Во Франции ее прозвали «кровожадной львицей». Парламент вынес решение об ее изгнании и конфискации имущества.

– Смехотворное наказание, – заявил Филипп VI. – Бешеную ведьму надо захватить живую или мертвую.

Французский флот получает приказ прочесать все воды Ла-Манша, однако Жанна ускользала от патрулей, словно змея. Но вот однажды ее флотилия попала в окружение, завязался бой. И тут Жанна повела себя так, как мало кто из корсаров вел себя впоследствии. Оставив своих моряков выкручиваться самим, она велела спустить на воду баркас и села в него вместе с сыновьями и дюжиной гребцов. Королевские суда не заметили, как удалилась эта низкобортная лодка.

В течение шести дней матросы пытались догрести до берегов Англии, ориентируясь по солнцу. Однако ночью их относило в другую сторону, потому что в Ла-Манше много разных течений, не слишком благоприятных для плавания на веслах. Было очень холодно, а у них ни воды, ни пищи, так как совершали они свой побег второпях. На шестой день Жанна прижимала к себе тело умирающего младшего сына, а потом его труп. На следующий день она наконец согласилась, чтобы его опустили в море. Умер матрос, потом еще один. И тут они увидели землю. Англия? Нет, это была Бретань.

Жанна родилась под счастливой звездой. Она не была ни схвачена, ни наказана, получив приют и помощь у приверженцев Жана де Монфора. А вскоре снова вышла замуж за дворянина недурной наружности по имени Готье де Бентли. «Хеппи энд» для такого корсара, как она.

Корсар, пират, флибустьер – во многом это значит одно и то же. Черный флаг, повязка на глазу, деревянная нога – вот стереотипный портрет, который следовало бы немножко оттенить. Пират, латинское pirata от греческого peirates, основа peiran – пробовать, испытывать, в смысле: пытать счастья на море, иными словами, просто морской разбойник, незаконно грабивший все, что попадалось ему на пути и не имело достаточной защиты. А корсар не был человеком вне закона. От своего правительства он получал грамоту, мандат, разрешавший ему «преследовать» торговые суда противника. Если он попадался, его не отправляли на виселицу, а судили по законам военного времени.

В этом их правовое отличие. Однако нередко корсары превращались в пиратов, так как продолжали свой промысел, не обращая внимания на мирные договоры, в то время как их страна уже не воевала с какой-то другой страной. Иногда одни и те же люди были то корсарами, то пиратами в зависимости от того, что привлекало их на море, какое было настроение команды и от их финансового положения.

Такая вольность действий была в большой мере свойственна флибустьерам. Слово «флибустьер» имеет чисто географическое значение: моряк, чаще всего корсар, но иногда и пират, действующий в Карибском море и Мексиканском заливе, французские флибустьеры обосновались на Черепашьем острове[21], их английские коллеги – на Ямайке.

А что касается такого выразительного черного флага с изображением черепа и двух костей, то развевался он только на судах английских пиратов в самом конце XVIII века и начале XIX, и далеко не на всех и не всегда. Прежде всего пираты и флибустьеры стремились обмануть противника, и поэтому поднимали на своих кораблях разные флаги или плавали вовсе без флага. Пираты, у которых был «Веселый Роджер», поднимали его, только подойдя вплотную к жертве, чтобы вызвать чувство ужаса.

Френсис Дрейк, старший из двенадцати сыновей в одной английской семье, родился около 1540 года в Тавистоке, близ портового города Плимута. Слово «Дрейк» имеет в своей основе скандинавский корень, от которого произошло слово драккар, т. е. дракон (так назывались суда викингов). Отец Дрейка был пастором на военном корабле. С пятнадцати лет Френсис начинает плавать юнгой. В восемнадцать лет он получает по наследству в полное свое распоряжение какое-то судно. Что оно собой представляло, мы не знаем, известно только, что ни о какой торговле или рыболовстве он и слышать не хотел. В сердце Френсиса Дрейка жила неистребимая ненависть к испанцам с тех самых пор, когда, плавая юнгой, он увидел трупы англичан, зверски изуродованные этими католиками. Теперь, шла ли война с Испанией или нет, испанцы для него стали главным противником.

