12 мая на фрегате «Дилижанс» Дюгей-Труэн столкнулся с шестью английскими военными судами. Двенадцать часов он оказывал сопротивление, потом, раненый, должен был сдаться, вот тогда его и посадили под замок в Плимуте. Побег ему устроила одна прекрасная англичанка, которая увидела его и потеряла голову.

В 1696 году, командуя «Французом» – на сей раз замечательным кораблем в 48 пушек – и подбираясь к каравану английских торговых судов, он заметил, что его собираются атаковать два судна, «Бостон» и «Несравненный», – тот самый «Несравненный», который девять лет назад захватил Жана Бара. Битва была жестокой, но через две недели Дюгей возвратился в Сен-Мало и привел с собой несколько грузовых судов из каравана и вдобавок знаменитого «Несравненного».

«Теперь он будет называться не „Non Such“, a „Sans Pareil“[25] и станет моим личным кораблем».

Счастье продолжало улыбаться молодому корсару. Казалось, что ему помогает какое-то предостерегающее шестое чувство. «Предоставляю философам, – говорит он в своих мемуарах, – объяснить истоки и сущность этого внутреннего голоса, который часто предвещал мне удачу или неудачу. Если они припишут его некоему оберегающему нас гению, живому и пылкому воображению или самой нашей душе, которая в определенные моменты пронизывает мрак будущего, я не посетую на них за это объяснение. Но я не чувствую внутри себя ничего более определенного, чем этот тихий, но внятный и, я бы сказал, упрямый голос, не раз возвещавший мне день и обстоятельства определенных событий, которые должны были произойти».

В 1702 году эскадры Дюгей-Труэна и Форбэна, крейсировавшие в Ла-Манше, получили послание Поншартрена, министра Морского флота: «Нам сообщили, что из Дьюнса вышла колонна из ста двадцати торговых английских судов и направляется в Испанию. Атакуйте ее». Когда показался этот караван, Дюгей и Форбэн увидели, что его сопровождают пять английских военных судов. И тут разыгралась знаменитая Девонширская битва, во время которой один английский корабль вспыхнул вдруг, словно факел, и ушел под воду вместе со всем экипажем в девятьсот человек. «Прошло двадцать лет, а это зрелище все еще заставляет меня содрогаться от ужаса», – писал Дюгей-Труэн. В комментариях к его «Мемуарам» безымянный автор замечательно обрисовал духовный облик этого корсара, человека психологически сложного.

«По складу своего характера он был склонен к грусти или по крайней мере к некоторой меланхолии, не позволявшей ему вступать в какие бы то ни было разговоры. Привычка обдумывать важные планы сделала его равнодушным ко многому тому, что занимало большинство людей. Часто после долгой с ним беседы говоривший вдруг замечал, что он не слушает его и ничего не понимает. Ум его, однако, был живым и проницательным. Никто лучше него не умел разобраться в том, что необходимо для успеха дела и что может его погубить. Ни одно обстоятельство не ускользало от его внимания. Он никогда не любил вина и был равнодушен к еде. Хотелось бы, чтоб и в других радостях жизни он отличался бы той же сдержанностью, однако ему никогда не удавалось одолеть своей страсти к женщинам. Он только старался избегать сильных и долгих увлечений, которые могли слишком завладеть его сердцем».

В 1728 году Дюгей-Труэн и его брат Люк, используя часть своей собственной флотилии и десять судов, предоставленных королем, начинают кампанию против флота Бразилии. Дело это не имело успеха, и судовладельцы Труэны увидели свою казну опустевшей. Королевские финансы тоже были в плохом состоянии. Все еще шла война за Испанское наследство[26], Франции приходилось выступать против восьми стран. Проект, который братья Труэны представили министру Морского флота, казался дерзким и требовал значительных затрат, но если он осуществится, успех сулил заманчивые плоды. Речь шла о захвате города Рио-де-Жанейро с намерением получить выкуп.

– Нам необходимо 70 тысяч ливров, – сказал Люк Труэн, – чтобы заплатить людям жалованье за два месяца вперед. Дело можно начинать лишь в том случае, если найдутся вкладчики.

Вкладчики нашлись. Восемь человек, в том числе и король. Соединенная армада насчитывала семнадцать кораблей, вооруженных 735 пушками и имеющих на борту в общей сложности 5700 человек. Ей понадобилось три с половиной месяца, чтобы доплыть до бразильского берега, и один день, чтобы прорваться в залив Рио. Командиры португальских батарей, которые даже помыслить не могли о вторжении вражеских сил такой численности, прохлаждались в своих особняках, а их канониры почти ничего не предприняли.

Дюгей-Труэну вполне хватило времени, чтобы отвести свои корабли в юго-западную часть залива, где они были надежно укрыты от огня батарей. Затем он высадил на берег своих солдат с заданием окружить врага и тут же отправил (19 сентября 1711 года) ультиматум губернатору города, Франческо де Кастро-де-Мордеш. Правители этих отдаленных владений всегда посылали гордый ответ, если даже готовились к побегу или сдаче: «Я готов защищать город до последней капли крови. Да хранит Бог вашу милость».

