Брошенные тексты. Автобиографические записки

(Челябинск — Магнитогорск,

гастроли Театра Советской армии)

Здравствуйте, дорогие мои москвичи-дачники!

Приехал из Магнитогорска, и сразу ребята принесли мне четыре письма: два от вас, одно от Бэлы и одно от Риты. Как я был им рад. Это то, чего мне здесь так не хватает. Здесь я привык молоток держать, гвозди вбивать, декорации носить в пять раз выше себя. Не легче, но проще. Вадик, делай зарядку, отжимайся. Здесь, конечно, рай. Но и рай имеет свои круги, как ад у гражданина Данте. Порой очень трудно, но я этому рад. Во-первых, я узнал театр с той стороны, с которой практически не знал. И даже чисто профессионально мне это полезно, учусь дипломатии: огибать острые углы, уступать, увы. Люди здесь разные, мы здесь все поначалу, скажем так, экскремент. Я имею в виду тех, кто на службе, в команде актеров-военнослужащих. Но через это нужно пройти. Нас с Кириллом Козаковым переселили в более комфортабельную гостиницу «Малахит» (номер 601): с ванной, туалетом, телевизором. Здесь варим себе яйца, чай, читаем, спим. Уже начали отправлять декорации в Москву, значит, время пошло туда, вперед. А следовательно, к вам, к даче, к Москве. В Магнитогорске купил за 12 рублей томик стихов Ахматовой, но не жалко. И Гончарова «Обыкновенную историю». Смог купить, потому что мало трачу. При театре дешевая столовая, там и питаемся. А сегодня купил книгу о Михаиле Чехове, Мейерхольде и Станиславском.

Целую, Игорь.

1 октября

Позавчера была свадьба. Мой тесть Олег Михайлович нашел и снял столовую на «Новокузнецкой», где мы и отпраздновали наш самый счастливый с Ритой день. Собрались в основном гости Аллы Серафимовны и Олега Михайловича, родителей Риты. Ну и, конечно, мои. Водку и все спиртное привезли заранее и разлили в графины. Сухой закон. Спасибо, Юрий Владимирович Андропов. Рита была такая красивая в белом платье и с новой прической. Утром, в день свадьбы, когда мы проснулись с ней в квартире ее родителей, я поехал к моим на проспект Мира, переодеться в костюм. Мы купили с папой костюм-тройку в магазине «Лейпциг», чудом нашли мой размер. Вадик сказал, что я казался в нем еще более худым.

Родители Риты подарили мне полосатую рубашку Pierre Cardin с коротким рукавом. Мои родители несколько месяцев голову ломали, что подарить Рите. И наконец, решили подарить кольцо бабушки Жени, маминой мамы. Где-то часам к 9 вечера мне принесли гитару. Спел песню, которую написал специально для нее. А ребята: Кирилл, Вадик, девчонки подпевали:

Красит в желтое осень листву, красит в белое почву зима, и зеленым рисуют, рисуют весну, я никак не рисую тебя. Маргарита, Маргарита, луг из белых маргариток, луг из синих маргариток, моя Рита, моя Рита. Маргарита, Маргарита, у тебя всех цветов глаза. Твоя музыка в воздух пролита и то снег, то лазурь, то гроза. Луч в ладони не удержать, тает снег на моих руках, и в ресницах теряются капли дождя, и тебя, тебя не удержать. Маргарита, Маргарита, луг из белых маргариток, луг из синих маргариток, моя Рита, моя Рита.

Ночью, когда приехали домой, разбирали подарки. Достали из конвертов деньги, которые нам подарили. Решили, что снимем себе комнату или квартиру. В вазах, в банках, в ведрах — всюду стояли цветы. Рита обожает цветы. И вдруг мы решили, что это надо сделать… Отобрали несколько букетов, поставили их в вазы, а остальные цветы собрали, поехали на Киевский вокзал и продали оптом, не торгуясь, какому-то мужику лет сорока с зонтом, вывернутым вверх, и усами, опавшими вниз. Там было еще два продавца, но этот оказался быстрее и привлекательнее.

7 октября

Недели за три до свадьбы мы ужасно поругались с Ритой. Я уехал домой к родителям. Ночью не мог спать, ушел на кухню, чтобы не разбудить Вадика. Стоял, прижавшись лбом к стеклу. Туда-сюда ездили машины, их становилось все меньше.

Не различая дней, переходящих в ночь, я все иду к тебе и возвращаюсь прочь. Я отыскать не могу поле моих надежд, где маргариткин луг так бесконечно свеж. Я не могу найти поле счастливых битв, там, где от пропасти шаг до твоей любви. Ты у меня одна неповторимая, рядом или вдали, в счастье или в беде, ты у меня одна, тая за рифмами, тая как вымысел, всюду ты и нигде.

Уже светает. Вспоминаю, как оставался ночевать у Риты, когда мы только начали встречаться. Ее родители шли спать. Мы инсценировали прощание в прихожей. Она как будто закрывала за мной дверь, а я тихо пробирался в ее комнату. Утром, когда ее папа заходил пожелать дочери доброго утра, я нырял с головой под одеяло и не дышал, и через несколько минут их разговора начинал задыхаться.