Две сотни сочинений написано о Френсисе Дрейке. Однако нельзя установить точной хронологии его скитаний и невозможно узнать наверняка, с какого времени великая императрица Елизавета[22] начала финансировать его авантюры, рассчитывая на большие прибыли. Более чем вероятно, что между ними уже был договор, когда воскресным августовским утром 1573 года Дрейк возвратился в Плимут. Все жители этого города знали, что, прослужив какое-то время помощником у Джона Хоукинса, ловкого моряка-работорговца, Дрейк стал вести дела самостоятельно и имел несколько кораблей с экипажем очень опытных пиратов, с которыми он захватывал множество испанских галионов, а также грабил испанские поселения на берегах Карибского моря. Весть о его прибытии распространилась в городе в то время, когда во всех церквах шла служба и было полно молящихся. Прихожане, не в силах долго сдерживать любопытства, один за другим покидали свои места, стараясь уйти как можно незаметнее. А оставшиеся последними, прежде чем уйти, передавали новость недоумевающим пасторам, и те, торопливо закончив службу, тоже направлялись в порт.

Дрейк прибыл только с одним кораблем, но привезенные им сокровища превосходили всякое воображение. Власти приказали выставить у корабля охрану, потому что город и пайщики предприятия Дрейка, а среди них в первую очередь королева, должны получить свою долю от этой добычи.

Жак Шастенэ рассказывает о первой встрече (время неизвестно) королевы с Дрейком: «В этом человеке тридцати пяти лет, коренастом, краснолицем, белобрысом, с вульгарными манерами она сразу почуяла существо того же склада, что и она сама: энергичного, хитрого, англичанина до мозга костей. Согласие было достигнуто очень быстро». Вульгарные манеры. Однако у себя на кораблях Дрейк запретил сквернословие и заставил выполнять этот невероятный для пиратской среды запрет. Несмотря на постоянную напряженность отношений, официально войны между Англией и Испанией в то время не было, а это значит, что Дрейк действовал как пират.

Любое государство, любой правитель всегда нуждаются в деньгах. Когда Дрейк выплатил королевские дивиденды, ему дают наказы об «открытиях»: отправиться на поиски загадочного южного континента, который владел в то время воображением некоторых географов. Такое мирное задание было в основном лишь подходящим прикрытием. Прежде всего Елизавета желала, чтобы мореплаватель привозил побольше всякого добра, которое можно обратить в звонкую монету.

В ноябре 1577 года Дрейк снова вышел из Плимута с пятью кораблями. Один из них, «Пеликан», грузоподъемностью 100 т, на борту которого находился сам Дрейк, должен был во время плавания сменить свое название и стать «Золотистой ланью».

У берегов Африки было захвачено португальское судно, и таким образом флотилия пополнилась еще одной единицей. На борту захваченного судна оказался лоцман по имени Нуньо де Силва, известный хорошим знанием бразильского берега.

– Поведете нас в те края, – сказал ему Дрейк.

Португалец понял, что отказ означает веревку на конце рея. Дрейк плыл не спеша, осматривал все, что попадалось на пути, со спокойной энергией подавил мятеж одного капитана в бухте Сан-Хулиан, там же, где пятьдесят семь лет назад Магеллан предал смерти своих бунтовщиков.

У берегов Патагонии загорелся захваченный португальский корабль и еще два корабля флотилии, но это, кажется, не поколебало оптимизма главы экспедиции. 20 августа 1578 года, в разгар южной зимы, Дрейк вошел в пролив Магеллана и одолел этот скалистый коридор с самыми коварными ветрами на свете за шестнадцать дней. При выходе из пролива затонул один из трех оставшихся кораблей флотилии, а еще один был так сильно потрепан, что его капитан счел более благоразумным вернуться в Англию.

