Я подтвердил, что они не знали друг друга.

— В таком случае зачем вы хотели его повидать?

— Мы были друзьями.

— Давними?

— Нет.

— Чем же вы занимались вдвоем? Вместе ходили по магазинам? Извините, это бессердечно с моей стороны. Бедняга мертв. Он был вашим другом, и он умер. Но вы такие разные, что трудно поверить в вашу дружбу.

— У полицейских и преступников бывает много общего. Иногда.

— Так он был преступником?

— Когда-то. Мелким жуликом. Болтаясь на этих улицах, трудно стать кем-то еще. Конечно, прежде район был совсем другим.

— Теперь он облагораживается. Богатеет.

— У него есть перспектива. Но в окрестных домах еще живет немало крутых парней. Когда мы виделись в последний раз, Эдди рассказывал мне, что был свидетелем убийства.

Она нахмурилась, на ее лице отразилось волнение.

— Один человек до смерти забил бейсбольной битой другого в подвальной котельной. Это случилось несколько лет назад, однако работавший битой парень все еще здесь. Владеет кабаком поблизости.

Она снова отхлебнула виски. Пила как опытный выпивоха. И не похоже, что сегодня впервые. Конечно, это еще не значит, что она страдает запоями. Просто, бросая пить, становишься очень чувствителен к запаху винного перегара. Вероятно, за обедом, как это делают почти все, она выпила пива.

И все же то, как она отхлебывала неразбавленное виски, говорило о ее богатом опыте по этой части. Неудивительно, что она мне нравилась.

— Мэтт, еще кофе?

— Нет, спасибо.

— Точно? Вода еще горячая, меня это совсем не затруднит.

— Может, немного погодя.

— Кофе скверный, правда?

— Ну, не так уж он и плох.

— Не бойтесь обидеть меня. С чего бы это я огорчалась из-за кофе из банки? Когда-то, помню, я покупала кофе в зернах и сама молола. Знали бы вы меня тогда!

— Я рад, что хоть теперь с вами познакомился.

Она зевнула и потянулась, словно кошка, закинув руки за голову. При этом движении ее грудь под фланелевой рубашкой поднялась. Мгновение спустя руки опустились, и свободная рубашка вновь скрыла линии ее тела, которые показались мне очень соблазнительными. Когда, извинившись, Вилла встала и отправилась в туалет, я следил за каждым ее движением. Истершиеся на швах джинсы плотно облегали ее бедра. Пока она не вышла из комнаты, я не мог отвести от нее глаз.

* * *

Вернувшись, Вилла заметила:

— Мне кажется, я все еще чувствую тот запах.

— Его комната далеко, вы просто внушаете это себе. Конечно, потребуется время, чтобы от него избавиться. Впрочем, окна там открыли, и квартира быстро проветрится.

— Не важно. Хозяин все равно не позволит мне ее сдать.

— Еще одна квартира останется под замком?

— Думаю, да. Позже мне надо будет ему позвонить и сообщить, что он потерял квартиросъемщика.

Схватив бутылку, она повернула большую пробку. На ее руках не было колец, запястье обвивал черный ремешок часов с цифровым циферблатом; она не делала маникюр — ногти были коротко подстрижены. У основания ногтя на большом пальце я заметил белое полукружие.

Вилла сказала:

— Сколько времени прошло после того, как вынесли тело? Полчаса? В любую минуту может кто-то позвонить и поинтересоваться, сдается ли квартира. В этом городе люди смахивают на стервятников.

Она снова плеснула немного виски в свою банку, и Фред Флинстоун опять глупо ухмыльнулся.

— Скажу им, что квартира уже сдана.

— А тем временем люди спят на станциях метро.

— И на скамейках в парках. Впрочем, сейчас для этого слишком холодно. Я вижу их повсюду. Манхэттен все больше напоминает страну третьего мира. Но человек с улицы не сможет снять эту квартиру. Откуда он возьмет тысячу долларов в месяц?

— Однако люди, живущие в муниципальных домах, в конечном счете обходятся городу еще дороже. Город платит за отдельные комнаты в приютах до пятидесяти долларов за ночь.

— Знаю, знаю. К тому же там грязно и опасно.

Она отпила из банки.

— А может, и люди там тоже грязные и опасные?

— Может быть.

— Грязные и опасные люди, — повторила она нараспев, — в грязных и опасных жилищах — это, кажется, из уличной песенки восьмидесятых годов.