Французский экспедиционный корпус выступил на рассвете 21 сентября. Прозвучало несколько пушечных выстрелов, покрытых громом разразившейся вдруг сильной грозы, и жители приняли это за опустошительную бомбардировку. Когда французы вошли в город, улицы его были пусты.

Дюгей-Труэн отправил еще одно послание «защитникам», укрывшимся в горах: «600 тысяч крузадо и 10 тысяч пиастров, иначе город будет сожжен». Крузадо называлась золотая монета, весившая около четырех граммов. Выкуп был выплачен 4 ноября, и эскадра покинула бразильский берег. На обратном пути на нее обрушился ураган, во время которого потонуло два корабля, единственная потеря экспедиции. Прибыль судовладельцев после выплаты королевской доли составила 92%.

За все время своей корсарской карьеры Дюгей-Труэн захватил 300 торговых и 60 военных кораблей. Командор ордена Святого Людовика, королевский наместник, советник Индий, назначенный (в 1729 году) командующим Морским флотом в Бресте, он просит отставку. «Настала пора лечить свою подагру, свои мигрени, лихорадки, которыми я расплачиваюсь за некоторые шалости». Подагра позволяет думать, что Дюгей не так уж презирал хороший стол. Он удалился на покой в Ла-Флури, небольшое поместье в окрестностях Сен-Сервана. Там и застает его назначение командиром эскадры. Считая свою отставку окончательной, он еще раз становится морским властелином, отправляясь на усмирение берберов, которые, по мнению французов, слишком хорошо себя чувствовали в Средиземном море. Весть о его приближении достаточно взволновала беев и эмиров Алжира, Туниса и Триполи, чтобы они успокоились и приняли все условия, предъявленные Парижем.

Дюгей-Труэн вернулся домой, а через несколько недель почувствовал себя плохо. Врачи, к которым он обратился в Париже, считали, что такой великий человек имеет право на истину, да и возраст у него был по тому времени уже немалый (шестьдесят три года). «Положение ваше безнадежно». И они не ошиблись. Знаменитый корсар умер после этого очень скоро, в Париже, получив благословение церкви и сохраняя до конца учтивость и спокойствие.

Флибустьерская эпопея составляет совсем особую главу среди событий, связанных с Атлантикой. Начинается она в первой трети XVI века, когда некоторые из европейских авантюристов осознали вдруг тот неслыханный в истории человечества факт, что через океан с запада на восток течет золотая река. Берет она свое начало в рудниках Перу и прилегающих к нему районов, где испанские завоеватели заставляют покоренных индейцев работать до изнеможения, до смерти. Корабли увозят золото в Панаму, на тихоокеанское побережье, караваны мулов везут его через перешеек, а затем оно грузится в трюмы галионов. Суда с золотом собирались в Гаване и оттуда колоннами плыли в Испанию.

Среди авантюристов, которых заворожил этот поток, были преступники, рецидивисты, но также и политические изгнанники или люди, высланные по религиозным соображениям. Была там и вполне приличная публика, совсем не беспокойная, например, младшие сыновья из хороших семей, которые предпочитали попытать счастья за морем, чем становиться монахами. Все они отправлялись на запад, иногда на таких жалких скорлупках, о которых потом никто больше не слышал. Французы обосновались на небольшом, но красивом и зеленом острове, которому Колумб дал название Черепаший из-за его формы. Англичане поселились немного подальше, на острове гораздо больших размеров и назвали его Ямайка, от индейского Хаумала – Остров (водных) источников.

Французские авантюристы называли себя Береговыми братьями, имея в виду общность своих интересов. Отношения их регулировал очень строгий закон преступного мира, определяющий долю добычи для капитанов и для их команды. Самым выгодным делом был захват испанских судов, груженных золотом. Высшая знать Франции и Англии, в том числе и короли, очень скоро это поняли. Аристократы становились судовладельцами, оказывая помощь флибустьерам и требуя за это, разумеется, свою часть прибыли. Каждый из них знал, что доля в этом деле царствующей особы всегда самая значительная.

Французские и английские авантюристы, набившие себе руку в охоте за испанским золотом, – нападали они не только на галионы, но и на прибрежные поселения и даже города – стали потом называться флибустьерами, слово, произведенное от староголландского vrijburter, это значит: вольный разбойник, т. е. пират. Однако они не были пиратами. От имени королей Англии и Франции губернаторы островов Ямайки и Черепашьего выдавали им особые грамоты, причисляя к настоящим корсарам, нанятым для борьбы с испанцами. Когда их страна официально не воевала с Испанией, флибустьерам полагалось прекращать всякую деятельность. Однако нельзя было требовать, чтобы этот неугомонный народ строго придерживался законов, им ничего не стоило побыть некоторое время пиратами, а не корсарами. «Вести доходят до нас слишком поздно, – говорили они, – и слишком редко».

Хотя школьные учебники о них почти не упоминают, французские и английские флибустьеры были в свое время и даже несколько позже так же знамениты, как многие капитаны и полководцы, которые теперь увековечены в памятниках. Имя Монбара Истребителя сохранилось благодаря этому прозвищу, вполне, впрочем, заслуженному. Младший сын из хорошей семьи в Лангедоке, Монбар был среди флибустьеров каким-то кровожадным аскетом. Ни вино, ни карты, ни женщины его не интересовали. Казалось, что единственным смыслом жизни была для него ненависть к испанцам, проявившаяся еще с ранней юности. В один прекрасный день, точной даты история не сохранила, Монбар со своими индейцами бесследно исчез. В живых не осталось никого, кто бы мог рассказать о гибели корабля.

