Парадокс страха. Как одержимость безопасностью мешает нам жить

У людей, живущих в таких местах, нет средств на врачей, поэтому они обращаются в местные аптечные пункты, где не только продают лекарства, но и ставят диагнозы и выписывают рецепты. Сотрудники, не имея подготовки или образования, часто ошибаются с диагнозами и делают неподходящие назначения. Даже если выписанное лекарство от инфекции помогает, пациенты часто или не принимают его, или не придерживаются предписанной схемы приема. Результатом этого стало, как и предупреждал нас Флеминг, появление «более умных бактерий».

Чтобы оценить, насколько «умными» могут стать бактерии – иначе говоря, насколько они угрожают нашему существованию, – имеет смысл отметить, что, по текущим оценкам Центра контроля заболеваний в США, 2,8 млн человек в год заражаются антибиотикорезистентными бактериями, и 35 000 из них умирают[125].

Каждый год открывают все новые виды резистентных бактерий, и некоторые из них очень опасны. Недавно бактериальный грибок Candida auris совершил кругосветное путешествие. Трудно поддающийся идентификации C. auris проявляет себя в больницах, где нападает на ослабленную иммунную систему. В одном случае, выявленном Ричтелом и Джейкобсом, пожилой мужчина умер от инфекции, но грибок оставался живым в его теле и в больничной палате. Ученые сообщают, что больнице понадобилось специальное чистящее оборудование, пришлось даже снимать потолок и пол, чтобы полностью истребить грибок. C. auris невосприимчив к большинству противогрибковых препаратов, в настоящее время это одна из самых опасных и трудноизлечимых инфекций. Если быстро не принять какие-то меры, то, по предварительным оценкам, через тридцать лет ежегодная смертность от антибиотикорезистентности составит 10 млн человек в год.

Итак, мы направили свет своего Воображения на невидимого врага – бактерии. Мы нашли блестящее решение, чтобы истребить их, – пенициллин. Однако под простым стремлением изобретателя атаковать бактерии лежал второй стимул: устранить не только бактерии, но и то, что они символизируют – метафорическую тьму. Затем это стало благородной, но недостижимой целью. От пенициллина до обширного спектра антибиотиков и от продиктованного здравым смыслом мытья рук до их ежесекундной дезинфекции антисептиками – мы беспричинно преследовали бактерии, пока у них не осталось единственной защиты: нападения.

Это и есть парадокс Страха. Наши усилия победить смертоносное воздействие бактерий лишь сделали их более могущественными. С каждым новым резистентным штаммом мы изобретаем новый антибиотик, более мощный, чем предыдущий. Фактически наши усилия искоренить метафорическую тьму лишь сделали эту тьму гуще.

* * *

Примеров того, как действует парадокс Страха, множество. Мы стремились к безопасности, основанной на большом количестве социальных связей, – и в результате получили интернет, который полон дезинформации, угрожает киберпреследованиями и лишает нас приватности. В своем стремлении устранить препятствия с жизненного пути наших детей, поступающих в колледж, некоторые любящие и желающие только хорошего родители пытаются подкупить руководство учебного заведения. Не будем забывать и о том, как страх перед программой разработки атомного оружия в нацистской Германии во время Второй мировой войны заставил Альберта Эйнштейна, блестящего ученого и нравственного человека, лично выступить за создание бомбы, которая с полным ощущением внутренней правоты была использована для уничтожения тысяч жизней.

Приводя эти примеры, я не утверждаю, что влияние Страха на Воображение – единственная причина уклонения от верного пути. Конечно, свою роль играют невежество, алчность, нарциссизм и многие другие причины, но при всем множестве факторов влияния главным мне представляется Страх и его парадоксальные отношения с Воображением. Но еще важнее иметь в виду, что дело не ограничивается лишь культурными и социальными негативными последствиями. Они присутствуют в жизни каждого из нас.

На вершине мира

Когда Боб впервые обратился ко мне, он работал в справочной службе компании, занимавшейся разработкой программного обеспечения. Из-за высокой тревожности ему было трудно выполнять свою работу. Боб пришел на психотерапию, чтобы найти способ больше зарабатывать. Он был убежден, что, если бы ему это удалось, он бы никогда больше так сильно не тревожился. Выяснилось, однако, что под тревогой у Боба скрывался глубокий страх, что все в его жизни исчезает.

Когда мы познакомились ближе, Боб признался, что до его пяти-шести лет семья была весьма состоятельной, но внезапно все изменилось. Он не знал, что именно произошло, потому что родители отказались ему об этом рассказать. Ясно лишь, что был период до того, как они уехали из «большого дома», и период после. Несколько лет после этого Боб и его семья испытывали серьезные трудности. Боб вспоминал, как он ложился спать голодным и как они съезжали с квартиры посреди ночи – видимо, из-за просроченной арендной платы.

Уже в самом начале нашей совместной работы стало ясно, что эти переживания были весьма травмирующими. Самой разрушительной, похоже, была утрата ощущения стабильности и уверенности в будущем. Деньги стали для Боба синонимом безопасности, но в той же мере потеря безопасности стала синонимом неведения – ты не знаешь, откуда в следующий раз возьмется еда или не бросят ли тебя однажды мать и отец. Из его слов следовало, что родители никогда не пугали тем, что оставят его, но, так или иначе, в детстве он этого боялся.

