Лорд и леди Шервуда. Том 2

– Снова забыла слова Робина? – осведомился Вилл. – Свою гордость, Марианна, следовало оставить во Фледстане. А здесь имеют право говорить он, я и Джон.

С недобрым блеском в янтарных глазах он смотрел на Марианну, ожидая обычной враждебной вспышки. Но Марианна повернула к нему голову, и в ее серебристых глазах были только печаль и усталость.

– Вилл, за что ты меня не терпишь? Чем я тебя так сильно раздражаю?

– Почему же не терплю? Именно терплю! – усмехнулся Вилл. – Не доверяю тебе – так будет правильно.

– И что же во мне вызывает твое недоверие?

– Суди сама. Девушка с твоим именем и состоянием вдруг оказывается среди тех, кто отвержен законом и преследуем властями. И не просто оказывается, а хочет стать и становится одной из них! Разве это не вызывает удивление и непонимание?

– А как же вы сами – ты и Робин?

Понимая, что она хотела сказать этим вопросом, Вилл пожал плечами:

– Между нами и тобой есть одно различие: мы с Робином несколько лет жили среди незнатных людей, занимаясь теми же трудами, что и они. Нам понятны их заботы, беды и радости, а ты попала сюда из другой жизни, словно королевская дочь, сбежавшая из дворца в лес.

– И в этом вся причина твоего недоверия?

– Нет. Даже не в том, почему ты предпочла Шервуд какой-нибудь женской обители, что было бы более естественным для знатной девицы, нуждающейся в покровительстве и защите. Я достаточно хорошо изучил тебя, Марианна, и прекрасно понимаю, что жизнь в монастыре не для тебя. У тебя слишком независимый и гордый нрав, а сила твоего духа скорее подходит мужчине, чем женщине. Именно эти качества и толкают тебя к оружию. При твоей внешности это довольно забавно, но и только. Дело не в этом. Я часто задумываюсь, что с тобой произойдет, если ты вдруг окажешься в руках шерифа или сэра Гая.

– То же, что и со всеми, – резко ответила Марианна.

Вилл с сомнением покачал головой:

– Не уверен! Даже Кэтрин, которая не брала в руки ничего острее кухонного ножа, не получит от них пощады. А вот ты, наверное, окажешься желанной гостьей, которую слегка пожурят и простят. Это соображение и не позволяет мне доверять тебе полностью.

– Это всего лишь соображение, как ты сам справедливо заметил, – прохладно сказала Марианна, – для которого нет никаких оснований.

– Никаких? – Вилл иронично выгнул бровь, с усмешкой посмотрев на Марианну. – А дружба шерифа с твоим отцом?

– Да, очень крепкая дружба! – невесело рассмеялась Марианна. – Которая закончилась так же, как и вражда сэра Рейнолда с вашим отцом.

Вилл склонил голову, признавая некоторую справедливость ее слов, но после недолгого раздумья решительно отмел довод Марианны:

– Нет, Саксонка! Наши отцы сильно отличались друг от друга, и отношение сэра Рейнолда к ним было далеко не одинаковым. Граф Альрик властью и волей связывал его по рукам и ногам, стоял ему поперек дороги, а сэр Гилберт оставался в стороне и ничем не мешал. Сэр Рейнолд сам организовал заговор против графа Альрика, но, я уверен, что против сэра Гилберта он ничего не затевал. А если бы что-нибудь прознал, то даже вмешался бы, чтобы спасти твоего отца.

– Какой смысл говорить о том, что могло быть, но не случилось? И какое отношение это имеет ко мне?

– Самое прямое! Вместо графа Альрика сэр Рейнолд получил Робина. От такой перемены шерифу не стало легче. Напротив! Ведь Робин не связан законами – только собственными принципами, при этом он обладает не меньшей властью и уважением, которыми обладал отец. Поэтому сэр Рейнолд ненавидит его столь же сильно, как ненавидел графа Альрика. Иное дело – ты. Не питая неприязни к сэру Гилберту, он и к тебе не испытывает злых чувств даже сейчас. Ну что поделать – заблудшая овечка, которую надо пожалеть и простить!

– Может быть, ты и прав, но только в отношении сэра Рейнолда, а не Гая Гисборна! – сказала Марианна, сузив глаза при этом имени.

– Не прав в части Гая Гисборна, который был готов целовать следы твоих ног? – и Вилл недобро рассмеялся. – Ты кого сейчас хочешь обмануть?