– Тогда я взял курс на юг и отправился на поиски южного континента, – рассказывал Дрейк по возвращении, – и я его не нашел.

Никому не суждено было его отыскать, но многие из тех, кто слушал тогда мореплавателя, не верили его словам: «У него была другая цель».

Дрейк и в самом деле вскоре переменил курс и вернулся к берегам Америки. В то время испанцы наслаждались в полной безмятежности плодами своей победы. Последние непокорные инки и арауканцы были уничтожены, остальные работали на золотых и серебряных рудниках, и обращались с ними так, что они долго не выдерживали. Караваны мулов и лам доставляли драгоценные слитки к портам, куда за ними приходили королевские суда и увозили в Панаму. Надзор за всем этим был сильно ослаблен. Как-то в Тарапаке люди Дрейка натолкнулись на спящего испанца и рядом с ним увидели мешок, в котором оказалось шестнадцать серебряных слитков. Королевские пираты ходили таким образом от порта к порту, не встречая особого сопротивления. Неподалеку от Кальяо они захватили и разграбили галион, а немного севернее другой – «Какафуего». На нем оказалось 26 тонн серебра, тринадцать ящиков с золотыми самородками, 80 фунтов золота в слитках и множество всяких ценных предметов. «Золотистая лань» была теперь так нагружена, что зарывалась носом в волну. Чтобы привести корабль в нормальное положение, Дрейк велел распределить груз по-иному.

– В Англию вы вернетесь с востока, – приказал ему младший камергер королевы, финансовый распорядитель морских путешествий и открытий. – Пройдете через пролив открытый Фробишером на севере американского материка.

В действительности Фробишер тщетно искал этот проход. Нагруженная до краев «Золотистая лань» взяла курс на север, достигла приполярных вод, где все больше и больше становилось плавучего льда. Несмотря на почтительный страх перед знаменитым капитаном, команда начала роптать, считая совсем неразумным подвергать опасности плоды стольких усилий ради каких-то географических соображений. Дрейк наконец согласился с ними, когда увидел, что американский берег повернул на запад и что с каждым днем ледяной ветер становится все свежее.

– Возвращаемся западным путем. И затем, отчасти из желания показать, что на корабле он все же остается главный после Бога, Дрейк затягивает возвращение, чтобы исследовать немного побережье. Он высадился в бухте под 38°30' северной широты, среди крутых белых скал.

Появились индейцы. Дрейк приказал не обижать их, а дисциплина у него была железная, так что отношения установились дружеские. Экспедиция пробыла в тех краях до середины 1579 года, но Дрейк так и не узнал, что оставалось всего лишь несколько миль до входа в великолепную бухту, где теперь раскинулся Сан-Франциско. На месте своей высадки он велел поставить стелу с медной дощечкой, объявляя этот берег владением королевы Елизаветы I, и для большей верности велел закопать у основания монумента английский шестипенсовик, так как более крупной монеты под рукой не оказалось. Эта дощечка, в точности совпадающая с описью, составленной тогда по судовым документам, была обнаружена в 1938 году.

«Золотистая лань» пересекла Тихий океан, обогнула в середине июня 1580 года мыс Доброй Надежды и 28 сентября прибыла в Плимут. Дрейк был первым капитаном, совершившим кругосветное плавание на своем корабле.

Ценность его груза была определена в миллион фунтов. Так как Англия и Испания не все время находились в состоянии войны, посол Филиппа II в Лондоне потребовал, чтобы часть привезенной Дрейком добычи была возвращена Испании, и он этого добился. Из осторожности Елизавета прервала общение с Дрейком, не принимала его пять месяцев. Но потом, раздраженная действиями испанцев в Северном море, решила сделать жест, который мыслился как предостережение. «Золотистая лань» получила приказ стать на якорь в порту Дептфорд на Темзе.