Жан-Франсуа Но, по кличке Олонезец, так как был родом из городка Ле-Сабль-д'Олонн (Олоннские пески), тоже немало славился своей жестокостью. Гравюры XVI века изображают его с вырванным из рассеченной груди пленника (испанского) сердцем, которое он собирается съесть. Он совершил вылазку в Маракайбо, испанский город на берегу обширной лагуны (теперь это венесуэльская территория) и вернулся на Черепаший остров 14 ноября 1666 года с огромной добычей, более чем на 500000 пиастров, включая наличные деньги, драгоценности, табак и рабов. Губернатор острова получил 10 процентов от ее общей стоимости, а то, что было продано во Франции, принесло 120000 ливров. И лишь награбленная в монастырях церковная утварь была отложена в сторону: по данному флибустьерами обету она предназначалась для украшения новой часовни на Черепашьем острове.

Один только раз в своей жизни Олонезец совершает замечательный мореходный подвиг: схваченный в Кампече (Мексика, западный берег Юкатана), он вместе с черными рабами устроил побег и на маленьком суденышке возвратился на Черепаший остров, пройдя под парусами и на веслах 1200 морских миль трудного пути. Но помимо этого случая, он часто оказывался посредственным и даже плохим моряком и однажды прокрутился в Мексиканском заливе чуть ли не целый год, не зная, как надо лавировать, чтобы выйти оттуда. В 1671 году его корабль выбросило на островок близ Картахены, у северного побережья Южной Америки. На потерпевших кораблекрушение посыпались стрелы индейцев. Тех, кто остался жив, забрали в плен, в том числе и Олонезца, которому шел тогда сорок первый год, и съели.

Авантюристы явились в Карибское море без жен и выбрали себе для поселения почти безлюдный Черепаший остров. Нравственная атмосфера в этой среде, совершенно лишенной женского влияния, не была благополучной. В 1665 году губернатор острова Бертран Ожерон решил исправить такое положение дел и послал во Францию гонцов с заданием привезти для своих флибустьеров невест. Среди тех, кого удалось собрать, не было невинных скромниц, женщин находили в тюрьмах или на панели. Все они были готовы отправиться в дальнее странствие, покинуть родные края в надежде начать свою жизнь заново.

Весть о том, что они отплыли на двух кораблях из Франции, была доставлена быстроходным фрегатом на Черепаший остров и вызвала целую бурю волнений, возраставшую с каждым днем. Опасаясь, как бы его питомцы не натворили еще худших дел, когда прибудет эта женская гвардия, губернатор принял суровые полицейские меры.

Оба корабля вошли в порт. Флибустьеры стояли неподвижно на пристанях или на палубах своих судов. Повсюду царила удивительная тишина. Невозможно было поверить, что эти отчаянные головорезы, эти висельники, привыкшие к дракам и жутким побоищам, оробели теперь перед женщинами, увидев их на палубе кораблей. И не они, а женщины заговорили первыми, и заговорили не в грубой манере, как можно было бы ожидать. Долгий путь, эта необычная встреча подействовала и на них. Диалоги начинались со слов: «Хорошо ли вы доехали?» и велись в том же духе.

После небольшого отдыха «невесты» были буквально распроданы с аукциона, и для всех нашелся покупатель, включая и тех, кто не обладал ни молодостью, ни красотой. Каждая ушла со своим новым мужем, и, как утверждает история, все они оказались хорошими женами, а потом хорошими матерями.

Позднее на Черепаший остров стали приезжать другие женщины, но не всегда ради замужества. Веселые девицы за несколько лет наживали там себе целые состояния, так же как владельцы таверн и разные лавочники, поселявшиеся в приморском квартале Бас-Тер. Добытое флибустьерами золото жгло им руки. Они тратили его, не считая, на оргии, фантастические попойки, на невероятные пустяки. Эти дюжие парни появлялись в дорогой одежде и всевозможных драгоценностях в тавернах, у девиц, и даже валялись мертвецки пьяные на песчаных пляжах. Их пьяный разгул длился несколько дней, а потом они опять уходили в море на новый промысел.

Напомню, что среди флибустьеров был не один лишь грубый сброд. Часть их эпопеи известна нам из записок Александра Оливье Эксмелина, сына аптекаря из Онфлёра. Он готовился стать хирургом, но после того, как протестантам были запрещены некоторые профессии, в том числе и его, решил уехать из своей страны. Проработав какое-то время в хозяйстве одного колониста в довольно тяжелых условиях, он смог наконец заняться своим делом, и его очень ценили на всех флибустьерских кораблях, где он появлялся. Нам тоже следует оценить его за то, что ему пришла в голову мысль взяться за перо.