– Я не обманываю, – спокойно ответила Марианна, – просто знаю, о чем говорю, а ты только строишь догадки, исходя из обстоятельств, которые, наверное, имели место. Но эти обстоятельства давно изменились, а вот об этом ты не знаешь.

– Готов послушать, как они изменились, – тут же отозвался Вилл, внимательно посмотрев на Марианну, но она отрицательно покачала головой.

– Не готова рассказывать, – и, усмехнувшись Виллу в лицо, она предложила: – попробуй поверить мне на слово.

– Поверить на слово? – Вилл усмехнулся в ответ. – Это как раз то, что никогда не входило в мои привычки. Жаль, Мэриан! Я хотел бы полностью доверять тебе, ведь ты мне нравишься.

Ошеломленная неожиданным признанием, Марианна пристально посмотрела в глаза Вилла, но в них вернулась привычная ирония: недобрая и подчас откровенно жестокая.

– Вилл, – тихо сказала Марианна, тщетно пытаясь проникнуть сквозь непроницаемую завесу в его глазах, – когда у тебя такой взгляд, как сейчас, я начинаю теряться в догадках: что отличает тебя от наемников того же шерифа, которых ты так ненавидишь!

– Ничего, – спокойно ответил Вилл и, заметив удивление Марианны, рассмеялся: – А! Ты во Фледстане успела наслушаться сказок о добрых и благородных стрелках вольного леса, а теперь удивляешься? Нет, Марианна, мы вовсе не добрые! Даже отец Тук прощает далеко не все и не всегда, что же говорить о нас? Наемники шерифа или Гисборна пытаются убить нас, получая за это деньги от своих хозяев. Мы ответно стремимся убить их, чтобы защитить свою жизнь, ну и заодно отобрать те деньги, которыми им платят за нашу кровь. Это закон нашей жизни здесь. Впрочем, не только здесь, и не только нашей. Да, – вдруг вспомнил Вилл, – еще остается честный люд, который топчется между нами и теми, кто подобен Гисборну! Эти, конечно, готовы благословлять нас, как та Элизабет из Руффорда, когда иной раз никто, кроме нас, не может помочь их бедам. В нас эти честные люди, – Вилл так презрительно произнес эти слова, что они прозвучали ругательством в его устах, – видят ту старую добрую Англию, по которой еще привычно тоскуют. Но на самом деле они уже притерпелись к новым порядкам и им проще подчиниться, чем продолжать сопротивляться. Ты ведь знаешь, что любой из них может убить любого из нас совершенно безнаказанно, потому что мы вне закона. И не только убить, но и получить награду за нашу смерть! Так как же им верить, Саксонка, и как их любить, если они не верят нам и боятся нас? Ведь мы вносим так много беспокойства в их мирную жизнь – тихую, жалкую, беспросветную жизнь!

Вилл еле слышно выругался и несильно пристукнул сжавшейся в кулак рукой по колену, обжигая Марианну невидящим, устремленным вглубь себя взглядом.

– Вот мы и щелкаем зубами на всех, словно волки. А где ты встречала добрых волков?

– Робин… – хотела возразить Марианна, но Вилл, не дослушав, расхохотался:

– Робин?! Девочка! Чем отличается вожак волчьей стаи от прочих волков? Тем, что он умнее, сильнее, но и только. Робин точно такой же, как все мы. Ты же знаешь, кто он. Значит, понимаешь, как многого он лишился в свое время! А после смерти отца он ни одного дня не жил в полной безопасности. Все время настороже, все время наготове отразить нападение – только это его и спасало от смерти. Ты пробовала годы каждый день и каждую ночь жить так, словно они последние?

Насмешливо посмотрев на Марианну, Вилл еле слышно вздохнул:

– И ты теперь такая же, Саксонка! Не приукрашивай себя.

Он замолчал, отвернувшись от нее, и, закрыв глаза, подставил лицо ласковым солнечным лучам. Марианна искоса посмотрела на его гордый профиль и, повинуясь неожиданному порыву, спросила:

– Вилл, ты до сих пор тоскуешь по жене?

Глаза Вилла тут же открылись. Он долго смотрел вдаль, потом повернулся к Марианне и, глядя в ее полные сочувствия глаза, негромко спросил:

– А что ты знаешь о ней?

– То, что она погибла в огне вместе с маленькой дочерью.