Почти каждый английский школьник может описать историческую сцену, которая за этим последовала. Поднявшись на борт «Золотистой лани», Елизавета I заставила пирата опуститься на колени и отдать ей свою шпагу: «Дрейк, королю Испании нужна ваша голова. Я пришла, чтобы отсечь ее», потом, обнимая пирата: «Встаньте, сэр Френсис!», и пожаловала ему титул барона. Другая версия гласит, что при этом присутствовал посол Франции и что акт возведения в дворянство королева в шутку поручила ему. Вариант этот кажется мне менее правдоподобным и не таким выразительным.

Через несколько лет Елизавета узнает, что Филипп II приказал тайно снарядить огромную армаду. По всем донесениям, флот предназначался для высадки на английский берег. Королева вызвала к себе пирата:

– Узнайте, что там происходит, и в случае необходимости предупредите намерения испанцев.

Дрейк отплывает с тридцатью судами. Разведывательная служба действовала в те времена очень активно и успешно. Дрейк узнал, что значительная часть Непобедимой армады – таким было ее кодовое название – сосредоточена в Кадисе. Он достигает прохода в этот строго охраняемый порт и проникает даже во внутреннюю гавань, где пускает ко дну тридцать три испанских судна, две галеры и уводит пять судов с добычей, среди них большой корабль «Сан-Фелипе», который прибыл из Мозамбика с грузом золота, пряностей, фарфора, бархата. Всего сокровищ там было на 14 тысяч фунтов. Среди судовых документов на захваченных кораблях оказались «совершенно секретные» дела торговли с Востоком, карты, описи товаров и разные, использованные в свое время сведения. «Не будь Дрейка, – писал биограф этого пирата, – еще неизвестно, была бы когда-нибудь королева Виктория увенчана короной императрицы Индии»[23].

20 июня 1587 года сэр Френсис возвращается в Плимут. Из тридцати вверенных ему судов он приводит обратно только двенадцать. Никто и не думает выговаривать ему за эти возмещенные с лихвой потери. Через год, произведенный в чин вице-адмирала, Френсис Дрейк смог сыграть свою роль в разгроме восстановленной Непобедимой армады. А после этого ставший уже законным корсаром вице-адмирал снова пускается в просторы Атлантики. Случалось, что, разглядев его флаг, галионы сдавались без боя.

В 1592 году Плимут посылает Дрейка заседать в Парламенте, но словесные бури не пришлись по нраву этому человеку, привыкшему больше к реву ветра и крику чаек над волнами.

Название флагманского корабля, на котором Дрейк отплыл в 1594 году в Вест-Индию, имеет на английском языке ясное значение: «Дифайенс» (вызов). И, кажется, именно с этого момента судьба принимает вызов гениального авантюриста, до сих пор такого удачливого.

В конце XVI века Панама, самый важный пункт транзита сокровищ из Перу, переживала очень сильное оживление. В порт без конца входили и отправлялись из него всевозможные корабли. Было сколочено уже немало внушительных состояний.

– Такой город, если я на него нападу, скорее согласится заплатить выкуп, чем даст себя разрушить.

Дрейк был твердо уверен в том, что его имя вызовет в городе страшную панику. Составив ультиматум, он поручает одному из своих капитанов, Баскервилю, доставить его губернатору Панамы на тихоокеанское побережье.

– Я подожду вас здесь, а вы совершите хорошую увеселительную прогулку.

Но на самом деле из-за климата, комаров, змей путешествие через перешеек никогда не было увеселительной прогулкой. Дрейк это хорошо знал, так как сам был здесь в 1572 году> возглавляя маленькую экспедицию, которая пробиралась к портам Панамы. Баскервиль согласился выполнить такое поручение и с небольшим отрядом отправился по пути, проложенному караванами мулов, перевозивших испанское золото.