1986

Завтра у бабушки день рождения. Как это может быть, что неродной человек стал таким близким? Папину маму мы с братом, увы, не знали. За несколько лет до нашего рождения, она шла вечером домой по рельсам, и ее сбил поезд. Дедушка понянчил нас недолго, когда нам исполнился год, его не стало. Мамины родители живут в Новосибирске, поэтому видимся редко. А наша няня, с которой мы почти с рождения, стала для нас любимой и родной.

В морозный день, когда за 20 не лет, а градусов всего, термометр готов ругаться, чтоб сняли с холода его. Когда мне кажется, что 20 — предел холодных дней и стуж, мне в ванной хочется плескаться и принимать горячий душ. Но я его не принимаю, а за столом сижу-пишу, и что пишу, то и болтаю, а что болтаю, то пишу. Немного ближе к синагоге, чем к православным всем церквям, с фамилией аж Фаленбоген явилась девушка одна. Не Иванова, не Цимлянских, не Зинаида, а Эсфирь определилась жить в Бердянске, за много от столицы миль. Термометр в роддоме этом был сломан, в общем, был в беде, и потому-то данных нету температуры в этот день. Известно лишь, что и тогда, под утро, как тут не вопи, малышки делали ка-ка, но чаще все-таки пи-пи. Медсестры, посходив с ума, детишек путали и мы… и мыли и бежали на… на все четыре стороны. Не сразу став пенсионеркой, о, до того был долгий путь: из люльки в люди, в пионерки, в призыв: «Эсфирь, готова будь!» «Всегда готова!» — отвечала. Прощай, Бердянск и комсомол, Москва, Москва ее встречала салютом снега и похол… похолоданием и вьюгой. Термометры по всем домам вставляли ноги иль в испуге давали дуба прямо там. Любимая моя богиня, сегодня в день рожденья твой снежинки за окном нагие семь сорок пляшут пред тобой. Все твои дети, все их дети, а их так много, черт возьми, что очень трудно разглядеть мне — мы дети или внуки мы. Нас очень много оборванцев, тобой взращенный молодняк, — мы все в тебя, мы итальянцы российского происхождения. У нас есть жены и мужья, мы в мир глядим с проспекта Мира. Нас много, ты у нас одна: бабуля, мама, тетя Фира…

Завтра допишу.

15 октября

Вот уже несколько месяцев, как с Игорем Штернбергом, с которым полтора года отслужили в команде актеров-военнослужащих, ездим с выступлениями по разным предприятиям. Куда филармония отправит — туда и едем. Один раз гитару берет из дома он, другой — я. Когда он, например, два раза подряд таранит на себе инструмент, то говорит: «Ты мне две гитары должен». За полгода до окончания службы, когда пришел молодой призыв и мы сбросили на них всю работу по казарме, монтировки спектаклей, массовки, мы с Штерой подготовили программы на все вкусы. Детскую — «Сказка о попе и о работнике его Балде» Пушкина, военную — на стихи молодых поэтов, погибших во время войны, для женщин — стихи и песни из любимых фильмов.

Но в этот раз я выступаю один. Концерт в красном уголке общежития метрополитена. В зале пять человек. Безразличные ко всему, что было и будет, лица. В зимних сапогах на сцену выходит ведущая «Москонцерта» Софья Вильчук: «Уважаемые товарищи, добрый вечер, здрас-с-сте! Начинаем концерт мастеров искусств», — говорит она с еще большей апатией, нежели у зрителей в зале. «Зимние сапоги» уходят со сцены, выходят «лакированные туфли» во фраке и баянист. Пожилой, потрепанный вокалист поет о счастливой любви. Зал уныло аплодирует. Певец кланяется — видно, что он взволнован. Красный уголок общежития метрополитена заполняют звуки баяна, и надтреснутый голос вновь поет о любви. На последних аккордах появляется Софья Вильчук и представляет немолодую оперную певицу. Несколькими минутами раньше руководство клуба любезно предложило ей переодеться в мужском туалете, поскольку общежитие сугубо мужское. Певица решительно отказалась от этой услуги. Она выходит на сцену в зеленой вязаной кофте, короткой плиссированной юбке и коротких сапожках на каблуках. Ее голос в маленьком красном уголке кажется сверхъественным, но в зале ничему не удивляются. Даже тому, что во время музыкальной исповеди начала XIX века через сцену в пальто и шляпах невозмутимо проходят, спускаются в зал и хлопают дверью баянист с баяном на плече и певец с костюмом и лакированными туфлями в руках.

«Следующий номер, — объявляет Софья Вильчук, — Секретарь партбюро театра имени Станиславского Леонид Зверинцев!» До выхода на сцену он мучительно решал проблему: надевать костюм или нет. Несколько раз он подходил к вешалке, растеряно смотрел на окружающих: «Ну, как же это? — повторял он. — Неудобно как-то…» «Да бросьте вы», — отвечали ему. Он отходил от вешалки и словно загипнотизированный возвращался вновь, спрашивал: «Ну, это же как-то?..» «Перестаньте!» — сердились на него, и более всех Вильчук.

И вот он стоит на сцене в джинсах с яркой заплатой на пикантном месте, в сапогах на каблуках и в джинсовой рубахе. Он читает стихи. В громком пафосе и напоре кувыркаются, падают с ног, ломают шеи Есенин, Маяковский, Фет… Он читает без переходов, без пауз. Поэты вновь сталкиваются лбами, а самым крепким остается лоб секретаря парткома театра.

