* * *

Через некоторое время она пошла на кухню и вернулась с банкой светлого пива. Открыв ее, сделала глоток.

— Не пойму, зачем я его купила, — сказала Вилла.

— По крайней мере по двум причинам.

— Каким же?

— У него великолепный вкус, и его можно пить прямо из банки.

— Забавный ты парень! Великолепный вкус! Да вообще нет никакого вкуса! Всегда предпочитала крепкие напитки. Не терплю ничего слабого. Мне нравятся «Тичер'с» и «Белая лошадь», а еще — темные, выдержанные сорта шотландского виски. Люблю канадский эль. Он такой ароматный! А когда курила, не переносила сигарет с фильтром.

— Ты курила?

— Еще как! Партия поощряла этот способ входить в контакт с рабочим классом: угощаешь сигаретой, берешь сигарету, даешь прикурить — одним словом, коптишь себе мозги во имя солидарности и товарищества. Конечно, после победы революции курение отмерло бы, подобно диктатуре пролетариата. Было бы покончено с прогнившим табачным трестом, а те, кто выращивает табак, научились бы возделывать что-нибудь диалектически правильное, скажем, фасоль. Что касается рабочего класса, то, освободившись от капиталистического гнета, он избавился бы и от привычки травиться никотином.

— Ты шутишь!

— Как бы не так! У нас была выработана позиция по любому вопросу. Почему бы и нет? Времени хватало, ведь мы никогда по-настоящему не работали.

— Получается, ты курила во благо революции?

— Именно. «Кэмел», две пачки в день. Или мексиканские «Пикейюн», но их трудно было найти.

— Никогда о таких не слышал.

— Ну, это просто замечательные сигареты, — сказала Вилла. — По сравнению с ними французские «Голуаз» кажутся травой. Они дерут глотку, а пальцы быстро становятся коричневыми. Их можно даже не курить — легко заработать рак, просто таская пачку в сумочке.

— И когда же ты бросила курить?

— После того как развалилась моя семья, в Нью-Мехико. Я чувствовала себя такой несчастной, что мне казалось, я даже не замечу, как перестану курить. Однако скоро выяснилось, что я страшно ошиблась. Но тут уж я проявила упорство. А ты совсем не пьешь?

— Да.

— А в прошлом?

— Слишком!

— Каким голосом ты это произнес! Значит, ты пил, а теперь завязал.

— Что-то вроде этого.

— Примерно так я и думала. Ты почему-то не напоминаешь мне ни одного из знакомых парней, которые не пьют всю жизнь. Обычно у меня с ними отношения не складываются.

Она сидела на кровати, скрестив ноги. Я лежал на боку, подложив руку под голову. Другой рукой коснулся ее обнаженного бедра. Она прижала ладонью мою руку.

— Тебе не нравится, что я не пью? — спросил я.

— Нет, отчего же? А тебя раздражает, что я пью?

— Пока не знаю.

— Когда узнаешь, сообщи мне.

— Хорошо.

Опрокинув банку, она допила пиво и спросила:

— Чем бы я могла тебя угостить? Хочешь кофе?

— Нет.

— У меня нет ни сока, ни прохладительных напитков, но я могу сбегать за угол. Чего бы ты хотел?

Я взял из ее рук банку и поставил на столик у изголовья.

— Иди ко мне, — сказал я, поудобнее укладывая ее на матрас. — Я тебе покажу.

* * *

Около восьми я, пошарив вокруг, нащупал свое белье. Она было задремала, но проснулась, услышав шорох.

— Мне надо уйти ненадолго, — сообщил я ей.

— Который час?

Она посмотрела на часы и прищелкнула языком.

— Уже! — воскликнула она. — Что за чудный способ забывать о времени. Наверное, ты умираешь от голода?

— А ты, похоже, совсем ни о чем не помнишь.

Ее смех был откровенно бесстыден.

— Только если речь о еде. Может, что-нибудь быстренько приготовить?

— Мне пора.

— Жаль!

— К десяти освобожусь. Ты можешь потерпеть? Перекусим гамбургерами где-нибудь в городе. Или ты слишком проголодалась?

— Звучит заманчиво, я подожду.

— Вернусь к десяти тридцати, не позже.

— Милый, просто позвони в дверь. Я тут же открою.

* * *

Я отправился к собору. Спустившись по ступенькам, вошел в подвал и сразу же почувствовал облегчение, как если бы долго себя сдерживал, а теперь мог отпустить тормоза.

Вспоминаю, как годы назад я просыпался с неудержимым желанием выпить. Оказавшись на улице, шел к Мак-Говерну, что в двух шагах от моей гостиницы. Там открывали рано, и бармен прекрасно понимал, что такое утренняя жажда. Живо помню терзавшую тело чисто физическую потребность выпить; помню, что еще до того, как я начинал пить, она ослабевала. Едва мне наливали и я брал стакан, сильнейшее внутреннее напряжение спадало. Одно только сознание, что облегчение рядом, почти утоляло жажду.