Через три недели странная новость пришла на корабль. Принес ее местный рыбак: на соседнем пляже он видел нескольких англичан, которые пришли туда пешком. Все они в жалком состоянии и просят помощи.

– Не могу поверить, что это Баскервиль, – сказал Дрейк капитану своего корабля. – Подойдите ближе к берегу.

Посланная лодка подобрала на пляже обессиленных людей, среди них был и Баскервиль. Да, это был он, не только изнуренный, но и раненый.

– Нам не повезло, адмирал. Гарнизон Панамы хорошо защищался, даже пошел в контратаку.

– Ничего, подождем. Панама от нас никуда не уйдет.

Особенно бесило Дрейка то обстоятельство, что причина, из-за которой ему пришлось отложить наказание наглого города, была для корсара немного конфузной: дизентерия. Несколько дней «Дифайенс» крейсировал вдали от Порто-Бельо. Чтобы развлечь лежавшего в своей каюте адмирала, художник, официально картограф экспедиции, пришел показать ему акварели.

– Это вид островка Буэнавентура, адмирал. Мне хотелось поместить «Дифайенс» у этого зеленого берега.

Дрейк смотрел с явным нетерпением и не отвечал ни слова. Лекарь адмирала сделал художнику знак удалиться. Через минуту послышались крики, затем звук торопливых шагов на корме. К собравшимся офицерам вышел лекарь.

– Адмирал сказал мне, что хочет любой ценой идти на разгром Панамы. «Сейчас же отдаю приказ». Он поднялся на койке и упал мертвый.

«До Нельсона в Англии не было более знаменитого моряка». Эта фраза по существу или дословно выходила из-под пера многих английских историков. Испанцы со своей стороны, видимо, тоже не забывали Дрейка. В 1915 году один из его биографов, А. Мейсон, имел случай встретиться с алькальдом города Кадиса. Этот городской голова был с ним так мало любезен, что Мейсон спросил о причине подобного отношения. Испанец посмотрел ему в глаза:

– Разве вы забыли Дрейка?

Нет на свете беспокойнее груза, чем порох. Во время второй мировой войны суда с боеприпасами, составлявшие конвои союзных держав, пересекали Атлантику и Северный Ледовитый океан. Если в одно из них попадала торпеда, бомба или меткий снаряд, зрелище всегда было потрясающим: глухой взрыв, огненный столб как будто до самого неба, густой дым, а потом, когда он рассеется, на море ничего, абсолютно ничего, словно корабля вовсе и не было.

Подобная участь ожидала в 1689 году французский фрегат «Серпант» с 24 пушками на борту, атакованный голландским судном в то время, когда он доставлял из Кале в Брест бочонки с порохом. Канониры старались как могли, отвечая на залпы нападающих, но весь экипаж считал положение не слишком приятным. Юнга, не менее матросов понимавший, какая угроза нависла над «Серпантом», сидел, смертельно бледный, прижавшись к мачте. Возраст его мог служить некоторым оправданием – двенадцать лет. Капитан «Серпанта» заметил испуганного мальчика.

– Пусть встанет. Привяжите его к мачте. Тот, кто не умеет смотреть опасности в глаза, не заслуживает жизни.

Матросы повиновались. В те времена детей не баловали. Капитан «Серпанта» носил имя Жан Бар. Юнга, Франсуа-Корниль, был его сыном.

Жан Бар – один из самых знаменитых французских корсаров (он не был пиратом). То, что изображают почти все его биографы, напоминает серию лубочных картинок, среди которых есть достоверные, а есть и спорные. Сцена на борту «Серпанта» – истинная правда.