Закинув руки за голову, она поиграла резинкой, которой были перехвачены ее волосы. Грудь снова поднялась под рубашкой, и меня опять к ней потянуло. Сняв резинку, она расчесала пальцами волосы и тряхнула головой. Освободившиеся пряди волнами соскользнули на плечи и, обрамив лицо, смягчили его черты. У ее волос было несколько оттенков — от очень светлого до каштанового.

Она сказала:

— Ситуация просто безумная. Прогнила вся система. Мы всегда так говорили, но, похоже, были в конце концов правы. Я имею в виду проблему, а не решение.

— Мы?

— Да, черт подери! Господи, нас было не больше трех десятков, и все же мы оказались правы.

* * *

Вилла оказалась женщиной с богатым прошлым. Двадцать лет назад, будучи студенткой, в Чикаго она выступила за Демократический конвент. Полицейские, потерпев поражение в уличных схватках, разбушевались и лупили демонстрантов почем зря. Тогда-то ей дубинкой выбили пару зубов. Вероятно, это подтолкнуло ее к вступлению в Прогрессивную коммунистическую партию — одну из ветвей движения «Студенты за демократическое общество».

— По простоте душевной мы дали партии сокращенное название — ПКП, — рассказывала она, — которое очень напоминало название одного наркотика. Конечно, это происходило давно, и тот наркотик был тогда мало известен. Как, впрочем, и мы. В нашу группу никогда не входило более тридцати человек. Мы, однако, готовились к революции, собираясь направить страну на новый путь: установить государственную собственность на средства производства, полностью преодолеть классовые различия, устранить дискриминацию по признакам возраста, пола или цвета кожи, — словом, мы, тридцать душ, собрались вознести нашу страну на небеса. Думаю, мы действительно тогда верили в успех.

Она отдала движению годы жизни. Ей приходилось переезжать из города в город, устраиваясь работать то в ресторан, то на завод, и выполнять все, что ей приказывали.

— В приказах, которые я получала, далеко не всегда был смысл, однако я должна была слепо подчиняться партийной дисциплине. От нас и не ждали, чтобы мы докапывались до смысла приказов. Иногда, например, кого-то из нас посылали вдвоем в Дипшит, штат Алабама, чтобы снять дом и жить как муж и жена. И вот через пару дней я оказывалась в трейлере с кем-то, кого едва знала, спала с ним и ожесточенно спорила, кому мыть посуду. Я шумела, обвиняя его в мужском шовинизме, если он намеревался спихнуть на меня всю домашнюю работу. Тогда он напоминал мне, что от нас требуется полностью раствориться среди окружающих обывателей. А в трейлерах вроде нашего очень редко удается встретить мужчину, уважающего женское самосознание. Стоило нам привыкнуть друг к другу, как через два месяца его отправляли в Гари, штат Индиана, а меня — в Оклахому.

Иногда ей приказывали сближаться с товарищами по работе, чтобы вовлечь их в ряды партии. Изредка она совершала чудовищные акты промышленного саботажа. Часто приходилось выезжать куда-то для получения новых инструкций, но руководство так и не передавало их ей. В конце концов от нее требовали переехать на новое место, куда приходило извещение, что она должна еще немного подождать.

— Не могу передать, на что это была тогда похожа моя жизнь, — рассказывала она. — Наверное, я просто не в силах об этом вспоминать. Все в ней было регламентировано партией. Мы безнадежно оторвались от нормальной жизни, потому что строили фальшивые отношения друг с другом и, конечно, с людьми, не входившими в партию. И друзья, и соседи, и товарищи по работе были всего лишь своего рода подпорками или декорациями для создания того образа, в который мы пытались войти. Мы относились к ним, как к пешкам в шахматной партии истории. По нашему мнению, они не осознавали того, что происходит вокруг. Нам внушали, что наше дело куда более значительно, чем жизни отдельных людей. Это опьяняло, мы упивались собственной ролью в судьбе страны.

Пять лет спустя ею овладело глубокое разочарование, она перестала верить в идею, но прошло немало времени, прежде чем Вилла пришла к выводу, что лучшая часть ее жизни была растрачена впустую. Так случается при игре в покер: вы уже вложили столько денег, что вам трудно оторваться от зеленого стола.

Наконец она влюбилась в кого-то, кто не был членом партии, и, бросив вызов партийной дисциплине, вышла за него замуж.

Она перебралась в Нью-Мехико, и там ее семья вскоре развалилась.

— Я поняла, что мой брак был всего лишь средством порвать с ПКП, — призналась она. — Просто я решила, что если иначе не выходит, то пусть будет хотя бы так. Говорят, нет худа без добра. В конце концов я получила развод и переехала сюда. Стала домоуправом, потому что не нашла другого способа заполучить квартиру. Ну, а вы?