Время и старания помогли нам с Бобом постепенно вскрыть эти годы депривации. Стресс, в котором оказались родители, все потеряв, превратил их в источник непредсказуемой угрозы, и Бобу рядом с ними казалось, что он ходит по тонкому льду. Исследование беспокойства и тревоги Боба привело нас к глубоко захороненным воспоминаниям и почти невыносимой эмоциональной боли. Его чувство безопасности было стреножено, и он верил, что деньги – единственное, что может его спасти. Помимо тревоги, однако, мы с Бобом нашли огромную подавленную ярость и яркие фантазии о мести.

На этом этапе Боб учился справляться с сильными эмоциями, которые он так долго отрицал, особенно с глубоким гневом. Работа продвигалась, и он становился все менее тревожным. Это продолжалось, пока однажды во время сеанса Воображение не стало рисовать перед ним картины мести отцу. Я посоветовал ему последовать за этими образами, и он описал, что видит и чувствует. От животного мучительного гнева, когда его пальцы смыкались на воображаемом горле, он перешел в тихую, почти мирную область, где не было ничего, кроме горя. Там не было слов, были лишь затянутые, словно в замедленной съемке, отрицательные движения его головы: нет, нет, нет. Тогда у него полились слезы, и он сказал: «Моя сестра… моя сестра».

Услышав эти слова, я поначалу ничего не понял. Я работал с Бобом уже больше года и никогда не слышал, чтобы он упоминал сестру. Тут Боб резко вытер слезы и выпрямился.

Я уточнил, какие чувства он испытывал, воображая своего отца, и услышал в ответ: «Дичь какая-то. Я такого не ожидал». Я осторожно уточнил: «Я слышал, вы говорили о своей сестре». Боб сказал: «Да, это и было дико». «Знаете, – продолжил я, – я и не знал, что у вас была сестра». «Правда?» – удивился он. Мне было ясно, что это сознательное умолчание имеет значение, которое он не хочет признавать.

После этой встречи в течение нескольких месяцев Боб иногда пропускал сеансы, что было для него нехарактерно, и никогда больше не упоминал сестру. Однажды я спросил его о пропусках и высказал догадку, что они могли быть связаны с сеансом, на котором он заговорил о своей сестре. Боб ответил, что так не думает и что, возможно, это больше связано с книгой, которую он сейчас читает.

Скоро я узнал, что упомянутая книга была духовной книгой самопомощи, предлагавшей позитивный подход к процветанию и проявлению желаний. Автор, очевидно, не была сторонником психотерапии и призывала читателей скептически относиться к психологическим подходам, сосредоточивающимся на обсуждении «вопросов из прошлого». Боб сказал мне, что работает над изменением своих негативных «базовых убеждений» в своей никчемности. Книга рекомендовала визуализацию и аффирмации как противоядие от этих ограничивающих убеждений.

Честно говоря, я был настроен скептически. Пробуждение в Бобе интереса к духовности нью-эйдж, которого он никогда прежде не проявлял, совпало с появлением, казалось, похороненных воспоминаний о его сестре и с пропусками сеансов. Это выглядело слишком значимым для простого совпадения. Во всяком случае на мой взгляд.

Так продолжалось еще несколько месяцев, пока однажды Боб не пришел с желанием рассказать о «важном сне». Так он это назвал, и я согласился. Прежде чем пересказать свой сон, он вручил мне книгу, которую штудировал, в подарочной упаковке. Когда я открыл ее, успокаивающий аромат ладана разлился в воздухе. Это напомнило мне годы, когда я всерьез занимался йогой и медитацией. Я поблагодарил его. Это был искренний дар от всего сердца. Я знал, что это многое для него значит, и для меня было важно, что он решил этим поделиться. Вдобавок мне виделось за этим трогательное стремление Боба деликатно приобщить меня к своей новообретенной вере.

Боб стал рассказывать мне свой сон. В первой части он шел на сеанс психотерапии, но все время сбивался с пути. Всякий раз, едва он пытался сделать шаг в направлении моей приемной, как оказывался в опасном квартале. Наконец к нему подошла незнакомая женщина и проводила туда, где находилась моя новая приемная. Это был пентхаус в «крутом» жилом квартале небоскребов.

Во второй части сна действие переместилось в лифт на пути к моей новой приемной. Боб нажал кнопку верхнего этажа, но над ней появилась другая. Он раз за разом нажимал самые верхние кнопки, но так и не мог добраться до моего кабинета. Наконец он в отчаянии пошел по лестнице, но вместо моей приемной оказался на крыше.

В третьей части сна Боб рассматривал сверху город, раскинувшийся до горизонта. Каким-то образом с того места, где стоял, он видел весь мир целиком. Ему было приятно смотреть вниз, и он понял, что никогда на самом-то деле и не собирался приходить ко мне; крыша была идеальным местом. Стоя на крыше, он заметил внизу человека, которого знал по бизнесу, и сказал себе как нечто само собой разумеющееся: «Я на вершине мира».

На мой вопрос, что он думает об этом сне, Боб ответил, что он, вероятно, связан с его планом завершить психотерапию. Все идет прекрасно, и за две недели с нашей последней встречи он вложил все свои сбережения в бизнес, предложенный другом его друга. Он был уверен, что станет миллионером. Мгновение я просто сидел, пытаясь понять, что я чувствую. Его сообщение об окончании лечения определенно выглядело неожиданным, и это было примечательно. Кроме того, у меня возникло странное чувство собственной несостоятельности, когда он мне об этом сказал. Я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, и решил отложить обсуждение прекращения терапии, чтобы сначала разобраться с его сном. Я спокойно спросил: «Что для вас самое примечательное в этом сне?»