Когда Жана Бара произвели в капитан-лейтенанты королевского флота (8 января 1679 года), Людовику XIV был известен его послужной список. Король знал, что этот 29-летний уроженец Дюнкерка, сын судовладельца, служил под началом голландского адмирала Рюйтера, морского гения, и что потом он ушел от него из патриотических соображений, в то время как Франция выступила против Голландии. Но когда, много лет спустя, Жан Бар, капитан первого ранга, попал к королю на прием, Людовик XIV, хотя он и не подал вида, был несколько удивлен, так как представлял себе этого моряка совсем иным.

В то время корсарам оказывал покровительство министр Поншартрен, предпочитая морской разбой дорогостоящим морским баталиям, тем более что французские эскадры не добивались в них особенных успехов. Именно он и предложил сделать корсаров офицерами королевского флота. Офицеры Морского корпуса, надменные, словно павлины, старались, не жалея сил, унизить офицеров-корсаров. Их язвительность дошла до предела, когда распространился слух, что король собирается принять у себя Жана Бара.

– Этот неотесанный мужик топает, как буйвол, а теперь он совсем одурел от гордости. Для приема в Версале он заказал себе камзол и короткие штаны из золотой ткани, подбитые серебряной парчой. Его помощник кавалер Форбэн, настоящий ярмарочный шут, водит этого разодетого медведя по всему Парижу.

Однако человек, который стоял теперь перед Людовиком XIV, был хорошо одет и держался с достоинством. Крупный, с пухлыми губами, скуп на слова, но в его живых синих глазах светится ум. Этот корсар, наводивший страх на испанцев, англичан и голландцев, понравился Королю-Солнцу. Он беседовал с ним долго и задавал много вопросов.

Из своих набегов на мавров Сале Жан Бар привез пятьсот пятьдесят отменных пленников, в том числе и сына правителя этого африканского порта, что сулило немалые выкупы. Став капитаном второго ранга, он осуществил оригинальный замысел объединения всех корсаров в одну особую эскадру. «Каперская часть» не оставляла противника в покое, грабила и топила его торговые суда, нападала на разрозненные боевые единицы, рассеивалась перед превосходящими силами и вновь соединялась, выследив более мирные корабли. Последнее отчаянное дело относилось к 1687 году.

– Расскажите подробности, – попросил король.

Жан Бар на своем фрегате «Шутки» и Форбэн на фрегате «Насмешницы» получили в то время задание сопровождать двадцать торговых кораблей из Северного моря к Бресту. На меридиане острова Уайт появились два английских судна: «Несравненный» (48 пушек) и его «спутник» (44 пушки). На борту кораблей корсаров их было только 40. Жан Бар понимал, что при этом нападение подобно самоубийству, но этот бой открыл бы путь для торговых судов. Он начинает атаку.

Оба француза хотели взять английское судно на абордаж, но вначале ветер был для этого неблагоприятен. Потом он переменился. Битва борт к борту продолжалась три часа. Торговый флот был уже далеко, вне пределов досягаемости. На борту французских фрегатов со сбитыми мачтами, изрешеченных снарядами, вышел наконец весь порох. В живых там оставалось всего тридцать человек, некоторые из них в тяжелом состоянии. Форбэн ранен шесть раз, у Жана Бара одно легкое ранение. Надо сдаваться, переходить на борт «Несравненного», где пленных встречает боцман.

– Как? – говорит Жан Бар. – Ни одного офицера, чтобы нас принять?

– Они все мертвы, сударь. Вы хорошо поработали.

Оба раненых капитана и еще один младший офицер, Во-Минар, были заключены в форте Плимута. Толстые стены, окна с решетками, на дверях засовы. Обращались с узниками вполне прилично, особенно с Жаном Баром.

– Ваш чин заслуживает уважения, – сказал ему комендант форта.

Слава Жана Бара приносит ему и неприятности. Англичане отказались обменять его на кого-нибудь из своих капитанов, пленников во Франции.

Воздействие Жана Бара на людей не было вымыслом. Поддавшись его обаянию, английский хирург из форта становится сообщником заключенных. В один прекрасный день он принес пакет с перевязочным материалом, внутри которого оказался крепкий напильник. С этого момента узники уже смело ведут свою игру.