В четырнадцать лет Грамон, сын офицера Королевской гвардии, убил на дуэли одного военного, считая, что тот слишком упорно осаждает его сестру. Дворянин по рождению, кадет Морского королевского полка, затем офицер Королевского флота, Грамон однажды решил, что стать флибустьером было бы для него куда более забавно. На Черепаший остров он явился, уже имея большой авторитет, так как ему удалось захватить голландскую флотилию с грузом такой ценности, что ее даже называли «Амстердамской биржей». 80 тысяч ливров, полученные им за этот подвиг (пятая часть всей добычи), Грамон спустил за неделю, устроив грандиозный кутеж. Но оставленные для игры 2000 ливров дали ему возможность купить себе корабль с 50 пушками. Вот тогда он и отправился на Черепаший остров. Авантюристы дрались за место на его корабле.

Несколько крупных экспедиций сделали Грамона знаменитым. У испанцев одним из самых хорошо защищенных мест был тогда Вера-Крус: надежные укрепления, пушки, 4000 солдат гарнизона и еще 16 тысяч человек могли подоспеть через несколько дней из гарнизонов Мексики. У Грамона было семь кораблей. Он совершил довольно редкий по тому времени навигационный подвиг: благополучно пристал ночью к берегу в нескольких милях от намеченной цели. Высадившийся десант сразу отправился в путь и как раз перед рассветом был у массивных ворот города. Перепуганная охрана открыла их по первому же требованию. Ворвавшись внутрь, флибустьеры заняли форт и окружили главные суда. От властей города Грамон получил выкуп в два миллиона пиастров. На четвертый день маленькая армада отправилась в обратный путь в то самое время, когда на горизонте забелели паруса испанского флота.

Захват Кампече принес гораздо меньше результатов, так как жители города успели до прихода флибустьеров вывезти и спрятать свои сокровища. Грамон не был палачом. Он запретил своим людям – насколько это было в его силах – добиваться пытками признания. Гигантские пирушки утешили разочарованных флибустьеров. В последний вечер Грамон сидел за одним из столов колоссального пиршества, окруженный своими офицерами.

– А теперь праздничный костер!

Костер этот запомнился надолго. Грамон велел свалить в кучу найденное на складах кампешевое дерево, товар огромной ценности, самое дорогое дерево в мире, и поджечь его. Огромные языки пламени взметнулись к небу, осветив ночную тьму. Заклубился душистый дым... Безумно дорогая прихоть важного сеньора.

– Что бы они там, в Версале, ни затеяли, – воскликнул Грамон, – не может идти ни в какое сравнение с тем, что устраиваем здесь мы!

По возвращении на Черепаший остров губернатор объявил Грамону о его назначении королевским наместником в южную провинцию Сан-Доминго, как называлась тогда французская колония на острове Гаити. Версаль пожелал вернуть себе эту блестящую личность. Получая королевскую грамоту, Грамон выразил благодарность, но не сказал, собирается ли он приступить к своим новым обязанностям. А потом, в один из октябрьских дней 1686 года, он вышел в море с тремя кораблями и двумя сотнями людей в неизвестном направлении. Вскоре паруса флибустьерского аристократа исчезли за горизонтом и больше их уже никто не видел.

Имя Генри Моргана навсегда оставило яркий след в летописи английского флибустьерства. Родившийся в 1635 году в уэльском городке с трудно произносимым названием – Ланраймни – в большой патриархальной семье земельных собственников, этот молодой человек чувствовал, что ему тесно под отчим кровом и под слишком пасмурным небом. Его манила роскошь, солнце, шумная жизнь, власть. Быть королем на каком-нибудь острове... Однажды он сел на корабль, идущий к Барбадосу, где ему пришлось для оплаты своего проезда наняться на пять лет в услужение. В мечтах король острова, на деле он был почти рабом. Еще пять лет прошли на Черепашьем острове, где из рыжего, коренастого новичка-флибустьера, честолюбивого и довольно-таки жестокого, вытряхнули без остатка всякую совесть и деликатность, привитые его уэльской мамой. В двадцать восемь лет Генри Морган по-прежнему мечтает о великих подвигах, не имея возможности их свершить. Потом счастье ему улыбнулось. На Ямайку был назначен вице-губернатором его дядя. Гнездо английских флибустьеров должно было послужить взлетной площадкой для этого ястреба, желавшего стать орлом.

Первые трофеи Моргана были довольно скромны (рыбачьи лодки, склады испанских торговых контор), но под покровительством своего дяди Морган довольно быстро получил возможности, отвечающие его таланту. Вскоре уже губернатор Ямайки будет воздавать адмиральские почести этому капитану, каждое возвращение которого позволяло значительно пополнить денежные ресурсы города Кингстона (тогда Порт-Ройял, Королевский порт) в пору его бурного роста.

На Ямайке адмирал всегда избирался голосованием всех флибустьеров острова, выбранный утверждался губернатором. После того как старый Мансфельт пропал без вести, Моргану не надо было даже представлять свою кандидатуру, его единодушно утвердили на этом месте и без голосования. К тому времени он уже заставил сдаться на его милость и заплатить выкуп город Сантьяго в Сан-Доминго, Гранаду на севере Никарагуа, Санта-Каталину и Пуэрто-Принсипе на Кубе, не говоря уж об осмотре и захвате множества галионов в открытом море.