Странно устроен человек!.. Я все еще нуждался в собраниях, нуждался в людском обществе, мудрых и глупых словах, которые произносятся на этих встречах. Мне необходимо было поделиться впечатлениями от прошедшего дня, чтобы таким образом от них освободиться и лучше их осмыслить.

Еще ничего не предприняв, а только переступая порог собора, я оказывался в безопасности. Я подсознательно понимал, что раз уж я здесь, то в положенный срок все необходимое будет сделано. И потому сразу чувствовал себя лучше.

У стойки я налил себе стакан кофе. Он был едва ли лучше того растворимого, без кофеина, что я пил у Виллы. Но, допив порцию, я добавил еще.

* * *

Выступала женщина из нашей группы. Она отмечала вторую годовщину трезвой жизни. Большинство из находившихся в комнате уже знали ее историю, и поэтому теперь она остановилась на том, как прошли эти два года. Она волновалась, казалась искренней, и, когда закончила, ее наградили отнюдь не формальными аплодисментами.

После перерыва руку поднял я. Рассказал о том, как обнаружил тело Эдди, а затем коротал время с пьющим человеком. В подробности не вдавался, но поделился тем, что чувствовал.

После встречи ко мне подошли несколько человек. Одни не очень хорошо помнили Эдди и хотели уточнить, были с ним знакомы или нет. На собраниях в Соборе Святого Павла он появлялся нерегулярно, выступал редко, и поэтому далеко не все представляли, о ком я говорил.

Некоторые справлялись о причине его смерти. Я не знал, что им ответить. Расскажи я, что его нашли повесившимся, они бы решили, что Эдди покончил с собой. Если бы я пустился в подробности, мне пришлось бы сообщить больше, чем собирался. Я говорил расплывчато, заметив, что причину смерти еще предстоит установить, и, возможно, он умер в результате несчастного случая. Это было правдой, хотя только отчасти.

Один из членов группы, по имени Фрэнк, трезвенник с долгим стажем, задал только один вопрос: умер ли Эдди трезвым?

— Думаю, да, — ответил я. — В его комнате я не заметил бутылок, не было ничего, что говорило бы о его срыве.

— За это возблагодарим Господа!.. — поднял глаза к потолку Фрэнк.

Я промолчал. За что же возносить благодарность Всевышнему? Трезвый ли, пьяный — Эдди ведь был мертв.

* * *

У выхода меня поджидал Джимми Фабер. Он предложил где-нибудь вместе выпить кофе. Я ответил, что мне сегодня еще предстоит встреча.

— С женщиной? С той, у которой ты оставался? Которая пьет?

— Разве я упоминал женщину?

— Нет. «Эта особа пила, что было естественным при тех обстоятельствах... Нет оснований думать, что у нее были осложнения на этой почве». «Эта особа, у нее» — такие обороты используют обычно в тех случаях, когда не хотят произносить слово «женщина».

Я рассмеялся:

— Тебе бы сыщиком работать!

— Ну уж нет. Тогда во мне погиб бы печатник. Я люблю свою работу. Она дает мне возможность ощущать грамматическую структуру языка. Знаешь, в общем-то, неважно, как много она пьет и есть ли у нее проблемы по этой части. Важно лишь то, как это влияет на тебя.

— Пожалуй.

— У тебя когда-нибудь была связь с пьющей женщиной?

— После того, как я бросил пить, — нет.

— Так я и думал.

— Кроме Джейн, у меня не было серьезных отношений ни с кем. Редкие свидания с женщинами из нашего движения не в счет.

— И как ты себя с ней чувствовал?

— Мне было с ней хорошо.

— И тебя не смутило, что совсем рядом было спиртное?

Торопиться с ответом я не стал.

— Не знаю, все как-то переплелось — влияние женщины и влияние спиртного. У меня пошаливали нервы, я был перевозбужден, раздражителен. Вполне вероятно, многое я почувствовал лишь в силу того, что в доме была выпивка.

— И хотелось выпить?

— Да. Но я не думал поддаваться слабости.

— Тебе она нравится?

— Пока да.

— Сейчас ты отправишься к ней?

— Мы собирались вместе поужинать.

— Не в «Пламени»?

— В каком-нибудь более приятном месте.

— Ну, что же. У тебя есть мой номер.

— Да, маменька. Ваш телефон у меня записан.

Он засмеялся:

— Мэтт, знаешь, что сказал бы старик Фрэнк? «Парень, под каждой юбкой есть трусики».

— Держу пари, именно так он и думает. Однако ручаюсь, в последнее время он редко лазит под юбки. Догадываешься, о чем он спросил? Он интересовался, умер ли Эдди трезвым. А потом, когда я это подтвердил, заметил: «Ну, возблагодарим Господа!»

— Ты серьезно?

— Думаю, он тоже умер, только в другом смысле.

— Верно. Но в данном случае я согласен с Фрэнком. Если уж Эдди предстояло уйти из жизни, то хорошо, что он умер трезвым.

* * *