В это время в зале идет своя жизнь. Последовав примеру певца и баяниста, двое зрителей выходят. Зато входят трое других, со всеми оставшимися обмениваются рукопожатиями. Единственный, кому не пожали руку, — чтец на сцене. И он, то ли обиженный, то ли исчерпав свой поэтический запас, уходит. С миной на лице флегматичный голос Софьи Вильчук объявляет: «Выступает артист театра имени Максима Горького („Максима“ она произносит так, будто в детстве возилась с ним в одной песочнице) Игорь Верник. Он исполнит литературно-музыкальную композицию по стихам погибших поэтов». Где погибших, когда и почему — она разъяснять не стала, впрочем, и зрителям это не требовалось. Температура воздуха за окном минусовая. На сцене от моего волнения — максимально плюсовая. В зале все это время — нулевая. Во время моего выступления Софья Вильчук одевается, и уже в пальто, проходя через зал, успевает объявить, что концерт мастеров окончен и до новых встреч, товарищи. 9 часов вечера, 15 октября 1986 года. И теперь 4 рубля 50 копеек ожидают меня в кассе филармонии в конце месяца.

1987

Я стою на остановке, жду 13-й трамвай, с неба грустный и неловкий вниз спускается февраль. Значит, скоро новоселье, у весны свои права, вы, простите, в лужу сели, госпожа Зима. Я стою на остановке, рядом ни души, снег серебряной подковкой на руке моей лежит. Из снежинок-невидимок ловко соткана она, ваш подарок слишком зыбок, госпожа Зима. Вы простите мне, простите, ах, простите, я нисколько упрекнуть вас не желал, я всего лишь слов бесценных расточитель, я 13-й трамвай всего лишь ждал. Вот он едет, значит, время отправляться, хоть следы и заметает снег. Госпожа Зима, пора, пора прощаться, я ведь еду на свидание к весне.

1989

17 ноября

Сегодня во время репетиции спектакля «Иванов» по Чехову у меня из рук выпали несколько страниц пьесы, упали на пол. Я тут же сел на них. Примета такая, чтобы текст не забыть и роль сложилась. Поднимаясь, я встретился глазами с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским. «Знаете что, Игорь, — с мягкой, вкрадчивой, особенной его интонацией сказал он, — не надо суеверить, надо верить. Так мне кажется».

29 ноября

Если 28 ноября в 01:25 с Курского вокзала отошел поезд на Харьков, значит, отсчитав три дня назад, получается 25-е число. Вечером этого дня возвращаюсь домой после репетиции «Ямы» Куприна, где играю Лихонина. Наконец-то у меня главная роль во МХАТе, хоть и на Малой сцене. Как-то нервно прошла репетиция. В дурном настроении, изъеденный воспоминаниями, разрывом с Ритой, в бесконечном поиске вины, я вошел в метро на станции «Проспект Маркса». Вагон. Еду. Напротив меня сидит девушка. Я смотрю на нее, она на меня. Она была так интересна внешне, что я поначалу не поверил, что она вот так запросто сейчас улыбнулась мне. Рядом освободилось место. Взглядом и рукой я показал на него. Она поднялась и пересела. «Пристает к вам?» — спросил я про пожилого мужчину, который сидел с ней рядом. «Да, нет, это профессор из Чебоксар, хороший дядя, хочет помочь». — «А вы откуда?» — «Из Харькова». — «А как зовут?» — «Лика. Ой, извините, от меня коньяком пахнет». — Она прикрыла рот рукой. — «Да нет, что вы, все нормально. А куда вы едете?» — «На Курский вокзал за вещами. Сегодня в Москву приехала, звоню друзьям, а их нет». — «И что же делать?» — «Не знаю, вот профессор хочет помочь».

— Сейчас что-нибудь придумаем. — сказал я. И в этот момент понял, что готов ехать куда угодно, лишь бы не расставаться с ней. На Лике было длинное кожаное пальто, черный платок, черные полусапоги. В ее лице и в том, как она была накрашена, было что-то порочное, и в то же время, напротив, трогательное.

Я давно проехал «Кировскую», где нужно было перейти на «Тургеневскую», чтобы через 9 минут прибыть к себе на «Щербаковскую». Профессор из Чебоксар вдруг сообщил, что нужно выйти. Мы вышли на станции «Сокольники», встали в центре зала: «Хочу завтра увидеться с тобой. И боюсь, что не встретимся», — сказал я. «Не хочу, — ответила Лика — не хочу, чтоб не встретились». Мы перешли на «ты». «Ты потрясающая», — шепнул я ей. Мы уже ехали назад на «Комсомольскую», чтобы пересесть на «Курскую». «Мне нравится, что мы так ездим в метро», — смеялась Лика. Пришли на Курский вокзал, забрали вещи, покурили и поехали на «Университет» куда-то, где было общежитие профессора. Он хотел попробовать пристроить ее туда.

Профессор в связи с нашими мытарствами рассказал о теории ошибок в математике. Чем больше ошибок мы совершаем, тем ближе оказываемся к результату, к истине. Это поразило меня. Ошибаясь, мы движемся к цели… Наконец мы пришли к общежитию. Было уже поздно. Профессор пошел договариваться. Лика как-то странно посмотрела на мою руку. «Что такое?» — спросил я. «Ничего». — «Нет, но все же?» — «Я погладила ее», — сказала она. И посмотрела на меня такими глазами, что я почувствовал себя счастливым. Мы говорили, и я не успевал досказать мысль, а она уже понимала и продолжала ее. «Ты ведьма?» — спрашивал и смеялся я. «Нет, я ундина. Не бойся меня».