Находившиеся при Форбэне и Баре юнги, двое подростков, которым из-за их малого возраста и кроткого вида разрешалось ходить по городу, наткнулись на спавшего в лодке мертвецки пьяного моряка. Они убили его, отволокли на пустырь, а лодку спрятали. Четвертым сообщником станет уроженец Остенде, двоюродный брат Жана Бара, хотя он и был сторонником англичан. В известных обстоятельствах кровные узы перевешивают все остальное. Связавшись с юнгами, двоюродный брат принес в похищенную лодку все необходимое для побега: морской компас, два весла, пиво, хлеб и немного сарделек.

Ночью Жан Бар снял с окна подпиленную решетку, помог еще очень слабому Форбэну выбраться первым, вылез сам и тихонько окликнул Во-Минара.

– Мне не пролезть через это окно, – ответил Во-Минар. – При моей толщине.

Он все же попытался вылезти, но не смог.

– Тем хуже для меня. Уходите скорее, да не оставит вас Господь.

Стараясь ввести в заблуждение стражу, Во-Минар несколько часов подряд, до самого утра, вел оживленную беседу, подражая голосам убежавших товарищей.

На улице их поджидали юнги вместе с остендским братом. Пришел и хирург, чтобы проверить последние перевязки и сказать good bye людям, ради которых он превратился в изменника. Беглецы пошли по тропинке, ведущей к морю. Перед гаванью оставался еще один проход, где стоял часовой. Придется ли его задушить? На вопрос по-английски «Кто идет?» Жан Бар позволил себе роскошь ответить без акцента: «Fishermen» (рыбаки). Часовой пропустил их.

Форбэн сел на руль. Жан Бар с юнгами налегли на весла, и лодка «рыбаков» направилась к берегам Франции.

Через два дня беглецам встретился настоящий рыбак из Сен-Мало. «Это, конечно, с потонувшего корабля». Приблизившись к их лодке, он узнал Жана Бара.

– Сударь, я имел честь служить на вашем корабле. Не угодно ли вам перейти на борт моего судна, хотя оно и скромное? Или лучше взять вас на буксир?

– Спасибо, мы уже почти дома.

Через пятьдесят часов после выхода из Плимута беглецы, за которыми в почтительном отдалении следовал рыбак, причалили к берегу у Эрки, недалеко от Сен-Мало. А через несколько недель, когда Жан Бар был уже в Дюнкерке, он получил свой аттестат капитана первого ранга.

Эти живописные рассказы Людовик XIV слушал с восторгом. Он будет еще в большем восторге, когда узнает в 1693 году, что в битве при Лагосе под командованием Турвиля Жан Бар показал чудеса храбрости, целиком уничтожив шесть судов противника, и, продолжая сражаться, сопровождал сотню торговых кораблей с грузом зерна, которое с нетерпением ждали во Франции. Он захватил еще несколько английских фрегатов и целую колонну судов с продовольствием и боеприпасами. Такой успешный год заслуживал нового вознаграждения. Король-Солнце пожаловал корсару дворянское звание, крест Святого Людовика и право иметь золотую лилию в своем гербе.

Через три года, после множества других удачных дел, Жан Бар, кумир французских моряков и бедного люда, гроза врагов, еще раз получает приглашение в Версаль. Было ему сорок шесть лет. Люди этого возраста считались в то время стариками. А он все тот же богатырь с еще более решительным взглядом, чем прежде.

– Жан Бар, – сказал ему король, – я назначаю вас командиром эскадры.

Корсар поклонился, как того требовал этикет, потом, глядя королю в глаза, ответил:

– Вы правильно поступили, ваше величество.

