпится узнать, в кого он? Известно, при живом отце не в прохожего молодца! И тащат, тащат без конца сумки, кошельки, сетки с продуктами, будто в «родилке» ихних жен голодом морят! Ох, мужики, мужики, на первых-то порах вы больно ласковы, дорожки под окнами протаптываете, а как пройдет первая радость да заплачет ночью под боком ребеночек — и куда девалась ваша ласковость!.. Продукты носят — еще куда ни шло, роженицам в охотку хочется то кисленького, то сладенького. Екатерина Алексеевна разрешает сестрам принимать баночки с вареньем, разные фруктовые соки и прочее, что позволительно. А другой норовит незаметно, воровски просунуть скляночку с вином, да не какой-нибудь кагор или, скажем, вишневой наливки, а самую что ни на есть проклятущую водку. С такими у Екатерины Алексеевны разговоры недолгие: «Бесстыжее твое лицо, еще чего надумал! Мать выпьет, а похмелье ребенку? Хочешь без наследника остаться? Уходи, сию минуту уйди, с глаз моих долой, в другой раз замечу — до крылечка не допущу! Постыдился бы!» Сама Екатерина Алексеевна по фигуре легонькая, сухая, а перед ней робеют мужики, которым впору трактор «Беларусь» за прицепной крюк остановить на ходу. Причина тому, пожалуй, одна единственная: в Атабаеве, да и во всем районе, если не все подряд, то уж каждый третий прошел через ее маленькие, теплые руки. Теперь, вишь, сами стали отцами и матерями, и все равно к ней, как к матери. Старые старятся, молодые растут. Своя мать когда-то рассказывала Кате, что она разродилась ею в поле, под суслоном ржи. Восьмерых родила, двое выжили… А нынче такое в редкость, уж на что родится хиленький или болезненный — все равно входит в жизнь, не дают мальцу погибнуть. Семимесячников-«искусственников» и то выхаживают, после ни за что не скажешь, что задолго до срока на белый свет поспешил… Подсчитать бы, сколько ребятни прошло через руки Екатерины Алексеевны за сорок лет работы в родильном! Должно быть, на целый город народу наберется. Давно зовут ее к себе свои взрослые дети, мол, отдохни от работы, поживи у нас в свое удовольствие, а она из года в год тянет и тянет со своим решением. Привыкла тут к людям, к работе, и домик свой бросать жалко, — хоть и покупателя на него навряд ли найдешь: домишко скособочился, одних лет, пожалуй, с хозяйкой, начнешь перекатывать — живого бревна не выберешь, одна сухая труха. И все-таки стоит в одном ряду с другими, и номер свой имеет, и два огромных тополя перед ним, все честь по чести. Екатерина Алексеевна могла бы оставаться в своем отделении еще неопределенно долго, на здоровье пока не обижалась, да только с глазами год от году хуже и хуже. Хорошо бы, если кто-нибудь из Атабаева вскорости поехал в Москву или другой какой большой город, где можно достать любые стекла к очкам. Давно выписала рецепт, бумажка вся вытерлась в кармашке халата. Ночи теперь осенние, темнеет рано, и работать без очков старой акушерке все труднее, можно и лекарства перепутать, дать не те таблеточки, сослепу долго ли до греха!

Главный врач Атабаевской больницы Алексей Петрович Соснов тоже очень рано является на работу. С вечера он долго ворочается в постели, томясь от гнетущего бодрствования, наконец, забывается на недолгие часы, а пробуждается с уже готовой мучительной мыслью, что проснулся слишком рано, на дворе еще ночь, в окнах даже не брезжит. Рядом на своей койке тихо лежит Поленька. Алексей Петрович догадывается, что она тоже не спит, только делает вид. В доме тихо, часы на комоде с негромким звоном отщелкивают свое: «Тик-так, все-так, и-так, тик-так…»

— Поленька, ты спишь? — свистящим шепотом спрашивает Соснов.

— Нет, Алеша, выспалась я…

— Легла позже меня, а выспалась раньше? Хитрая ты. Спала бы себе, делать-то нечего. И рано еще, даже не светает.