Господи, как мне было хорошо. День за днем я грыз себя, мучаясь разрывом с Ритой. Не мог уснуть, просыпался с мыслями только об этом. А сейчас я улыбался. Я позвонил домой, чтобы ложились спать и не волновались. Профессор вышел, стало понятно, что все плохо. Мы зашли в подъезд соседнего дома, покурили. И профессор, следуя теории ошибок, быстро ушел к цели. Мы поймали такси и поехали в никуда. Я спросил у водителя насчет гостиниц. Он отвез нас к «Золотому колосу». Там всегда можно найти кого-то, кто сдает комнату на ночь. На снегу в плохо освещенном переулке переминались с ноги на ногу четыре женщины. Я пошел договариваться. «Какие условия?» — «50 рублей за ночь». Остановились на тридцати. И с двумя старушками, одна из которых оказалась сыном первой, сели обратно в такси и поехали на Колхозную площадь. Было около половины третьего ночи. Сын, который был закутан в платок, снял его с головы, расстегнул полушубок, и в руках его оказался топорик, которым разделывают мясо. «Боимся мафии», — сказал он. Посмеялись. Ну, то есть он захохотал, а мне стало не по себе. Наконец, приехали, я попросил таксиста подождать, поднялись на последний этаж хрущевки, вошли в квартиру. «Ну, все, — сказал я. — Теперь я спокоен». Стою, уходить не хочется. Лика протянула мне капли от насморка: «Чтобы ты не заболел». «Беру, чтобы знать, что это не сон», — улыбнулся я.

Назавтра в 17:30 встретились около МХАТа. Вечером я играл психиатра в спектакле «Портрет» по Мрожеку. «Конечно, я бы хотел, чтобы ты увидела меня в мужской роли, но, что поделать», — сказал я Лике, передавая контрамарку с местом на 8-м ряду. На самом деле я был рад, что она увидит меня именно в этом спектакле. Я очень люблю и горжусь этой ролью. В программке, в графе «Роли исполняют» написано: «Психиатр — И. Верник». Когда я появляюсь в белом халате, в чулках, в туфлях на каблуках, с сережками в ушах и в женском парике — зрители, как и герой, которого играет Борис Щербаков, не понимают, что на самом деле это мужчина. Мой герой, представитель органов, переодеваясь в женщину, проводит сеанс психотерапии и одновременно дознания. Мы играем этот спектакль вместе с Евгением Киндиновым, Еленой Майоровой и Еленой Прокловой. Девочки мне очень помогли, когда на репетициях я работал над походкой, пластикой, голосом. У нас в актерской зоне есть две стороны: мужская и женская. И так решили, что со мной будут работать женские гримеры. Когда, наконец, утвердили грим, они уверяли меня, что мне нужно было родиться женщиной. В конце приема я прямо на сцене снимаю с себя халат и комбинацию, все, и надеваю военный френч, галифе, сапоги. После премьеры где-то через пару дней Юрий Богатырев в актерском буфете подсел ко мне с подносом и сказал, что видел меня в этой роли. Я замер. — «Ты нашел вкрадчивую и вместе с тем иезуитскую манеру, которая бывает у врачей. И вообще, роль лихо получилась. Молодец». Он съел суп и салат и ушел. А я еще сутки есть не мог, ходил пьяный от счастья.

После спектакля мы с Ликой шли, взявшись за руки, по улице Горького. Говорили о спектакле, о нас, о ее жизни, о моей, об опасности случайных встреч. «Спрашивай все, что хочешь», — улыбнулась она. Я сказал, что домой не поеду сегодня. Зашли в Дом литераторов, там закрыто. Потом все-таки успели в ресторан ВТО. Оттуда поехали на Таганку в ночной гастроном, купили батон белого хлеба, грейпфрут, абрикосовый ликер и пачку сигарет. Приехали к ней, сидели на полу, пили ликер из чашек, она пошла в ванную. За стенкой хозяйка, Лика вернулась, мы слышали шум на кухне, кто-то пришел. Дальше ничего не помню. Утром Лика в моем желтом свитере и джинсовой короткой широкой юбке принесла воды, меня тошнило. Легла ко мне, поспали еще. Сколько — не знаю. Темнело. Мне надо было ехать в театр. В филиале МХАТа на улице Москвина играли «Мятеж», Богатырев-Фурманов, полтруппы МХАТа в массовке. Надел солдатскую форму, сапоги, лег в темноте рядом со сценой. Наконец услышал фразу: «Они уже на площади собрались». Вскочил, встал в толпе на свое место спиной к залу. Фурманов начал пламенную речь, агитируя идти на фронт. Я стоял и думал о ней. После спектакля заехал за Ликой на грузовике, который поймал прямо на улице Горького. Ехали в кабине с водителем. Расплатился мелочью. Приехали на вокзал. Ночью уходил ее поезд. Снег, наше прощание и ее слова: «Звони мне в любое время».

Нет, это не простой ушиб, всегда дойти так просто от сотрясения души до сотрясенья мозга. И очень важно в день такой невыносимой муки, чтоб вместо стенки под рукой нашлись другие руки, глаза, и губы, и слова, и плечи, и колени, и вот, наверное, тогда не будет сотрясений.