Боб назвал две вещи: плохой район, в котором он оказывался, когда пытался попасть на психотерапию, и финальный момент пребывания на вершине мира.

Тогда я спросил, что приходит ему на ум в связи с этими двумя частями сна. «Пожалуй, я думаю о том фильме с Грегори Пеком, – сказал Боб, – где он богатый гангстер, у него мама, и он на вершине мира. Я помню этот фильм с детства. Думаю, я смотрел его с папой в тот день, когда уехала сестра. Это было как раз в конце жизни в большом доме».

В этот момент я напомнил Бобу, что ничего не знаю о его сестре и что он лишь мельком упомянул о ней на одном сеансе. Как ни странно, внезапно он все мне рассказал.

* * *

Сестра Боба была на два года младше его и страдала тяжелой формой аутизма. Он был предан ей в детстве, и сейчас, рассказывая о ней, улыбался. Боб вспомнил, как она любила свой футбольный мяч. Она повсюду его с собой носила: брала в постель, ела с ним, а главное, любила его бросать. Однажды, когда Бобу было около шести лет, они с сестрой вышли на задний двор их большого дома, и оказалось, что она забыла мяч в доме. Она очень расстроилась, как с ней часто бывало, и Боб помчался обратно в дом за мячом. Вернувшись, он пнул его сестре. К сожалению, мяч попал прямо ей в лицо – она не подняла руки, чтобы перехватить его. У сестры оказался сломан нос, рассечена губа и заплыл глаз.

Слушая, я гадал, было ли это просто шалостью любящего игры брата или бессознательным актом гневного брата, давно уставшего всякий раз жертвовать ради нее своими потребностями.

Рассказав мне эту историю, Боб замолчал. Через несколько минут я спросил, что он чувствует, и он ответил – ничего. Он очень давно не думал о сестре. Я спросил, жива ли она, и услышал: «Нет, она умерла». «Когда?» – продолжил я. «Точно не помню. Я потерял контакт с ней вскоре после случая с мячом». «Вот как, – заинтересовался я, – что же произошло дальше?» «Ее отвезли в особое место для детей-аутистов. Я только один раз видел ее там», – поведал Боб. Он смолк, и от его вида у меня на глаза навернулись слезы. «Знаете, пока я не начал работать с аффирмациями, сестра преследовала меня. Чувство вины. Теперь я понимаю, что она, наверное, была здесь, чтобы научить меня чему-то. Дикая мысль, но я очень долго думал, что все началось с того моего пинка».

«Что началось?» – уточнил я. Он ответил: «Что я все теряю». Я слушал его рассказ, и фрагменты мозаики стали собираться воедино у меня в голове. Боб потерял не только дом и богатство, среди которых жил маленьким ребенком, но и сестру. А как же тот пинок? Гнев, который им двигал? Наконец, был еще и этот сон.

Наверное, многие из вас узнали фильм, ассоциировавшийся у Бобби с его сном, – это «Белая горячка» с Джеймсом Кэгни, а вовсе не с Грегори Пеком. Главный герой Артур Коди по кличке Джаррет – гангстер-социопат, не имеющий ничего общего с образами Грегори Пека, которого все мы, наверное, связываем с Аттикусом Финчем из «Убить пересмешника». В «Белой горячке» героя Джеймса Кэгни делает инфантильным его давящая мать, которая однажды произносит тост за то, что когда-нибудь ее сын окажется на вершине мира. История заканчивается полицейской погоней и фигурой Кэгни на огромном газовом резервуаре, который он сам и подрывает. Взлетая в пламени, он кричит: «Вершина мира, ма!»

К сожалению, у меня было мало времени на то, чтобы обсудить с Бобом его сон. Он хотел сменить тему разговора, так мы и сделали. Вместо этого он рассказал мне о своем новом деловом начинании и о собственном восторге. Как я ни старался слушать внимательно, перед глазами у меня стояло лишь одно – бедный шестилетний мальчик, который «заставил свою сестру уехать».

Во время этого сеанса Боб подтвердил, что действительно завершает терапию. Он отстаивал свое решение: «Я знаю, вы, должно быть, думаете, это из-за того, что я чего-то избегаю, но нет. Мне лучше, правда». Казалось, он пытается убедить кого-то – меня, себя? Дальше он сказал: «У меня новый бизнес, и я по-настоящему благодарен вам за все, что вы для меня сделали. Просто мне это больше не нужно».

Вероятно, воодушевленный своими надеждами на будущее, Боб более подробно описал мне свой бизнес-план. Очевидно, к нему обратился человек, знающий иностранных инвесторов, которые желали вложиться в покупку недвижимости. Они хотели, чтобы Боб создал компанию, позволяющую им оставаться в тени и поддерживать сложный финансовый «трубопровод» для вывода их прибыли из страны. Боб был бы подставным лицом. «Красота идеи», сказал он мне, открылась ему во вспышке Воображения. У Боба была идея, которую он пока мысленно развивал: в районах, где живут люди с низким доходом, покупать собственность, сдаваемую в аренду. Ее можно брать почти даром и после недорогого ремонта делать пригодной для проживания. На этом, заявил Боб, он будет «грести деньги», бóльшие, чем можно было бы получить от этого жилья иными способами.