Порто-Бельо, городок на атлантическом побережье Панамского перешейка, куда прибывали караваны мулов, груженные слитками золота, был укреплен тремя фортами. Высадившись ночью на берег, Морган неожиданно овладел двумя из них и принялся за штурм третьего. По тактике того времени это прежде всего значило взбираться на стену по приставленным к ней длинным лестницам, а Морган хотел, чтобы потерь у него было как можно меньше. Лестницы носила и приставляла к стене стонущая толпа монахов и монахинь, которых его беспощадная гвардия согнала из монастырей. Их даже заставили подниматься по лестницам под выстрелами перепуганных защитников. Флибустьеры карабкались следом за ними, зажав в зубах ножи.

Оргия по возвращении Моргана в Королевский порт превзошла все, что было до тех пор известно. Владельцы таверн никому уже не давали сдачи, измученные девицы горстями запихивали золотые монеты к себе в тюфяки. Ростовщики и лавочники проводили бессонные ночи над книгами записей и приказывали своим подручным сторожить набитые товаром магазины. Богатство всего острова сразу увеличилось на треть. Суммы, достигшие Лондона, вывели королевскую казну из бедственного положения.

А Морган уже замахивался на большее: устроить нападение прямо на Панаму. Тогда это был очень богатый город с населением около десяти тысяч человек, с обширным, оживленным портом. Многочисленные монастыри и церкви были построены в нем из камня, так же как и все здания, именуемые «королевскими», среди них казначейство, где хранилось перуанское золото. В 1572 году отряд из восемнадцати европейцев и трех десятков негров под предводительством тогда еще не знаменитого Френсиса Дрейка был в двух милях от предместий Панамы, собираясь атаковать один из караванов с золотом, но на город пираты нападать не пробовали.

Морган изложил свой проект Томасу Модифорду, губернатору Ямайки.

– Это мне нравится, – сказал Модифорд, – но хорошо было бы иметь возможность сослаться на провокацию испанцев. Ведь дело идет о солидном кусе, который Лондону будет нелегко проглотить.

В скором времени, возвратившись после удачной операции против Маракайбо, Морган как раз и узрел такую возможность: испанское судно высадило на северный берег Ямайки небольшой отряд солдат, которые жгли дома и хватали людей.

Экспедицию Генри Моргана против Панамы по совершенству ее подготовки и быстрому безошибочному выполнению можно было бы назвать наполеоновской. В собранной адмиралом Ямайки армаде было 28 английских кораблей и 8 французских (флибустьеры с Черепашьего острова), 239 пушек и 1846 человек команды. Цифры, на наш взгляд, мизерные, но в то время в Карибском море еще не видели подобного флота.

Эскадра остановилась перед портом Чагрес на атлантическом берегу перешейка. Триста человек были оставлены для охраны кораблей, остальные (полторы тысячи) на семи баркасах и тридцати шести шлюпках направились вверх по реке Чагрес, а затем продолжали свой путь пешком через джунгли. Предупрежденные разведчиками, испанцы применили против вторгшегося врага тактику сожженной земли. Все было опустошено и брошено, вплоть до самых маленьких деревушек в глубине леса. Ни скота, ни птицы, ни зерна около хижин, собраны и увезены все овощи и фрукты. Получалась удивительная картина: экспедиция шла среди самой густой и обильной растительности в мире и голодала словно в пустыне. Питались флибустьеры травой и листьями. Изнурительная прогулка длилась целую неделю, и вдобавок ко всему перед самой Панамой отряд вымок под грозовым ливнем.

Дон Хуан Перес Гусман, губернатор Панамы, решил сражаться с флибустьерами у самых предместий города, в саванне. У него было тысяча двести пехотинцев, две сотни всадников, довольно многочисленный отряд вооруженных черных рабов и три десятка индейцев, которым было поручено выпустить в нужный момент полторы тысячи диких быков. День был безоблачным и жарким.

Когда Гусман со своими офицерами увидели «пиратскую армию», они застыли от изумления.

Морган назвал придуманное им построение терцией, это был сплоченный строй в виде ромба. Гусман отдал кавалерии приказ начать атаку.

Флибустьеры первых рядов ждали, не сходя с места, а потом, припав на одно колено, открыли огонь. Всадники обходили вражеский клин с обеих сторон под уничтожающим огнем людей Моргана. После двух атак от испанской кавалерии ничего не осталось. Губернатор приказал пехотинцам вести сражение на месте. Часть солдат, потерявших уже боевой дух, отступала под непрерывным огнем противника, а некоторые ни с того, ни с сего безрассудно бросались вперед. Через два часа испанская армия была уничтожена. Дикие быки, которых так и не выпустили на врага, принялись мирно щипать траву.

В то время как флибустьеры входили в город, толпа горожан хлынула в порт и бросилась к кораблям. Судно, сумевшее прежде других поднять паруса и уйти в море, было нагружено самой дорогой утварью из храмов. Среди всего прочего там был массивный золотой алтарь невообразимой ценности. Эта исключительная вещь так никогда и не отыскалась.