— Лежать хуже, тело устает. Подымусь лучше. Печку железную затоплю, за ночь-то выстудило тепло… Сегодня, Алеша, надевай шерстяные носки. Долго ли простыть, не лето, чай…

— Где я могу простудиться, скажи на милость? Если хочешь знать, я из корпуса шагу никуда…

— Мало ли как. Вдруг на вызов или к начальству…

— Смешная ты, Поленька. Одно дело на вызов, а начальству, как ты говоришь, не до больных. Ему со здоровыми дел хватает.

Поленька до смешного боится, как бы Алексей Петрович не простудился и не слег. Случись такое несчастье, она на белом свете останется одна, совсем одна… И потому она ревниво следит, чтобы Алексей Петрович всегда был тепло одет. От квартиры до корпуса шагов триста, никак не больше, но Полина Ивановна заставляет мужа намотать на шею легкий, очень теплый шарф из козьего пуха, при этом уговаривает Алексея Петровича, будто маленького:

— Ты подумай, как же без шарфа, Алеша? Пойдешь по морозу, а шея совсем голая. Не до форсу нам теперь, а тепло костей не ломит…

По пути в хирургический корпус Алексей Петрович шумно прокашливается и между тем с бесконечной благодарностью думает о жене: «Хороший ты человек у меня, Поленька. Видно, в счастливый час повстречалась ты мне. А перетерпела через меня сколько… Вот и теперь заботишься обо мне одном, сама же о себе и не подумаешь. Ты всю себя отдала и пожертвовала ради меня, моего спокойствия, а я вот этого сделать для тебя не смог: у меня больные, ты ведь это прекрасно понимаешь. Не обижайся на меня, Поленька…»

Проходя по больничному двору, Алексей Петрович примечает разные неполадки в хозяйстве. К примеру, вокруг коновязей разбросаны клочки соломы, сена. Приезжают из деревень, кормят здесь лошадей, а убрать за собой не догадаются. Что же они, думают, в больнице специальный штат для этого имеется? Если хотите знать, голубчики, у нас и без того штатное расписание сильно урезали, можно сказать, несколько пальцев на руке ампутировали. Сократили технический персонал, а это как прикажете понять — мыть полы и убираться во дворе врачам, так, что ли? Чепуха. Тем не менее двор надо привести в порядок, не иначе как сегодня же вечером придется объявить общий субботник выйти всем без исключения, кроме дежурных, разумеется. На носу праздник, больница не должна выглядеть хуже других. Да, не забыть сказать на кухне, чтоб к празднику больным сготовили что-нибудь вкусное. И еще — наказать завхозу, чтобы на главном корпусе вывесил красный флаг. Странное дело, даже об этом должен думать главный врач. У него и без того хватает хлопот. Сегодня предстоит пройти по всем корпусам, выписать домой всех, кого можно. Кому скажите, пожалуйста, охота провести праздник в больнице?

Алексей Петрович недовольно нахмурился, зябко поднял плечи. Вспомнил неприятный сон, приснившийся не далее как вчерашней ночью. Снилось Алексею Петровичу, будто зимней вьюжной ночью он один шагает по полю, спешит на срочный вызов. Вдруг в темноте, в метельной заварухе, зажглись неясные зеленоватые огоньки. Один, другой третий, пятый… Огоньки приближались, кольцом обхватывая человека, петля сужалась, готовая замкнуться. Волки!.. Соснов пытался закричать, звать на помощь, но голос у него внезапно пропал, вместо крика получался исполненный отчаяния немой вопль. В то же время мысль работала отчетливо: «Откуда волки? Говорили, что в округе последний волчий выводок уничтожили еще лет пять тому назад. Пришлые? В войну, рассказывали, здесь появились какие-то странные, гривастые волки, и были они бесстрашны и беспощадны, были случаи нападения на людей. Эти пришельцы — из тех? Тогда конец…» Но вот темные тени уже почти вплотную подобрались к человеку, один из волков ближе всех подался к Соснову и, оскалив кроваво-красную пасть с готовыми рвать теплое мясо острыми клыками, вдруг зарычал злобным человеческим голосом: «Хо-хо-хо, Соснов, вот ты и попался! Ты думал, в твоей Атабаевской округе наш брат перевелся окончательно? Шалишь, нас не так-то просто вывести под корень! Наш брат — волк живуч, у-у-у, как живуч, слышишь, несчастный докторишка! При свете дня мы живем, ходим среди вас, людей, в человечьем обличье, а ночью — слышишь, ночью, когда вы засыпаете, — мы превращаемся в самих себя. Не веришь. Соснов? Тогда смотри, да не отворачивайся!» Соснов смотрит и не верит своим глазам: вместо оскаленной волчьей пасти теперь перед ним человек, вернее голова его, посаженная на звериное туловище. Алексей Петрович хочет сделать шаг, чтобы ударить эту бестию кулаком между глаз, но тело его непослушно, словно налито многопудовым свинцом. Сквозь завывания вьюги снова послышался хриплый, с горловым клекотом голос того: «Рано успокоился, Соснов, нас не так-то просто изничтожить, ты слышишь?! Мы еще долго будем жить. Однажды ты сумел уйти, спастись от меня, помнишь, Соснов? А теперь, шалишь, не уйдешь! Ты теперь стар и немощен, Соснов, ты станешь нашей законной добычей!» Вся стая неистово завыла, залязгала зубами, в нетерпении ожидая сигнала вожака. Лицо человека снова в одно мгновение превратилось в хищную звериную морду, вожак стаи присел, изготовившись к прыжку и не сводя от Соснова немигающих глаз. Соснов неимоверным усилием скинул с себя тягостное оцепенение, взмахнул правой рукой, в которой он держал ящичек с хирургическим инструментарием и… проснулся от ощущения на плече чьей-то руки. Рядом с ним стояла Поленька, мягко тормошила, стараясь не напугать:

— Алеша, тебе приснился нехороший сон? Ты так стонал и ворочался… Извини, Алеша, разбудила я тебя. Ты ложись на правый бок, чтобы на сердце не давило. Вот так…

Соснов не сразу пришел в себя после странного, кошмарного сна, лишь спустя минуту он виновато проговорил жене:

— Не бойся, Поленька, это я так… Должно быть, случайный спазм сосуда. Да, да, я повернусь на правый бок. А ты спи, спи…

Видя, что муж затих и дышит ровно, Полина Ивановна успокоилась и вскоре уснула. Соснов, однако, после этого долго не мог забыться сном, ощущая в груди, как раз в области сердца, какую-то небывалую, неведомую до сих пор тупую боль. Он лежал тихо, старался дышать, — для успокоения жены, — ровно и глубоко, а сам всем своим существом прислушивался к этой новой, странной и такой неприятной боли в сердце. Спустя четверть часа, а может больше, боль отступила.

…Проходя мимо изолятора, Соснов вспомнил о Матвееве и об этом своем странном сне. Алексей Петрович рассердился на себя за то, что напрасно жесток к человеку, который лежит за стенами небольшого бревенчатого дома. Мысль об этом человеке была ему неприятна, но он снова и снова старался убедить себя, что не должен дурно думать о старом, больном человеке. Да, с Матвеевым надо было что-то решить: все-таки здесь больница, а не пансионат для хроников. У него застарелая, запущенная киста желудка, кроме того, нехорошие рентгеноснимки легких. Туберкулез — Матвеев долго лечился от него — отступил, укрылся в кавернах, но ведь эта коварная дрянь может снова прорваться сквозь окружение здоровой ткани. Вот почему он, Соснов, опасался поместить Матвеева в общую палату. Оперировать его по поводу кисты представлялось весьма рискованным — организм слишком ослаблен, того и гляди, не выдержит. Полостная операция в таком возрасте — штука серьезная, может дать скверный оборот. И все-таки с Матвеевым надо как-то решить…

Раздумья главного врача прервал визгливый, режущий ухо скрип двери. Он остановился и недовольно посмотрел в ту сторону. На верхней ступеньке крыльца терапевтического отделения в белоснежном халате стояла врач Петрова.

— Доброе утро, Алексей Петрович! — в утреннем воздухе голос Фаины звонко разнесся по двору, эхом отдался в соснах. Соснов, то ли осуждая, то ли завидуя ее бодрости, слегка покивал головой.

— А-а, это вы, Фаина Ивановна… Почему явились так рано?

— Я, Алексей Петрович, ночь отдежурила.

— А-а, ну, ну… Новые не поступили? Ну что ж… Впрочем, погодите, Фаина Ивановна. Насколько мне помнится, в эту пятидневку вы уже один раз были ночной дежурной?