5 декабря

Жаль, что некому подарить это стихотворение. Когда же я влюблюсь в кого-нибудь по-настоящему? Две недели назад был влюблен, потом на прошлой неделе, в среду. А сейчас уже четверг, а еще ни в кого не влюбился.

Скажи, задумывалась ты, что в сочетании слов «стыд и срам» послание есть нам? Так Еву вдруг узрел Адам. Она стоит. Она нагая. Одна нога. Нога другая. Меж них (как бы сказать?) бутон, узрев который, И. Ньютон открыл закон свой притяженья. Есть мировое заблужденье, что он открыл его, когда упало яблоко. Ну, да. Но почему оно упало? И что случилось вслед за тем? Вот. Вот важнейшая из тем! Ведь то, что поднялось затем, его прозрением и стало! Итак, не занятый ничем, увидев женщину нагую вблизи себя же самого, схватил он яблоко вдруг, ну и тотчас же выронил его. А женщина — науки для, недолго думая, себя в его объятья уронила — вот тут его и осенило! Он взмок, он вскрикнул, вышел вон и так Ньютон открыл закон, закон, что важно, притяженья! Я поздравляю с днем рожденья, тебя, прекрасная Нинон, прекрасная со всех сторон!

Теперь осталось найти девушку по имени Нина. Иначе стих насмарку.

1990

29 июля

Познакомился с Инной. Дождь. Сквер. Высокая липа. Вся романтика…

Вблизи посольства ФРГ, где запах сигарет и пива полушутя-полулениво приводит сердце к ЭКГ, вблизи у сих посольских стен, там, где советский обыватель, да, горд собой, но вместе с тем и часто вспоминает «матерь», в июньский день, когда жара сама собой дошла до точки, вдруг дождь пошел как из ведра, а позже хлынул, как из бочки. Но рядом сквер сулил приют от этих дождевых истерик. Как все дороги в Рим ведут, так мы вошли в тот дивный скверик. Вы зонт забыли. Дождь лупил, и капли падали на плечи, и я свой зонт вам предложил, чем положил начало встречи. И разговор наш был ленив и не пророчил продолженья, под майкой не вздымался лиф в плену сердечного томленья, Мы лишь пережидали дождь. Вот капли падать перестали, но все ж, но почему-то все ж мы все стояли и стояли под сенью пожелтевшись лип, вблизи немецкого посольства, из сквера грусти и обид вступая в реку удовольствий. Она нас повела в ГАИ, поскольку я разбил машину, и там едва вы не ушли, мне показав, о ужас, спину. Но не ушли. И вот уже дары Армении в посудах, клубясь, направились к душе, сперва заполонив желудок. И плыл и тек наш разговор под морс, мелеющий в графине, под звук приборов, словно шпор, и было жарко, как в Афинах. Официантка, под конец, нам вместо яблока искуса дала соленый огурец — две половинки в два укуса. Щелк-щелк — и нету огурца. И в миг пронзила нас догадка, когда змеею в три кольца свернулась вдруг официантка. Мы быстро встали и ушли, оставив сорок два рубли, из коих 20 были ваши, а 22, увы, мои.

31 июля

Все. Август мой! Уехал в Ялту в Дом творчества «Актер». Билетов в купе уже нет. Так что еду в плацкартном вагоне на верхней полке.

Я уезжаю, дорогая, пока на юг, не на восток, туда, где море, грудь вздымая, всем телом падает в песок, где солнце градусов под тридцать, с замашками хмельных актрис, — за день не может не напиться и валится под вечер вниз. Я уезжаю, дорогая, от ваших рук и ваших глаз. Не там еще, уж я скучаю, и мне так не хватает вас. Под стук колес и шорох крыльев я буду вспоминать в пути тот сквер, в который мы входили, чтоб вместе из него уйти. Мне будет не хватать улыбки, и голоса, и губ, и щек, как звали вы меня «улиткой», — вы это помните еще? Мы расстаемся ненадолго, тем более что там, в Крыму, я об одном мечтаю только — дать отдых телу и уму. Лежать, лежать в песке у моря и слушать плеск соленых волн, не зная ни забот, ни горя и чувства выпотрошив вон, лишь бесконечно вспоминая ваш тонкий загорелый стан. Я уезжаю, дорогая, чтобы скорей вернуться к вам.

2 октября

На прилавках ничего, в магазинах ничего, дома ничего. Папа и мама изо всех сил стараются что-то раздобыть, получается это у них не лучшим образом.

Алена Яковлева познакомила нас с Володей Гулевским. Он управляющий в ресторане «София» на площади Маяковского. Теперь по вечерам мы приходим к нему компанией: Алена, Кирилл, Вадик, я — и он кормит нас ужином. Ему нравится общаться с актерами, нам — то что, можно вкусно поесть, ну и, конечно, его душевные качества. Вчера Володя спросил у меня домашний адрес и буду ли я вечером дома. «А что такое?» — «Завтра узнаешь», — мягко улыбнулся он. И вот в одиннадцать вечера раздался звонок в дверь. Открываю, стоит он: «Пошли, поможешь мне». Спустились к его «девятке», он открыл багажник. Там стояло ведро подсолнечного масла, ведро сахарного песка, несколько лотков с яйцами, коробка с куриными ножками, мешок картошки, коробка с помидорами и огурцами и пакет с печеньем. «Что это значит, Вова?» Он по-деловому достал ведро, дал мне в руки и говорит: «Будем семью твою кормить». Подняли все наверх, отнесли на балкон. Родители в замешательстве. Папа говорит: «Подождите, подождите, мы не можем это принять. Сколько мы вам должны?» Володя улыбается и говорит: «Ну если чаем напоите, буду очень рад. Игорь, принеси, пожалуйста, печенье, оно там на балконе. Ты что, решил зажать его?»