Разграбление Панамы, сожженной частично пожаром, продолжалось три недели. Ни один взрослый испанец не мог сохранить себе жизнь, если не уступал всем требованиям флибустьеров. По заведенному уже обычаю Морган поселился в губернаторском дворце, великолепном каменном здании, нетронутом огнем, и, конечно, не лишал себя женского общества. Но одна из самых красивых женщин города, которую он держал пленницей во дворце, – все летописцы той поры называют ее Прекрасной испанкой, не указывая имени, – его отвергла. Ни обещания, ни угрозы на нее не действовали, и все с удивлением видели – небывалое для тех времен зрелище, – что знаменитый флибустьер не решается взять силой желанную женщину. А на обратном пути к Чагресу, куда флибустьеры прихватили пленников в надежде получить за них выкуп, Морган вернул Прекрасной испанке свободу без какого бы то ни было вознаграждения, он даже дал охрану, чтобы проводить ее домой. В мрачной эпопее флибустьеров этот рыцарский штрих кажется ярким романтическим цветком.

Полтораста лет подсчитывали английские историки ценность добычи, привезенной из Панамы: «6 миллионов крон; доля Моргана составляла 400 тысяч песо, т. е. 750 тысяч испанских долларов, а один испанский доллар можно приравнять к золотому доллару». Но в действительности все это нельзя перевести в современные денежные единицы. Можно только понять, что сумма по тому времени была огромной, такой огромной, что вызвала энергичный протест испанского посла в Лондоне. «Подобный грабеж в совершенно мирное время недопустим!» Моргана вызвали в Лондон, и он отправляется туда как бы под арест. Но двор не может забыть оказанных им услуг. Выпущенный вскоре под честное слово на свободу, Морган проводит три года в английской столице, где становится «львом», пользуясь огромным успехом, как у мужчин; так и у женщин. После суда, устроенного для видимости (решение: «Виновность не доказана»), он был вновь отправлен на Ямайку и назначен на должность вице-губернатора.

Вот тут бы Моргану и покончить все расчеты с жизнью, потому что способы исполнения им своих обязанностей не добавили ничего хорошего к памяти о нем. Он превратился в недобросовестного преследователя флибустьеров (став «главой Судебного ведомства», выступает против своих прежних друзей) и к тому же в алкоголика. В пятьдесят лет это уже толстобрюхий болезненный старик. Умер он в 1688 году от туберкулеза, отягченного циррозом печени. Пышность и торжественность его похорон показывают все же, что убогий конец этой жизни не лишил ее былой славы. Четыре года спустя во время землетрясения огромная волна, захлестнувшая Королевский порт на Ямайке, размыла и уничтожила кладбище. Останками самого знаменитого английского флибустьера завладело море.

В то время в деятельности флибустьеров начинается спад, так как между Францией и Испанией был подписан Нимвегенский мирный договор. Авантюристы сначала решительно не замечают этого нового положения вещей, продолжая нападать на испанские галионы и поселения. Людовика XIV это раздражало, и он стал посылать губернатору Черепашьего острова все более и более грозные предостережения. Английские флибустьеры на Ямайке после заключения мира оказались в точно таком же положении и тоже получали разносы. И вот тогда некоторые английские и французские флибустьеры решили перебраться в Южное море.

– Ни в одном указе не говорится, что там можно и чего нельзя.

Южным морем флибустьеры называли Тихий океан, так как он простирался к югу от Панамского перешейка, расположенного в направлении с востока на запад. Южное море омывало берега Перу, главный источник баснословных испанских богатств. Флибустьеры отправились туда, кто через Панамский перешеек, кто морем вокруг южноамериканского континента, минуя мыс Горн. По пути они несколько раз совершали нападения на встречные корабли, и их флот увеличивался.

Но действовали флибустьеры разрозненно, нападая отдельными группами на Панаму, Гранаду (на озере Никарагуа), уже разграбленные Морганом, и на Гуаякиль, с различным успехом. Гранада, напуганная, как и Панама, свежими воспоминаниями о вторжении Моргана, заплатила выкуп, но более значительную добычу принесло нападение на Гуаякиль.

Флибустьеры несколько недель провели неподалеку от этого города, на острове Пума, приятно обдуваемого морским ветерком. Священники и монахи тех мест давно сумели уверить многих своих прихожан, в особенности женщин, что все флибустьеры имеют обезьянью голову и пожирают свои жертвы. Убедившись теперь, что это вовсе не так и что флибустьеры гораздо любезнее каннибалов, многие прекрасные испанки очень хорошо приспособились к требованиям, спасающим им жизнь. Во дворце и садах Пумы балы и пиршества непрерывно сменяли друг друга. Когда и этот город заплатил выкуп, флибустьеры уплыли, оставив там немало безутешных женщин.

Раздел добычи происходил на пустынном тихоокеанском пляже. Самые прекрасные драгоценности были разложены на кусках парусины и продавались с аукциона, так как флибустьеры не смогли бы договориться ни о цене, ни об оценщиках. За свою долю они платили золотыми монетами. Ювелирные изделия и драгоценные камни очень ценились флибустьерами, потому что их вес был меньше веса их стоимости в монетах. Но покупатели, превращенные в ходячие сейфы, не могли не видеть косых взглядов кое-кого из своих приятелей, которые, может быть, думали в это время, что за случаем дело не станет.

Однако ни воровства, ни драк не было заметно на обратном пути через горы и реки, пути долгом и трудном, где к тому же приходилось несколько раз отбивать атаки испанцев. Большая часть этого приключения на Южном море известна нам по очень обстоятельному рассказу Равено де Люссана, гугенота из хорошей семьи из-под Нима. Рассказ вошел в книгу, посвященную в основном Атлантике, поскольку действующие лица как обитатели этого океана были взлелеяны им, и, вернувшись в его воды по окончании смелой вылазки, плакали от радости, будто вновь увидели свою родину.