— Д-да, я по графику отдежурила, но… — Фаина замешалась и слегка покраснела. — Видите ли… меня попросила Лариса Михайловна. У нее… она вчера неважно себя чувствовала, с головой что-то…

Чувствуя, что Соснов не очень-то верит ей, Фаина замолчала. Она и в самом деле чуточку приврала: Преображенская попросила заменить ее на дежурстве, но не из-за болезни, просто у нее были какие-то личные дела. Фаина согласилась.

Соснов сделал вид, будто не заметил растерянности девушки, неожиданно заговорил о другом, и голос у него при этом стал совсем другим, он будто жаловался Фаине:

— Удалось отдохнуть? А у меня вот сон пропал, прямо беда. Устаю, ноги окончательно отказывают… В войну за одни только сутки разве столько оперировали? И хоть бы что. Теперь не то… Старею, а? Пока не поздно, на терапевта, что ли, переучиться? Или сразу: дескать, Алексей Петрович, отработал свое, и на том тебе спасибо, а теперь иди… отдыхай, огород сажай, пчелок разводи. А?

Старый врач метнул на Фаину вопрошающий взгляд. Спросил, будто шутя, а в глазах ожидание, неясная тревога. Можно подумать, ждет от девушки решения чего-то очень важного для него. А Фаина, стараясь попасть в тон, ответила нарочито весело:

— Ой, что это вы говорите, Алексей Петрович! Рано вам о пенсии думать, и пчелки вас подождут. И совсем вы не такие старые, а наоборот…

Алексей Петрович молча покивал головой, затем раздумчиво, глядя в сторону, как бы про себя сказал:

— Да, да… Вот и вы тоже: «Рано на пенсию, ваши годы не старые…» А может, мешаю я кому? А? Ну что ж, спасибо на добром слове. Я вам верю…

И тут Соснов пальцем поманил Фаину к себе, когда же она, все более удивляясь про себя, приблизилась к нему, старый доктор как-то даже просительно заговорил:

— В праздники вы очень будете заняты? Может быть, на часик заглянете к нам? У нас, знаете, никого не будет, может быть, придет Екатерина Алексеевна… Полина Ивановна обрадуется новому человеку. Так как же, Фаина Ивановна?

В воображении Фаины живо предстала картина: во всех атабаевских домах веселье, песни, шумные пляски, на площади перед клубом танцуют под радиолу, эхо разносит музыку над всем селом, повсюду вывешены кумачовые флаги, лозунги из красной материи, по улицам с шумом и гамом бродят молодые люди, взявшись под руки и заняв всю улицу от канавы до канавы. Праздник!.. А в квартире у Сосновых тихо и тоскливо, двое старых людей сидят за столом, пьют чай. Обо всем, о чем только можно, они давным-давно переговорили, теперь молча сидят, каждый со своими невеселыми мыслями. Чай давно остыл, самовар почти холодный. Даже сюда, сквозь плотно закрытые окна с двойными рамами, доносится музыка с площади. Но в доме стоит тишина, и двое старых людей за столом тоже молчат. На них со стены, из покрашенной деревянной рамки, смотрит третий, и тоже молчит. Сын, погибший на войне…

У Фаины даже сердце сжалось и комок подступил к горлу, когда она представила себе эту печальную картину в веселый праздничный день. Она торопливо и горячо пообещала Алексею Петровичу:

— Ну, конечно, Алексей Петрович, я приду к вам, обязательно приду! Так давно не видела милую Полину Ивановну…

— Спасибо. Я так и думал, что согласитесь. Вы славная девушка, Фаина Ивановна. Главное, у вас хорошее, доброе сердце… Идите, отдыхайте, я и так задержал вас. Меня тоже ждут свои дела, ждут больные.

Старый хирург кивнул на прощание и медленной походкой направился в сторону амбулатории. Провожая взглядом его сутулую фигуру с неизменной палкой, она с грустью вздохнула: «И в самом деле он уже старенький, ходить ему трудно… Только людям виду не кажет. Бодрится. Может, оттого бывает строг, что доброту свою не хочет показать. Не строгий он вовсе, а просто так, для порядка… Хорошо, что угадала попасть сюда, в Атабаевскую больницу. Кто знает, как бы еще устроилась в другом месте, а тут люди все хорошие. И Георгия встретила здесь… Ой, только почему-то в последние дни он так изменился, будто подменили его. Со стороны смотреть — приветлив, а на сердце что-то держит. Должно быть, все еще не может простить за ту злосчастную поездку в Тургай… Так мне и надо, сама виновата, заслужила! И вид у него стал такой задумчивый, к нему обращаются, а он словно не слышит. Если б знать, о чем он так… Если б он поделился со мной, я сказала бы ему: „Не печалься, не грусти, милый, вот увидишь, все будет хорошо“. Это твои слова, ты сам мне их так часто говорил, помнишь?»