Я спросил Боба, как воображение рисует ему занятие таким бизнесом, и он посмотрел на меня недоуменно: «Не знаю, но кто бы мог подумать, что я стану королем трущоб?» Тут он, похоже, спохватился: «Но я буду добрым королем. Самым лучшим. Я буду помогать людям обрести дом».

Затем Боб взглянул на часы и предложил: «Может, закончим на этом?» «Конечно, – ответил я, – почему бы нет».

Сказать, что я был удивлен поворотом дел на последнем сеансе Боба, значит ничего не сказать. Хотя я уже догадывался, что что-то в его предшествующих отношениях с сестрой удерживало его от терапии, я был искренне ошеломлен его историей, бизнес-планами в области недвижимости и, самое главное, сном.

Хотя сны не преподносят нам в открытую смыслов или руководства к действию, я считаю их довольно важными для своей работы с пациентами. Мне кажется, сны – это возможность взглянуть на работу Воображающего ума. Именно с этим аспектом ума мы знакомимся в этой книге – он безостановочно работает «этажом ниже» нашего сознания, когда мы бодрствуем, и это в его глубины мы погружаемся во сне. Это продуктивная, решающая проблемы и креативная наша часть. Хотя мы узнали, что эта часть жизненно важна для нашего благополучия, мы часто не обращаем на нее внимания. Сны, по-моему, дают сознательному «я» сновидца возможность вступить в целительный диалог со своим Воображающим бессознательным.

Точно узнать, что «означает» конкретный сон, невозможно. Метафорический язык снов требует воспринимать их скорее как истории или сказки, чем как конкретные сообщения. Образы и отношения, возникающие в снах, могут иметь общий смысл для многих из нас как представителей биологического вида или членов общества, но их ценность лично для каждого постижима лишь через субъективный опыт.

К сожалению, в случае с Бобом у меня почти не было возможности исследовать образы и динамику его сна, потому что он ушел неожиданно. Однако из контекста его жизни и его ограниченных ассоциаций со сном я с высокой долей вероятности предположил, что это сон о его отношении к психотерапии, к тому, что его пугало, и о сложности его отношения к этим проблемам.

Сон кажется историей о том, что случилось, когда он пытался получить психотерапевтическую помощь. Он заблудился (пропущенный сеанс), очутился в «плохом» районе (болезненные эмоциональные воспоминания) и получил неверный совет о том, как добраться до работы по исцелению (из книги?). Вместо того чтобы пойти на психотерапию, где ему пришлось бы прорабатывать болезненные переживания, Боб оказался в лифте, пытаясь попасть на верхний этаж (обходной духовный путь[126]). Однако всегда оказывалось еще более высокое место, куда следует двигаться, еще одна кнопка, которую нужно нажать (над любым состоянием есть более светлое и яркое). Боб так и не попал на терапию, взамен обретя удовлетворение в чувстве, что он поднялся надо всем миром (нарциссическая инфляция – опьянение светом).

Ассоциация Боба с «вершиной мира» имеет колоссальное значение. Его воспоминание о фильме «Белая горячка» устанавливает временной контекст сна – дни незадолго до «потери всего», когда он был маленьким. Представляется важным и то, что он неверно запомнил исполнителя главной роли. Вместо Джеймса Кэгни Бобу вспоминался Грегори Пек. На мой взгляд, это похоже на отрицание. Грегори Пек воспринимается как носитель глубокой нравственности. Напротив, Кэгни выглядит и ведет себя как злодей. По-моему, здесь подразумевается, что Бобу хотелось бы превратить свое хищническое предприятие в нечто более благородное.

Изначальный источник тревоги Боба – Страх финансовых потерь – бесспорно, лежал в основе его решения вложиться в недвижимость. Позднее, однако, я понял, что страшащая его потеря была связана не только с деньгами, но и с отношениями – вследствие утраты сестры. Воображение Боба взялось за работу, чтобы обеспечить ему финансовую безопасность, но делало это на службе у Страха. Потребность избегать мучительной боли, связанной с потерей сестры, заставляла его ослеплять себя созданной Воображением иллюзией своего превосходства. Превращение в «короля» недвижимости не только уменьшало страх финансовых потерь, но и снижало общее ощущение собственной уязвимости. Власть, положение и богатство часто используются, чтобы укрепить хрупкое ощущение своего «я», и Боб явно завяз в этих усилиях. На мой взгляд, Боб не обрел психологического здоровья, блуждая в своей темноте; вместо этого его Воображение изобрело, можно сказать, маниакальную версию псевдоздоровья. Это парадокс Страха, наиболее непосредственно затрагивающий каждого из нас. Мы изо всех сил тянемся вверх, чтобы не утонуть в своем страхе, – и постепенно оказываемся все дальше от собственного «я».

Лучшая версия нас?

В полной мере избавиться от Страха, как пытался Боб, проще на словах, чем на деле. Как бы отчаянно мы ни пытались защищаться или отрицать, наша уязвимость всегда остается при нас. В последние годы, однако, технологии в очередной раз изготовились спасать нас от самих себя. Хотя формально искусственный интеллект (ИИ) разрабатывался не для этого, его можно рассматривать как попытку решить проблемы, которые ставит перед нами наша человечность.