Как и большинство королевских офицеров того времени, капитан первого ранга барон Пуэнти считал флибустьеров грязным сбродом. Однако начиная с 1696 года его поступки показывают, что жажда золота у него была ничуть не меньше, чем у Береговых братьев, и что справляться со своей совестью он умеет даже лучше, чем они.

Именно в этот год Франция и Испания вновь вступают в войну. Пуэнти и несколько его друзей задумали добиться согласия короля на каперство, намереваясь захватить одну из испанских крепостей. Десяток самых влиятельных придворных, вошедших в дело, уговорили Людовика XIV дать корабли, другие участники покроют все расходы и разделят между собой прибыль. Объектом была выбрана Картахена в Колумбии, на севере южноамериканского континента.

– Нам нужно обратиться за помощью к флибустьерам Сан-Доминго, – сказал Пуэнти. – Они ведь все-таки на службе у короля.

Местопребывание флибустьерского губернатора было тогда переведено с Черепашьего острова в Пти-Гоав на берегу Сан-Доминго. Барон Пуэнти, прибывший со своей эскадрой сюда на якорную стоянку, начал с такого надменного обращения к флибустьерам, что дело чуть не приняло очень скверного оборота. Замыкались лица, раскрывались ножи. К счастью, губернатор Жан Дюкасс был искусным правителем и здравомыслящим человеком, к тому же еще и отличным моряком и, значит, пользовался уважением Береговых братьев. Благодаря ему трудности были сглажены и эскадра вышла в море: семь больших кораблей и три фрегата из Франции, несколько более мелких судов и вдобавок семь флибустьерских кораблей.

Морская часть «Операции Картахена» не заслуживает внимания, так как при высадке ни одно испанское судно не оказало сопротивления. Город, удачно расположенный на берегу моря и в то же время в глубине совершенно закрытой бухты, был защищен фортами. Надо было проникнуть в бухту и обезвредить форты. Эту часть операции почти целиком выполнили флибустьеры и без особого труда. Затем начался обстрел города, очень быстро поднявшего четыре белых флага. Губернатор подписал капитуляцию, согласно которой он мог под барабанный бой покинуть Картахену со всеми, кто носил оружие, и увезти с собой четыре пушки. Жители могли оставаться в городе, если захотят, и стать подданными короля Франции. Имущество за ними сохраняется, исключая деньги, которые переходят в собственность господина Пуэнти. Имущество и деньги тех, кто уйдет из города, будут для них потеряны и... достанутся господину Пуэнти. Церкви и монастыри никто не тронет.

Уход побежденных испанских войск был торжественным и в то же время комичным. Сразу же после этого Пуэнти со своими отрядами проник в город и разрешил войти в него лишь немногим представителям от флибустьеров. «Во избежание беспорядка», – объяснил он. И затем, под высоким командованием этого дворянина, началось безудержное разграбление всякого имущества, в том числе церковного и монастырского. Пуэнти опасался даже, что его солдаты не очень хорошо знают, в каких углах и закоулках монахи могут держать свои деньги, и послал к ним армейского священника.

Пуэнти и Дюкасс договорились заранее, какая доля добычи должна перейти к флибустьерам. Когда всю добычу собрали вместе, учли и оценили, Дюкасс подсчитал, что его людям полагается два миллиона ливров.

– Ничего подобного, – сказал казначей королевского флота. – Вот вам 135 тысяч ливров.

И он объяснил, что такой расчет сделал сам барон Пуэнти, истолковавший условия договора по-своему. Пуэнти уже находился на борту корабля, готового к отплытию. Дюкассу еще раз пришлось пустить в ход все свои дипломатические способности, чтобы помешать флибустьерам броситься на королевские суда.

Некоторые признаки позволяли думать, что счастье уже недолго будет улыбаться авантюристам Карибского моря. Все, кто принимал участие во взятии Картахены, были на обратном пути перехвачены мощной английской эскадрой и оказались в плену. Освободили их довольно скоро, после заключения Рисвикского мира. Некоторое время они болтались на Черепашьем острове и Сан-Доминго почти без всякого дела, а потом один за другим стали покидать колыбель своих самых грандиозных авантюр. Кто возвращался в Европу, кто решил продолжать отчаянные подвиги морского разбоя в иных краях.

Пустел и знаменитый порт Ямайки Кингстон. Среди измельчавших наследников бурной флибустьерской эпохи был некий Рэкем, который похвалялся, что его за жестокость прозвали Красным, но которого все охотнее называли Ситцевым Джеком из-за пристрастия к одежде из бумажных тканей. Этот пират второго разряда не заслуживал бы здесь упоминания, не окажись у него на корабле двух необычных матросов.

Родом англичанин, Рэкем склонен был к космополитизму, но друзей искал среди своих соотечественников. Он плавал на бригантине некоего Чарли Вейна, когда там поднялся мятеж. Вейн был удален с корабля, а на его место избрали Рэкема, бывшего до той поры старшиной. Он довольно хорошо справлялся со своим делом, перехватывая всякие малозначительные суда, не представлявшие опасности. Экипаж знал о его привязанности к одному молодому матросу, не отвергавшему этой благосклонности. Пираты, которые, конечно, не были скромниками, вполне допускали такую привязанность. Звали матроса Бонни. Но один только Рэкем знал, что имя его Анна.