Взволнованная своими мыслями, Фаина сделала несколько шагов, направляясь к калитке, и тут неожиданно ближние сосны как будто тронулись с места и пошли плавным хороводом, земля мягко поплыла из-под ног. Фаина успела схватиться руками за близкий куст акации, сухой шип вонзился ей в ладонь. Почувствовав боль, она пришла в себя. Сосны медленно встали по своим местам, земля под ногами перестала ходить зыбью.

«С чего это? Должно быть, переутомилась. Вчера целый день отработала, и еще ночь. И не ела почти, аппетита нет. Вот и результат». Но тут, разметав все ее догадки, ворвалась в мозг, заставила гулко забиться сердце другая мысль — жгучая, тревожная и ошеломляющая: «А что, если это от… Боже мой, сколько же прошло с того времени, как Георгий тогда, ночью… ко мне пришел? Господи, что же теперь будет со мной?»

18.

Два существа женского пола могут мирно сидеть за одним столиком, воркуя за чашкой чая на разные интересные темы. Но те же голубки удивительным образом преображаются в двух разъяренных гусынь, когда дело касается кухни. Двое мирных женщин перед топящейся печью — явление редчайшее. Дело в том, что та и другая в равной мере претендуют на главенствующую роль, обе ревностно следят за действиями друг дружки, каждая в отдельности уверена, что таинства кулинарного искусства известны одной ей, и только ей, а у соперницы все валится из рук, у соперницы перекипает и убегает суп, перегорают блинчики, пересыхают посаженные в печь булочки. Как раз об этом с глубочайшим негодованием думает, но по обратному адресу, и соперница. Да, мир тесен, но перед топящейся печью на кухне он сужается непомерно, здесь, на крохотном участке, кипят и бушуют страсти, то и дело вырываясь наружу протуберанцами коротких, но острых стычек.

Фаина с Томой еще накануне вечером условились, что они будут стряпать на праздник. В первую очередь, конечно, шанежки: без румяных, поджаристых шанежек с картофелем праздник не в праздник! Аккуратненькой горкой сложишь их в тарелку, поставишь посреди стола, и будто солнышко заглянет в дом!

— Значит, у нас будут шанежки, так? — загнула палец Фаина.

— Непременно! — Тома воинственно блеснула стеклами очков.

Ну, а шанежкам, как водится, соседом приходится пирог, очень желательно, чтобы он был рыбный. И как им повезло вчера, прямо уму непостижимо! Постучался к ним незнакомый мужчина: не нуждаетесь ли, говорит, в свежей рыбке? Снял тряпочку с корзинки, Фаина с Томой ахнули враз: вперемежку с серебристо-темными, красноперыми окунями лежали золотистые, толстогубые карпы. Прямо не верилось, что такое богатство само пришло к ним, словно по заказу! А незнакомый мужчина вытирает усы, посмеивается, мол, выбирайте, которые на вас смотрят. Выбрали пять штук самых лучших рыбин. Надо же, чтобы так повезло на самый праздник! На радостях Фаина откуда-то из потайных уголков своего платяного шкафа достала флакончик со спиртом (хранила на всякий непредвиденный, «пожарный» случай), развела наполовину водой, подала рыбаку в граненом стакане. Тот не заставил долго упрашивать себя, большими глотками вытянул обжигающую жидкость, знаками стал показывать на стол: дайте занюхать хлебца кусочек, да поскорее!..

Получая деньги за рыбу, усмехнулся:

— А вы, Фаина Ивановна, видать, не признали меня? Из Байгора я, в прошлом году целый месяц у вас на койке провалялся. Енцефалит был у меня. Камаев моя фамилия, Камаев Иван, может, помните?