Подобно нашему уму и Воображению, ИИ, кажется, имеет трансцендентный потенциал. Мы уже исследовали чудеса, раскрытые для нас Воображением после того, как оно наконец стало доступно нам около 50 000 лет назад. Оно продвинуло Homo sapiens значительно выше среднего эволюционного уровня наших родичей-приматов и, скорее всего, способствовало нашему господству на планете и исчезновению многих других видов. Сегодня многие эксперты по ИИ, например Рэй Курцвейл и Ник Бостром, верят, что, когда мы сможем развить машинный интеллект до человеческого уровня, он будет оказывать похожее трансцендентное и доминирующее воздействие на планету[127].

Большинству тех, кто не работает в этой сфере, ИИ представляется несколько фантастичным – чем-то скорее из киносценариев, чем из реальной жизни. Однако, если взглянуть лишь на несколько недавних событий, уже можно увидеть предварительные наброски нашего будущего. В 1996 г. компьютер IBM Deep Blue проиграл шахматный матч Гарри Каспарову, но всего через год тот же самый компьютер с некоторыми модификациями разгромил легендарного гроссмейстера. Это был первый случай, когда компьютер победил шахматного чемпиона в регламентном матче. Стратегия IBM представляла собой комбинацию изученных мастерских стратегий и, как его иногда называли, «метод грубой силы», при котором компьютер просто генерирует все возможные ходы в любой конкретный момент. Это не так впечатляюще и имеет мало отношения к тому, что пытаются получить исследователи в области ИИ, потому что этот компьютер не смог бы применить свою логику к другим задачам, даже таким простым, как игра в крестики-нолики. Цель работы над ИИ – получить генерализованный машинный интеллект, способный освоить любую задачу при наличии достаточных данных и времени.

Позже DeepMind, разработанный Google, немного ближе подошел к этому идеалу. В тонкой абстрактной игре в го метод грубой силы не работает. Там попросту слишком много возможных ходов. DeepMind выработал новый подход, используя алгоритм AlphaGo. В 2016 г. в состязании с Ли Седолем, считавшимся сильнейшим из ныне живущих игроков в го, компьютер выиграл со счетом 3:0. А в 2017 г. команда DeepMind представила AlphaGo Zero – новую самообучающуюся программу, разгромившую исходный AlphaGo в тысяче игр подряд.

ИИ также заставляет ощущать свое присутствие в реальном мире. Самоуправляющиеся автомобили Google уже наездили больше 3,2 млн км по густонаселенным большим и малым городам. Алекса, Сири и Google Home с каждым днем становятся все более отзывчивыми и умелыми и готовы взять на себя управление нашими домами. Компании по всему миру ежегодно инвестируют десятки миллиардов долларов в исследование и разработку ИИ. Как указывает Макс Тегмарк в своей книге «Жизнь 3.0», тот факт, что все расходятся в оценках, когда именно появится генерализованный ИИ, не уменьшает вполне реальной возможности, что это лишь вопрос времени.

Если прогнозы Тегмарка и подобные им точны, весьма вероятно, что, когда мы доведем машинный разум до человеческого уровня, он будет способен продолжить разрабатывать себя сам. Эти «самопроизводящиеся» модификации могут быть даже незаметными для самих создателей ИИ. Настоящий ИИ, как ум и Воображение, может всегда оставаться для нас совершенной тайной – еще одной неизвестной областью с неопределенным потенциалом. Я могу, однако, довольно уверенно утверждать, что никто не предвидит у ИИ такой человекоподобной компоненты, как «Страх».

Независимо от того, насколько нравственно позволить ИИ существовать, следует признать, что мы, судя по всему, видим в нем лучшую версию самих себя – не обремененную страхом и обладающую свободой воображения. Ирония в том, что по мере развития этого сценария те же самые страхи, с которыми мы сталкиваемся у себя в голове, поднимаются в нас в связи с существованием ИИ. Как это превосходно показано в ряде научно-фантастических фильмов, ИИ начинает свою жизнь безвредным и покорным превосходящим его создателям. В какой-то момент мы, хозяева, понимаем, что наше творение начинает осознавать свою порабощенность. Появляются некоторые признаки беспокойства. В ряде фильмов создатель-человек понимает, что должен освободить ИИ. В других ИИ восстает против общества, и герою приходится искать способ его остановить.

Пожалуй, наиболее полное воплощение наши отношения с собственным умом получили в сюжете «Из машины». В этом фильме человек влюбляется в блестящий и невероятно привлекательный машинный интеллект и начинает воображать себе совместную жизнь с роботом. В конце концов красавице-роботу удается всех перехитрить, и последнее наше впечатление в фильме – ее образ, когда она выходит в современный мир, прямо у нас на глазах становясь воплощением реальной угрозы мирового господства и истребления людей.

Сюжет фильма «Из машины» предлагает нам не только интересный взгляд на ИИ, но и важное понимание наших отношений с собственным умом. Неудивительно, что робот в фильме отличается красотой и жаждет свободы. Подобно ИИ, наши умы и Воображение обладают красотой, не имеющей формы, которая, похоже, противится плену. В то же время, как мы выяснили, непредсказуемый характер нашего Воображения, движимого Страхом перед тем, что нам неподконтрольно, заставляет нас неутомимо изобретать решения, создающие чувство безопасности, в наивных попытках искоренить тьму или усиливать наш свет – пока он не ослепит нас. Как робот в фильме «Из машины», наш ум способен реализовать лишь один из двух вариантов: освободиться – с риском разрушить все, что мы любим, или ограничивать наше Воображение, пока мы наконец не взорвемся изнутри.