1991

После того как на Грушинском фестивале я спел две свои песни и стал лауреатом, мне предложили записать авторскую пластинку. Пригласили на худсовет студии грамзаписи «Мелодия». Спел четыре песни, потому что изначально речь шла о выпуске гибкого диска. Четыре человека сидели за длинным столом, на нем лежали пластинки, какие-то бумаги, обложка с изображением Эдиты Пьехи. Худсовет посовещался, и меня спросили: «Есть еще песни?» Я сказал: «Да». Они: «Ну спойте». Два раза меня просить было не нужно. Спел. После песни «Италия» председатель худсовета, крупная женщина в очках с роговой оправой, говорит: «А давайте выпустим полноценный диск». Она мне показалась самой красивой женщиной, какую я когда-либо видел. Мне захотелось немедленно сказать ей об этом, потому что наверняка никто раньше никогда не говорил ей ничего подобного. Свершилось. Я буду записывать большую пластинку!

Она сказала прийти на следующий день, чтобы оформить договор. Утром я зашел к ней в кабинет. На удивление, поцеловать ее желание не повторилось. Не окрашенная в эмоции восторга и благодарности, она выглядела как-то очень по-канцелярски нелепо. Она сидела за тем же длинным столом, свет лампы падал на ее голову, и от этого рыжие, окрашенные хной волосы казались неестественно медного цвета. Прическа возвышалась над ней вторым этажом, и там легко мог поместиться самовар. Вполне возможно, что он там и был. Она сухо передала мне лист бумаги. Внизу я увидел: «Автор слов и музыки И. Верник». Расплылся во внутренней улыбке, скомканно и неловко все-таки поцеловал ее в щеку, чем не вызвал у нее никаких эмоций, даже самовар не качнулся.

Уже через неделю в студии «Мелодия» я начал записывать свою пластинку. Думал, кто бы мог написать несколько слов обо мне для обложки. И вдруг решил: а что я теряю? Попрошу Анастасию Вертинскую, вдруг согласится. Во-первых, я влюблен в нее, во-вторых, она дочь легендарного Александра Вертинского. И это был особый знак!

Мы встретились перед спектаклем «Тартюф». Я уже был в костюме Дамиса, она в костюме Эльмиры. Еще минут 15 до спектакля, прозвучал первый звонок. Сказал, что записываю свой авторский диск. Настя говорит: «Ну, дай мне кассету послушать». Я говорю: «Ура, а когда?» Она: «Да хоть завтра». На следующий день я приехал к ней домой на «Маяковскую», передать кассету. Настя открыла дверь, спросила: «Чай будешь?» — «С удовольствием». Пошли на кухню, говорили о театре, о ее великом отце, еще о чем-то. Тут открылась дверь, и зашли Степа, ее сын, и Федя Бондарчук. Поздоровались, обнялись. Я еще побыл немного. И ушел.

Спустя пару недель Анастасия передала мне две страницы, на которых ровным почерком синими чернилами было написано:

Игорь Верник

Он мог бы быть русским Фредом Астером. У него воздушная легкость движений, прирожденное хореографическое мастерство, мгновенная восприимчивость к различным музыкальным стилям, жанрам, направлениям. Мог бы, если бы советские эстрада, театр и кино нуждались в этих редких свойствах актера. Он поет, танцует, пишет стихи, сочиняет песни, очень обаятелен и, главное, подвижен, как ртуть. Только работает он при этом артистом… во МХАТе!

Когда я впервые увидела Игоря на сцене, то с горечью подумала, что все эти редкие качества его индивидуальности останутся здесь невостребованными. Мне и сейчас кажется, что его ждет иное будущее. Не может же такой особый артистизм не пригодиться, например, в шоу или мюзикле.

И вот его первая пластинка. Я слушаю песни в его исполнении и пытаюсь провести параллель с бардами шестидесятых годов, певцами-сочинителями восьмидесятых, с поющими драматическими артистами девяностых, но не могу.

Дело в том, что Игорь Верник вовсе не преемник искусства городских романсов или иных знакомых нам стилей, он дитя совсем иной культуры. Блюзы в стиле 30-х, свинг, джаз, рэг-тайм — вот его стихия. Там импровизация, там легко включается его живое чувство ритма, там он умеет увлечь вас в мир совершенно свободной музыкальной стихии.