Теперь Фаина вспомнила. Камаев заготавливал в лесу дрова на зиму, не заметил, как за воротник заполз клещ. На третий день под мышкой нащупал бугорок с горошину, позвал жену. Та прокаленной на огне спицей выковырнула разбухшее от крови брюшко клеща, а головка так и осталась в ранке. «До свадьбы дочери заживет!» — отшутился Иван, а через две недели его доставили в больницу, на человеке лица не было. Клещ оказался зараженным энцефалитом… Камаева положили в отдельную палату, Соснов поручил его Фаине. Сказать начистоту, Фаина порой переставала верить, что этот больной снова станет на ноги, — настолько он был тяжел. И все же Камаев выжил, можно сказать, воскрес из мертвых. Выписывался домой, а глаза на мокром месте: «Спасибо, Фаина Ивановна, не оставили детишек сиротами, пятеро их у меня, мал мала…» Усы вон отрастил, не узнала бы его Фаина, не признайся сам. Как-никак, целый год минул.

— На базаре с руками вырвали бы, а дай, думаю, схожу к доктору, ноги не износятся, авось заинтересуются. Рыбка, в особенности на праздник, она не лишняя, можно сказать, первейшее украшение застолья… Чего же вы мало выбрали, берите больше! Чай, двое вас, и гости придут…

— Спасибо, Камаев, нам достаточно. А остальную рыбу отнеси нашему главному врачу, тоже обрадуешь. Знаешь, где его квартира?

— Знаю, как же не знать? Соснова кто не знает, у нас в Байгоре сколько раз бывал. Схожу, схожу к Алексею Петровичу, порадую рыбкой, как же… Спасибо за угощеньице, бывайте здоровы!

Так «без труда вынули рыбку из пруда», чему Фаина была очень рада и втайне гордилась перед Томкой: вспомнил-таки человек, целый год прошел, а вспомнил!

— Значит, рыбный пирог будет? — загнула Фаина второй палец.

— Непременно! — решительно кивнула головой Томка.

Фаина продолжала считать и загибать пальцы: еще у них будет салат из помидоров, суп с курицей, отварная картошка с солеными рыжиками. Грибов у них нынче заготовлено пропасть, их уродилось столько, что хоть лопатой греби. Ого, Томка, будем выглядеть не хуже людей, даром что нас — ты да я, да мы с тобой! В запасе имеется и вино: в праздник люди заходят запросто — на то и праздники! Может, из больницы кто зайдет. Придет Георгий? Да, наверное. Фаине он пообещался. Он должен, обязательно должен прийти, как же без него праздник!

Дрова в печку уложили с вечера, чтоб хорошенько подсохли — на сырых небось шанежек не поешь. Дров им нынче завезли — прямо хоть завались: из больницы Фаине целую машину, и Томе такую же — из школы. Недели две по вечерам шоркали поперечной пилой, распилили толстенные двухметровые чурки. Томка охала, хваталась за поясницу, а когда все-таки распилили всю эту гору, расхрабрилась и первая предложила: «Будем колоть сами! Что мы, неженки какие, чтоб со стороны нанимать?» Соседские женщины судачили: денег жалеют, а мужики, проходя мимо, ухмылялись: во, дают девушки! До изнеможения бились над суковатыми, свилеватыми чурбаками, наконец, Томка сама же первая не вытерпела, махнула в сердцах рукой: «Ну их к черту, Файка! Хватит нам того, что есть, как-нибудь перезимуем». Нерасколотые чурки, чтоб не бросались в глаза, старательно упрятали под крыльцо, а на видном месте сложили такую поленницу — просто загляденье, скажи кто, что в этом доме нет мужчин!

Березовые, пополам с пихтовыми, дрова горят с веселой пальбой, жаром пышет чело печи. Вот уже прогорели пихтовые полешки, пора ставить кастрюльку с супом, раскатывать сочни для шанежек, растолочь сварившуюся картошку. И как раз вот в такой горячий момент обнаружилось, что кухня слишком мала и вообще двоим тут делать нечего, кто-то из них — явно лишний. Началось с того, что Фаина, вытягивая ухватом увесистый чугун с картошкой, сплеснула малую толику кипятка на раскаленный под печи. Зашипело, повалил пар.

— Ой, Файка, чугун опрокинула? — всполошилась Томка. — Давай я сама!