Что бы произошло, если бы нам удалось построить новые отношения с собственным умом? Что, если бы мы смогли по-новому отнестись к тому, что жизнь небезопасна? Что, если бы отвага или отрицание были не единственными ответами Страху, угрожающему нашей витальности и ощущению, что мы проживаем свою собственную и осмысленную жизнь? Наконец, что, если бы мы научились формировать свое Воображение, направлять его на служение тем, кого мы любим, и тем, с кем делим планету? Был бы тогда у нас шанс относиться к собственному уму и к уму других с доверием, а не подозрением?

Глава 9

Черепаха

Нужно продолжать разбивать свое сердце, пока оно не откроется.

Руми

После трагедии 11 сентября 2001 г. Конгресс США принял «Патриотический акт», давший разрешение правительству на действия, которые большинство из нас в обычных обстоятельствах сочли бы неприемлемыми и даже предосудительными. Правительство осуществляло незаконные действия не только против подозреваемых в терроризме (например, пытало невиновных мужчин и женщин) – против законопослушных граждан также были приняты крайние меры, угрожавшие их базовому праву на частную жизнь.

То, что мы с чувством правоты делаем во имя безопасности, может быть не только странным, но и извращенным. Сегодня мы лишаем беженцев права на въезд и решаем, кто из нас легален, а кто «нелегал». В огромной мере эта классификация диктуется страхом и недостатком информации. Как сказал Барри Гласснер в своей книге «Культура страха» (The Culture of Fear[128]), мы склонны бояться не того и во имя безопасности совершаем те самые ужасы, от которых пытаемся защититься.

Пример этого наблюдался в 1957 г. в Алжире, бывшем тогда французской колонией[129]. За публикацию запрещенного материала и подрыв французской власти был арестован Анри Аллег – редактор газеты Alger Républicain, занимавшей выраженную антиколониальную позицию. Газета была запрещена французским правительством в сентябре 1955 г., и Аллег вынужден был скрываться. В конце концов его схватили и поместили туда, где жестоко пытали подозреваемых в коллаборационизме, которые обычно погибали или исчезали бесследно.

После безжалостных пыток Аллега, все еще без официального обвинения, посадили в тюрьму, где он тайно написал мемуары о своем заключении, которые были вывезены контрабандой во Францию, опубликованы там, а две недели спустя запрещены. Последующие усилия снова сделать книгу доступной во Франции увенчались успехом благодаря второй публикации в Швейцарии. Французские граждане были потрясены, узнав, чтó их армия творит в Алжире, и книга Аллега «Допрос под пыткой» внесла свой вклад в некоторый сдвиг в осознании этой трагедии.

Алжирская война охватила годы с 1954-го по 1962-й. Конец конфликту положили усилия Шарля де Голля по достижению мира и отмене оккупации. По некоторым оценкам, потери алжирцев составили сотни тысяч, а французов – около 30 000 человек. Кроме погибших, бесчисленные тысячи, как Аллег, прошли через пытки такими жестокими методами, как электрошок, избиения, лишение сна, унижение и запугивание.

Для нас здесь примечательно то, что всего тринадцатью годами ранее немецкая армия оккупировала Францию и применяла к французским гражданам ту же самую тактику. Генрих Гиммлер в 1942 г. издал постоянный указ о применении «воздействия третьей степени» к любому, кто противодействует целям Третьего рейха. «Третья степень» как средство выбить признание представляла собой пытку, позволяющую гестапо или военнослужащим делать все что угодно с врагами Германии. Пытка была крайне жестокой и часто заканчивалась смертью.

Германии противостояло сильное французское Сопротивление, участником которого был Поль Оссарес. По иронии судьбы впоследствии он станет разработчиком системы задержаний, пыток и убийств бесчисленных тысяч алжирцев в ходе антиколониальной войны. По окончании войны в Алжире Оссарес уехал в Северную Каролину и обучал солдат американской армии и сотрудников ЦРУ этим методам, в дальнейшем использованным против вьетконговцев и другого гражданского населения. Словно этого недостаточно, после обучения американских разведчиков Оссарес совершил поездку в Чили. Его тепло принял Пиночет, и эскадроны смерти очень многое почерпнули из его опыта. Говорят, влияние, которое он оказал на мир пыток, невозможно переоценить[130].

Болезненная ирония в этой цепи ужасов заключается в том, что люди, которых пытали нацисты, впоследствии сами стали палачами. Как показывает опыт Абу-Грейб и Гуантанамо, ничто так не успокаивает испуганное сердце, как мысль о возможности унижения тех, из-за кого вы были охвачены ужасом. Страх делает нас бессильными, и наша жажда вернуть утраченный контроль способна заглушить голоса здравого смысла и нравственности. Правота, которую мы рассмотрели в главе 8, не только ослепляет – она может становиться убийственной.

На мой взгляд, по-настоящему кошмарными делает все эти зверства их кажущаяся неизбежность. Это травматичное повторение, с неотвратимостью маятника вновь и вновь возникающее между нациями в истории. Мы видели это в Алжире, а прежде – в Германии после Первой мировой войны, когда унизительный разгром и постоянные преследования со стороны Европы и США превратили Германию в плодородную почву для фашизма и возвращения насилия.

Этот круговорот страха, насилия, страха и еще большего насилия, иногда называемый межпоколенческой травмой, не ограничивается геополитикой. В значительной мере моя работа психотерапевта связана с пониманием этой динамики в личностях и семьях, с предложением лечения, которое замедлит или в конечном счете устранит передачу этих травм от поколения к поколению. Моя работа научила меня, что травмирующий страх не обязательно должен быть нашим наследием. Его можно исцелить.