— Что — я?

— Как вы сюда попали? К чему стремитесь?

Много лет я сам задаю себе эти проклятые вопросы.

— Долгое время я был полицейским.

— Сколько лет?

— Около пятнадцати. У меня были жена и дети. Мы жили в Сайосее, на Лонг-Айленде.

— Знаю этот район.

— Не уверен, можно ли сказать, что я разочаровался в жизни, просто она перестала меня удовлетворять. Я покинул службу в полиции и оставил семью. На Пятьдесят седьмой нашел комнату. До сих пор живу там.

— В меблирашках?

— Нет, чуть получше. В гостинице «Северо-западная».

— Значит, вы богатей или у вас фиксированная плата за номер.

— Я не богат.

— Живете один?

Я кивнул.

— Все еще женаты?

— Мы давно разведены.

Наклонившись, она прикрыла ладонью мою руку. Ее дыхание отдавало запахом виски. Сам не знаю, нравился ли он мне теперь. И все же примириться с ним было куда легче, чем с вонью в квартире Эдди.

Она спросила:

— Ну, так что вы думаете?

— О чем?

— Только что мы столкнулись со смертью. Мы кое-что рассказали друг другу о себе. Мы не можем напиваться вдвоем, потому как из нас двоих только я одна пью. Вы живете один. С кем-нибудь спите?

Внезапно я вспомнил квартиру Джейн на улице Лиспенард: звучит камерная музыка Вивальди, на кухне закипает ароматный кофе...

— Нет, — ответил я. — Ни с кем.

Ее ладонь еще плотнее прижалась к моей руке.

— Ну, так что же, Мэтт? Неужели ты не хочешь переспать со мной?..

Глава 7

Я никогда не был заядлым курильщиком. Правда, когда я пил, иногда у меня возникала тяга к табаку, и, купив пачку, я мог выкурить одну за другой три или четыре сигареты. Но потом пачку выбрасывал, и проходили месяцы, прежде чем я снова прикасался к сигарете.

Джейн вообще не курила. Уже перед самым разрывом, когда мы решили чаще бывать на людях, у меня была интрижка с женщиной, курившей «Уинстон лайтс». Мы так и не стали близки, но однажды вечером два-три раза поцеловались, и меня ошеломил вкус табака на ее губах. Внезапно меня страшно потянуло закурить.

Вкус виски на губах Виллы напомнил мне об этом, поскольку был еще сильнее. Он, как и следовало ожидать, взволновал меня. Иначе и быть не могло. В конце концов мне не требовалось каждый день посещать собрания, чтобы не прикасаться к сигаретам. А если я когда-то и выкуривал одну, то без риска угодить в больницу.

Мы обнялись на кухне. Стоя. Она оказалась всего сантиметров на пять ниже меня, мы явно хорошо подходили друг другу. Перед тем, как она положила мне на руку свою ладонь, я пытался представить, что почувствую, когда ее поцелую. В голову ударил запах виски. В свое время я пил главным образом бурбон, реже скотч, но сейчас не ощутил разницы. Пробудились воспоминания и жажда, меня будоражил ее хмель.

Добрая дюжина разных ощущений поднялась во мне; разобраться в них было невозможно: и страх, и глубокая грусть, и, конечно же, желание выпить. Я почувствовал огромное возбуждение. Его вызвал пахнувший виски рот, но, пожалуй, в еще большей степени — все ее тело, мягкая крепость грудей, жар желания, исходивший от нее.

Я положил ладонь пониже ее спины, туда, где ткань джинсов была совсем тонкой, и крепко прижал. Ее ногти впились мне в лопатки. Я снова поцеловал ее.

Чуть погодя, она отодвинулась; наши взгляды встретились. Ее глаза широко распахнулись, меня поразила их глубина.

Я сказал:

— Пошли в постель?

— О Боже! Да.

* * *

В маленькой спальне было сумрачно. Сквозь опущенные занавески едва пробивался свет. Включив лампу у кровати, она тут же ее выключила и взяла коробок спичек. Чиркнув, попыталась зажечь свечу, но сера искрами разлетелась, а спичка не загорелась. Она попробовала зажечь еще одну, но тут я забрал у нее и спичку, и свечу, отложив их в сторону. Света было достаточно.

В спальне стояла двуспальная кровать. Точнее, это был пружинный матрас, он лежал прямо на полу. Не отводя глаз друг от друга, мы сбросили одежду. На ее животе справа я заметил шрам, видно, когда-то ей удалили аппендикс. Полные груди Виллы были усыпаны веснушками.

Мы легко нашли путь друг к другу.