— Обойдусь, не мешайся под руками! Почистила бы лучше лук…

Поворчав, Томка взялась за дело. Чтоб не ело глаза, пристроилась перед самой печкой. Но через минуту что-то снова сильно зашипело, тревожно забренчала крышка кастрюли: побежал куриный суп… Фаина сунулась с ухватом, второпях не заметила, как слегка двинула Томку по плечу. Та сразу взметнулась:

— Не видишь человека?

— А ты не мешайся! Весь жир сгорел, из-за тебя все!

— Ах, так? Тогда чисти свой лук сама!

С обиженным звоном нож звякнул по столу. Фаина не осталась в долгу:

— Что, мне одной не хватает! Готовь сама!

Ухват с грохотом полетел в угол.

— Ну и Файка!..

— Ну и Томка!.

Нет, что бы там ни говорили, но двум женщинам в одной кухне не ужиться. Скорее можно встретить белую ворону или черного зайца, нежели женщину, которая чистосердечно призналась бы в своем полном невежестве в кухонных делах. Правда, атабаевские хозяйки, принимая у себя гостей, с завидной скромностью предупреждают: «Уж извините, гости дорогие, стряпня моя нынче не удалась, не обессудьте…» Не верьте сетованиям доброй хозяюшки, знайте: она каждой клеткой своего существа ждет похвальных слов. И боже упаси, если по незнанию или недомыслию дернет вас за язык подтвердить слова хозяйки, мол, да, да, у вас действительно на этот раз что-то не того… За столом воцарится угрожающее молчание, вас постараются поскорее спровадить, и уж будьте уверены, что нога ваша больше не ступит за порог этого дома. Если доведется побывать в Атабаеве, хвалите все напропалую! Давитесь горелой кашей, хватайтесь под столом за живот, корчась от ужасных колик, которые вам причиняет полусырое тесто пельменей, но не поскупитесь на пару-другую добрых слов в адрес хозяйки! Тогда вы будете здесь желанным гостем в любое время года! Запомните это, собираясь в Атабаево! Да разве только в Атабаево?!. Знайте, что в сумочке почти каждой уважающей себя женщины вы можете, наряду со множеством нужных, большей частью малонужных или совершенно ненужных мелочей, обнаружить смятые, полустершиеся бумажки с торопливыми записями, цифрами. Нет, нет, это не зашифрованные адреса и номера телефонов ваших неизвестных соперников. Речь идет о гораздо важном: это почти стенографическая запись новых блюд, секрет которых доверительно раскрыт вашей жене соседкой или знакомой по курорту, или подслушан из чужой беседы… Например, загадочная для непосвященного человека запись: «0,5 к том. пюр + 1,5 Н₂О + мор. лук + пер. чер. Остуд!» — означает рецепт приготовления маринада к холодной рыбе и читается так: «Взять полкило томатной пасты-пюре, добавить полтора литра воды, сюда же добавить мелко накрошенной моркови с луком, присыпать черным перцем и остудить». Просто и понятно. Впрочем, есть веские основания подозревать, что женщины, охваченные любовью к ближней и охотно передающие секрет того или иного блюда, утаивают какую-то мелкую, но весьма важную деталь или компонент, скрадывают или, наоборот, удлиняют время выдержки, брожения, кипячения, в результате чего из ожидаемого чудесного блюда у соседки, знакомой, сослуживицы получается несъедобная чепуха. «Бескорыстие бескорыстием, но свой престиж дороже!» — этого неписаного правила придерживаются атабаевские женщины, да разве только атабаевские?!.

За какой-нибудь час Фаина с Томкой успели семь раз поссориться и восемь раз помириться. Наконец, Томе надоело, она ушла на свою половину и с ожесточением принялась крошить капусту для салата. Фаина заглянула к ней и ужаснулась:

— Ой, Томка, совсем рехнулась! Ну, куда ты столько, кто будет есть?

— Ничего, не волнуйся! Едоки найдутся. Ты же сама говоришь, мужчины любят на закуску салат.

— Ой, Томка, зловредный твой язычок! Известно, на что намекаешь. Кто, какие мужчины? — на всякий случай притворно удивилась Фаина.

— Мало ли кто! Думаешь, на одном твоем Георгии свет клином сошелся? Хо-хо, как бы не так! У нас в школе среди преподавателей тоже имеются особы мужского пола, примите это к сведению, уважаемая Фаина Ивановна!