Этот лирический цикл — только начало его возможностей. Здесь уже собран весь его опыт любви, измен, восторгов, надежд и разочарований. Жизнь уже прошлась по впечатлительной натуре юноши. Он теперь знает, что она изобилует потерями, горькими часами одиночества, щемящей пустотой. Бессоная Москва со своим мокрым асфальтом неожиданно легко превращается в «тот самый» знакомый Париж, где так легко, где бульвары и вечные Сhamps Élysées, где Montmartre и Tour Eiffel и где никто не даст вам грустить. Удивительная легкость, с которой песни Игоря Верника переносят вас в это безбилетное путешествие души, — конечно, замечательная особенность певца. Его романтические песни сдвигают границы реальности, и, слушая их, ты забываешь суету и веришь в «губы и глаза любимой», в «капель потерь» и в «снег, как белую сажу». Веришь так же, как верит и он сам.

Игорю от Анастасии Вертинской. Успехов тебе!

Написал ей ответ тут же. Но проглотил вместе со своей безнадежной влюбленностью.

Любимая, вам пишет мальчик о двадцати семи годах. Он вам целует каждый пальчик на ножках ваших и руках. Он вас целует в каждой строчке, меж строк, меж слов, меж запятых, он вас целует днем и ночью во-первых, в-третьих, во-вторых. Спасибо вам за эти строчки, я счастлив и дошел до точки.

17 октября

Подруге Кате

На цветы денег нет, поэтому набросал слов, как в вазу, и перемешал их. Теперь до завтрашнего вечера пускай растут. Если вырастут совсем уж уроды, выброшу. Если вдруг симпатичные — будет подарок Катьке. Перечитывать не стану, и так уже спать осталось часов пять. Сижу, роняю голову на стол, боюсь, от стука проснутся домашние.

Весна блудлива и порочна и возбуждает черт-те чем, а без причин и прыщ не вскочит, не говоря уже про член. Но это, право, неприлично, когда, опухшая от сна, весна ползет алкоголичкой и трет опухшие глаза. Когда в лугах цветут ромашки, когда кузнечики прыг-скок, и муравьишки, как монашки, бегут на запад и восток, когда с опушки на опушку несутся в воздух «ох» и «ах», и тащат аиста лягушки, чтоб изнасиловать в кустах, когда у Кати именины, и стол накрыт, и ждут гостей, и все известные «пингвины» сегодня соберутся к ней — тогда, тогда и есть причины, чтоб повскакали все прыщи и все, ну, скажем так, мужчины, и все, ну, скажем так… Смолчим, чтоб твое ухо не тревожить, хотя и грезится мне ложе в ночной горячий этот час, когда ты, Катя, родилась, и я на нем тебя целую, красивую и молодую!

1 ноября

Завтра день рождения Кирилла. Надо написать поздравление. В голову ничего не лезет. А что сказать самому близкому другу? Все давно сказано. Все понятно без слов. Вспомнил сейчас, как у нас в квартире мы с ним зачем-то выходили на балкон, вставали на парапет и держались, упираясь в потолок руками. Под нами двенадцать этажей… Что было у нас в голове? Вдвоем не страшно.

Родился мальчик, был он мил, ну, назову его Кирилл. Ходил он в ясли, в детский сад, чему был рад или не рад. По исполненьи должных лет мотался в школу десять лет, потом, избрав нелегкий труд, он поступает в институт с названьем «Щепка» — дивный храм. Крушит он в щепки тут и там все то, что было до того, как приняли сюда его. Там долго учится, вдруг — раз! — он подает заявку в загс. А дальше снова будет «вдруг». Люблю не вдруг тебя, мой друг!

Кира, прости, засыпаю. Остальное в прозе уже завтра, когда соберемся у тебя дома, разольем водку по стаканам и будем говорить всё, что на душе. Есть что сказать, но надо спать.

Брошенные тексты

Память моя устроена так, что помню не даты, не события, даже не лица, а ощущения, настроение, аромат. Марки я не собираю с тех пор, как в 8-м классе, к стыду, который по сей день жжет мои щеки, обменял свою коллекцию, по крупицам собранную за много лет, на десяток шариковых ручек с надписью: «Союзхлебимпорт». К тому времени у меня уже была довольно внушительная коллекция марок колониальных стран. Глядя на них, в своих фантазиях я улетал в неведомые края, где океан раз за разом обрушивается на белый песок, где тропические растения будоражат мозг буйством красок, а в непроходимых зарослях краснокожие индейцы поджидают непрошенных гостей. И вот свою никем не тронутую территорию мечты я променял на одноразовый хлам, на шариковые ручки. Их с невинным видом предложил мне одноклассник, чей папа имел привилегию выезжать за «железный занавес», на сельскохозяйственные выставки дружественных СССР государств. Десять моих альбомов перекочевали во вместительный ранец одноклассника, а во внутренний карман моего пиджака легли 10 пластиковых изделий западного общепрома. Пару недель я просмаковал, рассматривая ручку-указку, ручку с тремя цветными грифелями, ручку-перевертыш с обнаженной женской фигурой (она дольше других будоражила мою впечатлительную натуру), а затем все они отправились в нижний ящик письменного стола.

В какой-то момент я начал собирать чайники, но перестал, когда идея стала повторять себя. И то, что горлышко у одного сосуда в виде птичьего клюва, а у другого в виде драконьей головы, уже не доставляло мне удовольствия. Тем более что чайники в виде черепах, лягушек, с орнаментом и без постепенно стали вытеснять, выталкивать меня из квартиры, и в какой-то момент надо было решать: или я, или они.