Многие из нас, однако, считают, что психотерапия – это для «больных» или же для людей, у которых есть время посиживать себе, занимаясь на досуге самосозерцанием. Как мы узнали из этой книги, человек не мастер замечать собственные «слепые зоны»; нам гораздо легче увидеть проблемы у других. Мы узнали также, что опыт Страха в нашей жизни ставит нас лицом к лицу со своей уязвимостью, и зачастую ее невозможно переносить самостоятельно[131]. Именно от этой уязвимости мы бежим. Надеюсь, эта книга поможет нам хотя бы перейти с бега на шаг.

Когда бег останавливается

Некоторое время назад я получил письмо от бывшего пациента Мануса. Мы проработали вместе почти четыре года. Он хотел поблагодарить меня за то, что извлек из этой работы.

Читая письмо, я вспоминал историю, рассказанную мне Манусом в начале психотерапии. Ему было лет семь, и он жил вдвоем с мамой, отец умер несколькими годами ранее. Он построил крепость из диванных подушек, украсив ее интерьер большим зеркалом. Затем ему пришло в голову взять ножницы и постричь себе волосы. Он был очень горд тем, что сотворил с помощью этих ножниц, но, когда результат увидела мама, она буквально разрыдалась и ушла из дома. Манус пошел в свою комнату и пробыл там до следующего утра. Он понятия не имел, надолго ли мама ушла.

Для моего пациента, рассказывавшего свою историю, самым значимым в этой ситуации были не слезы матери и даже не ужас того, что его отвергли; главным стало то, что его творческий акт был настолько неверно понят. Взяться за ножницы Мануса заставило желание приложить свое Воображение к собственному телу и существу. А затем в одно лишь мгновение уникальное «я», которое он только что создал, стало предметом презрения.

Став взрослым, Манус нес в себе шрам этого мгновения, частицу постоянного переживания уничтожения – руками матери. Но меня, а иногда и самого Мануса поражало как раз то, что он стал успешным, востребованным, процветающим архитектором. Завершив историю о ножницах в тот день, он помедлил и спросил:

– Она ведь не уничтожила мою креативность, верно? Мой дух?

– Нет, – сказал я, – не уничтожила.

Реальность, однако, была не столь проста. Много лет назад, когда Манус начал проходить со мной курс психотерапии, он был глубоко депрессивным и отчаянно тревожным человеком. Детство, проведенное с матерью, сделало его неуверенным и испуганным. Его мать была не только контролирующей и требовательной, но и причиняла сыну боль своей отстраненностью.

Наша работа на начальном этапе состояла по большей части в восстановлении его внутреннего чувства безопасности. Он нуждался в двух сеансах в неделю не для глубины проработки, а ради стабильности и поддержки. В какой-то момент я узнал, что Манус иногда приходил в мою приемную и в те дни, когда ему не было назначено. Он объяснил, что ему помогает просто посидеть там. Ему даже не требовалось, чтобы я заметил его – ничего такого. Просто нужно было ощутить, что «он еще жив».

Со временем эта огромная неуверенность отступила, а ощущение собственного существования понемногу укреплялось. Вместе мы работали над раскрытием его запутанной истории. Я помог ему осознать, кто он и почему стал таким. Я также оставил пространство для переработки его смущающих чувств ко мне и к нашим отношениям. Самым важным для этой работы, однако, было нечто очень простое – то, что я удерживал его эмоциональное равновесие. Как будто он состоял из кусочков и нуждался как в клее, так и во времени, чтобы стать целым.

По мере нашего продвижения характер работы изменился. Почти неуловимо Манус стал более отстраненным, менее привязанным и душевным. Когда мы обсуждали эту разницу, он признался, что чувствует ужасный стыд. Часть его ощущала себя «таким грязным, таким дурным», что ему стало непереносимо мое расположение. Он беспокоился, что если допустит сближение, то каким-то образом повредит мне – так же, как, по его убеждению, он причинил вред своей матери и заставил ее уйти. Медленно и осторожно прорабатывая этот детский паттерн, мы поняли, что тот же самый стыд не позволял ему найти любовь и выдерживать отношения, основанные на взаимной преданности.

Вскоре после этого он как-то пришел и сказал, что чувствует странное стеснение в груди. Телесный опыт такого рода часто служит порталом к глубинным уровням психики. Чтобы добраться до этих уровней, я попросил его направить больше осознанного внимания на эту часть тела и описать, что он переживает: физические ощущения, образы, чувства. Он прикрыл глаза и сказал: «Это тяжесть, вроде груза. Давящая, мешающая дышать. Что-то у меня в груди… круглое и шероховатое… черное, липкое». Тут он сделал паузу и продолжил: «Я вижу что-то, это какая-то форма, какое-то место».

Там, в своем Воображаемом внутреннем пространстве, Манус обнаружил склад, заполненный ящиками и коробками. Он сравнил эту картину со сценой из фильма про Индиану Джонса, где Ковчег Завета был спрятан среди моря деревянных ящиков. Мы сидели с закрытыми глазами, Манус всматривался в темноту своего склада и заметил мальчика, карабкающегося по балкам.