Вот тебе и Томка, та самая Томка, которая чуть ли не каждый день к месту и не к месту метала громы и молнии, клялась, что терпеть не может этих мужчин и глаза б ее не видели их вовсе! Вы только посмотрите, как она взъерошилась, как наступательно поглядывает поверх своих очков.

— Ты меня просто убила, Томка! Значит, у тебя тоже есть… знакомый кто-то? У-у, нехорошая, хоть бы предупредила!

— А ты, когда начала дружить со своим Георгием, очень-то советовалась с другими! Скажешь, со мной делилась, а? Ну, молчишь? То-то. Не указывай вилами на чужой двор!

Неотвратимо назревала восьмая в это утро горячая перепалка, но в этот момент кто-то несмело постучался в дверь.

— Ну, конечно, не иначе, как к тебе! — воспользовавшись минутой замешательства, Тома успела дать последний залп. — Свои все дома, чужих не пускаем. Заходите, кто там!

В проеме двери показалась незнакомая женщина, повязанная большим черным платком, за спиной у нее громоздилась большая котомка, а правую руку оттягивал фанерный чемодан с округлыми боками.

— Тут проживает врач Петрова?

Фаина, как стояла с недоделанным рыбным пирогом, так и обмерла. В следующую секунду тесто мягко шлепнулось на пол, а сама она со сдавленным криком бросилась навстречу женщине.

— Мама!

Белыми от муки руками обняла за плечи, ткнулась лицом в грудь. С минуту постояли молча, охваченные волнением столь радостной для обеих встречи, затем оторвались друг от друга, встретились глазами, полными слез. Фаина снова прильнула к матери, принялась целовать ее в щеки, глаза, нос…

— Мама, просто не верится… неужели это ты? Как ты догадалась приехать? Почему не известила? Я бы нашла машину, поехала б на станцию встречать. Ой, мама, просто не верится! Ты бы знала, как я соскучилась! Мама…

Спохватилась и тут же торопливо принялась стаскивать с плеч матери увесистую котомку, помогла снять верхнюю одежду, усадила на единственный стул со спинкой.

— Сядь, мама, сядь, отдохни! А зачем ты с грузом поехала в такую даль? Господи, будто в Антарктиду собралась. Вечно ты не жалеешь себя!.. Ах, да, Тома, познакомьтесь, это моя мама. Ой, там у меня что-то горит, запахло! — Фаина опрометью кинулась на кухню спасать праздничный обед…

К полудню, наконец, все было готово. Все, что успели сготовить, расставили на столе, Фаина вынесла заветную бутылку с красным вином, на этикетке которой было изображено целых пять штук медалей: «Мама, это в честь твоего приезда!» В окна заглянуло солнце, в комнате сразу стало светло, радостно. Праздник! Все трое чинно уселись за стол, но и тут Фаина не сводила с матери сияющих глаз, точно все еще не веря своему неожиданному счастью. Тома неприметно приглядывалась к гостье, отмечала про себя: «Она еще не то, чтобы очень старенькая… А зубы такие белые, красивые, просто на зависть, и все целехонькие. Очень они ее красят… Глаза точь-в-точь как у Фаины. Добрая, видать, женщина, такая приветливая. Счастливая ты, Файка…» Тома подавила невольно вырвавшийся вздох. У нее из родных никого нет, с пяти лет росла в детдоме. Если бы хоть раз обнять свою родную мать, счастья ей хватило бы на всю жизнь! Но у нее из родных никого: отец без вести пропал на войне, а потом похоронили мать. Уже много времени спустя, когда она стала взрослой, знакомые из своей деревни рассказали, какой страшной смертью умерла ее мать: «Молотили на сложной молотилке, мать подавала в барабан снопы, и как это она зазевалась, — глянь, а уже подол платья намотало на главный шкив, а там и самую ее затянуло. Закричали мотористу, да разве такую махину в одну минуту остановишь?.. Перемололо твоей матушке и руки, и ноги, живого места не осталось, глядеть страшно. Из-под машины вытащили — уже не дышала. Не приведи господь такое еще увидеть… А баба она была веселая, бойкая, любили ее в деревне за характер. За расторопность свою и была поставлена подавальщицей на молотилке, да ведь кто знал, что случится такое? Кабы знать, где упасть…» После того Тома возненавидела платья с длинными подолами, стоило ей увидеть на улице приезжую из деревни женщину в длинном, почти до пят платье, как тут же перед глазами вставала мать…