Подписание Рисвикского мира (1697)[24] привело всех корсаров в уныние, в том числе и Жана Бара, который удалился в Дюнкерк, к своему семейному очагу. Женат он был однажды и, хотя на берег сходил не часто, успел произвести на свет тринадцать дочерей и сыновей, но шестеро из них умерли в детстве. Три мирных года истомили Жана Бара. Наконец пришла желанная весть, что из-за Испанского наследства может разгореться борьба. Какой будет повод, неважно. Бар спешил привести в готовность свою эскадру в Дюнкерке. В пятьдесят один год он все еще крепкий, как скала, энергии хоть отбавляй, все дела проверяет сам, на берегу в любую погоду. Начало весны 1702 года выдалось холодное. Жан Бар сильно простудился, у него начался озноб, кашель, бред. Воспаление легких без труда одержало верх над корсаром, который не боялся ни бурь, ни пушечных ядер. Умер он 20 апреля 1702 года. Людовик XIV, узнав, что его семья в бедственном положении, назначил вдове пенсию в 2000 ливров в год.

Шедшие за гробом моряки говорили:

– У корсаров больше никогда не будет такого капитана.

А на арену морского разбоя уже выходил другой чемпион.

Сначала «вольный корсар», потом капитан второго ранга королевского флота. В скором времени его добыча становится очень прибыльной. Захваченный в плен англичанами, он бежит из Плимута и в лодке добирается до Сен-Мало. После памятной битвы со знаменитым кораблем «Несравненный» Людовик XIV принимает его в Версале. Непрерывные успехи в морских битвах приносят ему дворянство, крест Святого Людовика, затем командование эскадрой. Но нет ли здесь недоразумения? Разве это не та же самая история, которую мы только что прочитали? Нет, сходство на этом и заканчивается. Соперник Жана Бара – двадцатью годами его моложе – уроженец Сен-Мало по имени Рене Дюгей-Труэн.

«Рене Труэн, сеньор дю Гей, известный под именем Дюгей-Труэн, родился в 1673 году в Сен-Мало, с 1689 года он добровольно поступает на корсарское судно». Биография в словарях и школьных учебниках искажает истину. В шестнадцать лет Рене Труэн добровольно занимался только играми, фехтованием и девушками.

Когда он родился, его отец, богатый судовладелец Люк Труэн де ля Барбинэ, произнес слова, какие можно было ожидать в то время от главы уже многочисленного семейства:

– Этот пойдет в священники!

Рене определили в Реннский коллеж, дальше его ждала семинария. Однако, не чувствуя к этому никакой склонности, он после смерти отца (1688), убегает в Кан, потом в Руан и Париж. Ему только что перешло по наследству земельное поместье (Гей), вдобавок он красивый парень с хорошими манерами, не по летам дерзкий, так что ростовщики и шлюхи вьются вокруг него роем. Его старший брат, носивший, как и отец, имя Люк, понял всю опасность положения. «Пройдем сюда, мой мальчик!» – и почтовая карета уносит юного шалопая в Сен-Мало. А через неделю он уходит в плавание «добровольцем» (т. е. без жалованья) на борту «Тринитэ», одного из кораблей их собственного флота, целиком предоставленного корсарам.

Многие знаменитые моряки (в том числе и Нельсон) сильно страдали на первых порах от морской болезни. Волонтер, которого теперь звали Дюгей-Труэн, стоял, перегнувшись через планширь, пока его под свист пушечных ядер выворачивало наизнанку, а потом храбро бросался в абордажную битву. Рене одолевает свой недуг. После двух плаваний семья решила, что он достоин принять командование судном. «Даникан», который ему вверяют, отнюдь не быстроходное судно, и четырнадцать пушек не превратили его в грозу морей. Труэн разбойничает у берегов Исландии, где встречаются главным образом английские и голландские рыбаки, все мелкая сошка. Но вскоре ему дают еще один корабль, потом сразу несколько, и в двадцать один год бывший семинарист командует уже пятью кораблями.