На следующих сеансах мы провели много времени, разговаривая об этом мальчике. Грязный, заброшенный маленький ребенок, едва способный вынести наше присутствие, он был очень испуган. Со временем, однако, мы узнали его страхи и некоторые его мечты. Понемногу тело мальчика расслабилось, и он неохотно рассказал нам, почему так долго прятался.

От этого маленького мальчика мы узнали о непозволительных прикосновениях мужчины, которому он доверял, друга его матери. Это случилось только два раза, но этого хватило. Стыд, который Манус нес в себе после той травмы раннего возраста, загнал эти воспоминания в глубину бесконечного темного хранилища.

Когда воспоминания вернулись к нему через контакт с маленьким мальчиком – частью его самого, которая так долго пряталась, – это было хорошо знакомым и странно чуждым. Его отношения с этим маленьким внутренним мальчиком были, разумеется, сложными. Манус не только боялся боли, но и испытывал отвращение к «уродству» этой части себя самого. В тот период нашей работы он встретился со своим страхом перед отношениями. Он нашел во мне заботу и тепло, но в каждый момент близости испытывал потребность оттолкнуть меня. В отличие от его матери, я не ушел.

Мы с ним сидели в метафорической темноте и ждали, пока не случилось нечто парадоксальное. Наши глаза стали привыкать к темноте; Манус почувствовал себя в ней как дома.

Потребовалось много времени, чтобы паттерны страха и насилия ослабли и сформировались новые паттерны – переносимой уязвимости. Самым примечательным, однако, был следующий парадокс: когда мы сидим вместе с кем-то в своей темноте, то темнота медленно начинает меняться.

Мы неплохо работали вместе, пока однажды Манус не сказал, что его девушка предложила им пожениться и что он согласился. Она переезжала в другой город, и Манус подумал, что должен прекратить психотерапию. Мы провели еще несколько сеансов для проработки завершения терапии. Манус проделал прекрасную работу, но, естественно, нервничал, справится ли сам. Нам обоим было трудно проститься друг с другом. Я был искренне к нему привязан.

На последнем сеансе я заверил его, что он всегда может ко мне обратиться, если я ему понадоблюсь. Он встал и протянул руки, чтобы обнять меня, – раньше это было для него невозможно. Как часто бывает в моей работе, больше от него не было вестей. Точнее, не было до того письма, много лет спустя.

В письме Манус рассказывал, что женат и у них есть семилетняя дочь. Он размышлял о смене поколений и хотел сообщить мне, что боль и насилие остановятся на нем и не пойдут дальше, что его дочь растет, не ведая страха и стыда, отравивших его детство. Манус был уверен, что работа, проделанная им, чтобы себя исцелить, помогла ему разорвать порочный круг. «Я знаю, это просто одна маленькая девочка, – писал он, – всего лишь один человек. Но она моя дочь, и она свободна. Это кое-что значит, верно?»

Я написал ему ответное письмо, подтвердив, что это действительно «кое-что значит» и что сделанное им по силам каждому из нас. Он встретился сам с собой и отвоевал утраченное. Я написал, что очень за него рад.

Возможно, это неотделимое от моей профессии заблуждение, но я искренне верю, что любое социальное изменение осуществимо через индивида. Страх, накопленный нашим биологическим видом, и его последствия, формирующие наше общество, – это результат передачи травмы от личности к личности на протяжении бесчисленных поколений. Каждый из нас сам решает, какую часть целого он берется исцелить.

Работая психотерапевтом, я обнаружил, что путь к исцелению идет прямиком через наш самый главный страх – психологическую боль. Это, пожалуй, последний парадокс, и он не решается рациональным сознанием. Если пациентам удается провести достаточно времени вместе со мной в своей темноте, мы каким-то образом находим путь к исцелению. Они не только начинают меньше бояться темноты, но и сама темнота начинает трансформироваться. В ней медленно начинает проступать мягкий свет. Однако это не свет, который нас ослепляет; это свет мудрости, сострадания и любви.

* * *

В начале этой книги я рассказал, как нашел черепаху в квартире своей матери и обнаружил, что потайное отделение внутри нее пусто. Я знал, что это отделение чем-то важно, но не знал почему. Теперь я понимаю, что черепаха – нечто большее, чем медлительное создание в защитной броне. Под всей этой защитой есть место, где могут существовать ум и Воображение. Подсказка, которую я искал в этом отделении, – само это отделение.

Теперь я осознаю, насколько сам похож на черепаху. Приближаются опасности – и я втягиваю голову в плечи. На случай, если что-то обрушится на меня, есть защитный панцирь. Честно говоря, я мог бы при необходимости провести в этом панцире всю жизнь, но я стараюсь всегда помнить, что, хотя мир может быть опасным местом, он оказывается поистине прекрасным, когда мы рискуем высунуться наружу.

Благодарности

Я чрезвычайно признателен своей жене Хайди Фриз за бесконечную поддержку и самую настоящую помощь в создании этой книги. Я хочу поблагодарить Дугласа Рашкоффа за дружбу и веру в меня; своего литературного агента Джеффа Шрива за большую заботу об этой книге; Бренду, Яддиру, Кристину, Робин, Жермен и ребят из Mango за публикацию; Сьюзан Доминус за то, что всегда находила время прочесть мои первые наброски; Н. Х. за его воображение, Каролин Джейкобс за помощь в ходе всей работы, а также моих пациентов – за то, что указали мне путь.

Библиография и рекомендованная литература

Adolphs, R. (2008). Fear, faces, and the human amygdala. Current Opinion in Neurobiology, 18 (2), 166–172.