Внебрачная дочь адвоката и служанки, Анна родилась в Англии, было ей двадцать лет. Ситцевый Джек познакомился с нею на Багамских островах, когда она только что вышла замуж за матроса по имени Бонни, не имевшего ни гроша за душой. Ее красота сразила Рэкема.

– Покупаю ее у вас! – заявил он Бонни.

Это предложение, о котором охотно распространялся муж, вызвало много шума, и, как ни странно, позор пал на голову Анны, ее обвиняли во всех грехах. Вне себя от возмущения, она оставила Бонни и ушла к Рэкему. Он взял ее с собой на корабль, где ей пришлось переодеться матросом. Она выполняла все матросские обязанности, участвовала в сражениях и была скромной и очень любящей подругой.

Счастье длилось два года. Потом Рэкем стал замечать, что Анна слишком благосклонно смотрит на молодого английского матроса со светлыми кудрями, зачисленного в экипаж после захвата его корабля. Он вызвал матроса к себе в каюту.

– Что между тобой и Бонни?

– Дружеские отношения.

– Тебе известно, что Бонни переодетая женщина?

– Да.

– Тогда это не дружба!

И Рэкем раскрыл нож.

Быстрым рывком Рид – так звали англичанина – распахнул рубаху, и изумленный Джек увидел очень милую девичью грудь.

– Меня зовут Мэри Рид.

Эта девушка, дочь бедной вдовы не слишком примерного поведения, была записана при рождении как мальчик, чтобы доставить удовольствие бабке, назначившей ей небольшое денежное пособие. В тринадцать лет Мэри приняли юнгой на военный корабль, и с той поры у нее начинается жизнь, какой не выдумал бы ни один романист. Она воевала во Франции и Голландии, сначала в форме пехотинца, потом кавалериста. Надев снова юбку, она вышла замуж, овдовела и опять вернулась к мужской одежде, на этот раз матросской, собираясь заняться морским разбоем. Вот тогда она и подружилась с Анной Бонни.

Ситцевый Джек мог быть совершенно спокоен. Вскоре после одного из абордажей Мэри заметила пленника, который ей приглянулся, и вскоре вышла за него замуж. Теперь на борту бригантины плавали две счастливые пары.

Но вот 2 ноября 1720 года английский крейсер атаковал этот приют любви. Обе женщины проявили в битве исключительную храбрость, тогда как их спутники ничем не блистали. Обе называли своих мужей трусами и не переставали стрелять. Побежденную бригантину привели на буксире к Ямайке, все пираты были приговорены к виселице.

Перед смертью Рэкем, по прозвищу Ситцевый Джек, попросил о последнем свидании с матросом Бонни. Встреча состоялась при свидетелях, и у Рэкема было мало времени для разговора. Как только Анна Бонни его увидела, она повернулась к нему спиной и громко произнесла:

– Если б вы сражались как мужчина, вас бы не повесили как собаку!

Так же как и Мэри, она не вошла в первую партию казненных. Обе получили отсрочку после их потрясающего признания, которое в официальном протоколе выглядело так:

«Двух других пиратов, уличенных в том же преступлении, спросили, не хотят ли они сделать еще какое-нибудь признание, прежде чем им будет вынесен смертный приговор. И тогда они сказали, что они женщины и обе беременны. Суд постановил разобраться в этом деле».

С очевидностью факта спорить не приходилось. Но можно ли было считать эти обстоятельства достаточно смягчающими, чтобы забыть о грабежах и убийствах, чего они не отрицали? Отпадал лишь один пункт обвинения: изнасилование. К смерти их все же приговорили, но приговор в исполнение не приводили, ожидая смягчения или, как рассчитывали некоторые, полного помилования в высшей инстанции. Для Мэри Рид оно пришло слишком поздно. Она умерла в тюрьме накануне родов, свалившись в сильнейшей горячке. Анна оказалась более счастливой, однако никто не может сказать, куда она делась потом с ребенком Ситцевого Джека, которого так любила, а под конец презирала. Анна Бонни, одна из двух несомненных авантюристок Атлантики, исчезла с арены морского разбоя так же таинственно, как Монбар Истребитель или артист флибустьерской эпопеи Грамон.

ВОКРУГ МЫСА ГОРН, ПУТЬ БЕСПРИМЕРНОГО МУЖЕСТВА

Мало кто видел мыс Горн своими глазами. Почти круглый год дожди и туманы, ледяная крупа и непроглядные метели скрывают его от глаз человеческих, и даже в летнее время южного полушария приближаться к нему очень опасно. Только по навигационным расчетам мореплаватели знают, что мыс остался позади. Но все же некоторые из них при плавании с запада на восток – т. е. при попутных, а не встречных ветрах – видели его и сумели сфотографировать. Над бурлящей, пенной поверхностью моря более чем на 400 м поднимается черный, совершенно безжизненный конус в трещинах, забитых снегом. На заднем плане, слева и справа, унылое нагромождение мрачных скал. Волны разбиваются у подножия мыса с громовыми раскатами.