Газеты и журналы с моими интервью я складываю на столе в кухне. Когда они накапливаются, домработница переносит эту кипу бумаг в кабинет, и там они тонут среди бумаг, сценариев и другого бесценного хлама. И до них уже не добраться. Они желтеют в шкафу, случайно я натыкаюсь на них. Время, запечатленное в буквах, фотографиях, вспыхивает, оживает, но рассматривать все это некогда, и они возвращаются обратно, чтобы продолжить желтеть и выцветать. Моя домашняя осень… Если что и собирать, то дни, мои дни, просто дни, какие они есть.

2012

Что-то когда-то должно сподвигнуть на то, чтобы снова начать вести дневник. Сотни раз говорил себе: «Давай». И, как многое в своей жизни, откладывал на завтра, на потом, на следующий раз. Мне 48. Я начал вести дневник в четырнадцать лет, в пору увлечения Ларошфуко. Тогда каждая моя мысль казалась ценной и достойной быть запечатленной на бумаге. Мой юношеский мозг будоражила книга «В мире мудрых мыслей», подаренная мамой на день рождения. Чуть позже я понял, какой трафаретной, беззащитной, словно лишенной одежды, становится любая мысль, выдернутая из контекста повествования. Так что никаких умозаключений. Только факты. Для себя самого. Время стирает из памяти мелкие детали, а в них и есть вся жизнь.

2 марта

Вылетел в Нью-Йорк на премьеру фильма «Мамы». Кинотеатр «Миллениум». В зале человек пятьсот. На сцене: Анастасия Заворотнюк и я. И двое взвинченно восторженных ведущих, муж и жена. Меня объявляли дольше, чем я летел: актер, телеведущий, поэт, музыкант, композитор, бла-бла-бла и в завершение — человек-праздник Игорь Верник. Когда я спросил, зачем так, ведущая ответила: «У зрителя должно быть ощущение значимости происходящего, иначе будет чувство, что их обманули и цена за билет неоправданно высокая». — «А, понятно, тогда, конечно, человек-праздник». Вышел на сцену, извинился, что в таком виде (джинсы, тимберлены): «Довольно затруднительное финансовое положение, ну и не ожидал, что меня так представят, иначе приехал бы во фраке». Ну, поехали. Несколько слов про съемки, про роль, мои отношения с мамой. Из зала поднялась пожилая женщина, передать мне несколько мандаринов в целлофановом пакете. Я говорю: «Дорогая, возьмите меня к себе. Правда я всегда голодный». Повеселились. Было душевно, как бывает в эмигрантской среде, изголодавшейся по неформальному общению. Наконец, на экране появился титр «Мамы», началась картина, сел в зал…

6 марта

Два дня назад в 11 вечера вылетел из Нью-Йорка через Париж и Москву в Новосибирск. Куда и прилетел 6 марта в 8 утра. Из температуры плюс 5 в минус 15. В Нью-Йорке разница во времени с Москвой — минус 9 часов, с Новосибирском — плюс 3. И все это, чтобы провести день рождения руководителя птицефабрик и птицеферм — Андрея Андреевича. Милого, застенчивого человека, который, прощаясь со мной, сказал: «Все было гениально. Мне не нужно фотографироваться с вами», — в то время как его сотрудники и партнеры тянули меня за рукав, с настоятельной по-сибирски просьбой «сфотографироваться с женой, с дочерью, с этой красивой женщиной, с представителем всегда вам полезной структуры».

7 марта

Новосибирск, 8 утра по местному времени, 5 — по Москве. Только что на микроавтобусе я вернулся в здание аэропорта в салон бизнес-класса, откуда полтора часа назад вышел, подгоняемый сотрудницей: «Вас одного самолет ждет». Бегу. Вбежал по трапу в этот самый самолет «Уральских авиалиний» и приготовился к «приятному воздушному путешествию». Через 40 минут он запыхтел, мигнули лампочки и все вырубилось, как при коротком замыкании. Еще через 10 минут приехал представитель авиакомпании. Я попросил пересадить меня на другой борт авиакомпании «Сибирь», который взлетал через 20 минут. Отказали: «Нез-зя!» Ясно.

О бесценной пользе харакири лучше думать дальше от ножа, лучше даже выйти из квартиры. В слове «жопа» тоже есть душа!

И вот я вновь в салоне бизнес-класса. Чай, горячие тосты и та самая сотрудница, что с недовольной физиономией торопила меня не задерживать самолет, теперь уже с извиняющейся улыбкой интересуется: «Вам удобно?» — «Еще как, девушка». По прилете в Домодедово я должен был сразу пересесть на самолет до Липецка. А оттуда полтора часа на машине в небольшой провинциальный городок, где в 2 часа дня во Дворце культуры должен начаться мой концерт для женщин, приуроченный к 8 Марта. Сижу, жду.

С опозданием лечу в Москву. Так что теперь на машине придется ехать черт-те сколько в этот маленький городок. Часа полтора концерт. И надо к 7 вечера успеть на радио «Культура» на прямой эфир «Театральной среды братьев Верников». Мамуля, ты часто цитировала Блока: «И вечный бой, покой нам только снится…» Впрочем, никто же не заставляет. Спал два часа, попробую сейчас еще поспать. Стюардесса Мария с испуганными глазами спрашивает каждые пять минут: «Что желаете?» Чего желаю? Поспать, вот чего. Впрочем, в бизнес-классе лечу один, неудобно перед Марией — нужно и поесть, и попить, и что там еще она предложит…