Вилл снова отвернулся и долго молчал. Его янтарные, обычно жесткие глаза смягчились, в них проступила горечь. На красивом мужественном лице Вилла появилась печать внезапной усталости, и оно вдруг показалось Марианне совсем молодым и не защищенным обычной броней хладнокровной уверенности.

– Я не видел ее смерти, – тихо сказал Вилл. – Ей удалось спасти Дэниса – нашего сына, а выбраться сама она не успела: провалилась крыша. Мне до сих пор снится, как она мечется по охваченному огнем дому и зовет меня на помощь. Но я не слышал ее, не видел, что мой дом горит. Я был уверен, что она с детьми в лесу, в безопасности.

– Где же был ты?

– Сражался с ратниками шерифа, отгоняя их от Робина. Его к тому времени ранили, он лежал за моей спиной, и я думал, что он убит. Но даже к его телу подпустить этих псов было для меня невозможно, недопустимо!

По его горлу прокатился еле слышный сдавленный рык. Отрешенный взгляд Вилла целиком погрузился в тот далекий день.

– У меня сломался клинок, и я решил, что настал конец. Но по приказу сэра Гая меня не зарубили мечом, а начали избивать, пока не сочли мертвым, бросив, словно падаль. Я очнулся через несколько дней в Шервуде у Статли и только потом узнал от Джона, что моя жена погибла и как она умерла. Элизабет!..

Вилл произнес имя погибшей жены очень тихо, но с такой нежностью и глубоко затаенной тоской, что у Марианны невольно пресеклось дыхание. Вилл вздохнул и, низко склонив голову, прилег лбом на сомкнутые руки. Марианна пожалела, что неосторожным вопросом растревожила его душевные раны, о глубине которых она и не подозревала. Мягким касанием она сочувственно дотронулась до его руки. Вилл поднял голову, посмотрел на Марианну и, ответив ей легким пожатием, с усмешкой сказал:

– Жалеешь меня, Саксонка? Не надо! Моя печаль не стоит и сотой доли страданий Лиз. Пока я был в беспамятстве, друзья похоронили и ее, и малютку дочь. И знаешь, я был им в душе благодарен, хотя они исполнили мой, а не свой долг.

– Они исполнили свой долг перед тобой, Вилл, – ответила Марианна, сопереживая его страданиям, которые были так же свежи, как в тот день, когда он узнал о смерти жены и дочери, и сжала его пальцы.

Вилл посмотрел на Марианну с грустной усмешкой и в ответ на ее пожатие благодарно поднес ее руку к губам.

– Спасибо тебе за эти слова. Наверное, ты права. Не знаю, что бы со мной сталось, если бы я увидел Элизабет мертвой! И все же это был мой долг, – весь облик Вилла выразил непреклонность, – а я не исполнил его.

– Ты любил ее? – спросила Марианна и по взгляду его прищуренных глаз, устремленных к ее лицу, подумала, что он не захочет отвечать на этот вопрос.

Но Вилл ответил:

– Любил. Но понял это, только потеряв Элизабет. Когда мы жили с ней, любила она, а я принимал ее любовь как нечто должное, не подлежавшее сомнению. Я встречался с ней, потом спал, но даже не думал жениться, пока она не забеременела, – Вилл печально улыбнулся. – Я просто не мог бросить Лиз, оставив ее одну с моим ребенком. Как сейчас вижу ее глаза, когда она призналась мне в беременности: робкие, ожидающие, заранее покорные любому моему решению… Я сказал ей, чтобы она ничего не боялась, что мы обвенчаемся, и как же она была счастлива! Но тогда мне казалось, что я всего лишь исполнил свой долг, и не более. А когда ее не стало, я понял, что любил ее, как любят воздух: дышат, не замечая его, а когда его нет – умирают. Потом я постоянно думал о том, как бы я мог любить мою Элизабет, если бы раньше открыл свое сердце себе и ей! Но ничего уже нельзя было исправить, ничего! Лиззи была неизменно весела и ласкова, никогда и ничем не показывая, что моя сдержанность огорчала ее. После ее гибели, перебирая каждый день жизни с ней, я осознал, как огорчал ее, не сказав ни единого слова любви. Но Элизабет слишком сильно любила меня и ни разу не то что не упрекнула, а даже не дала понять, что ей были нужны эти слова, что без них она все время сомневалась, любил ли ее я. Вот так я все понял, Марианна, но уже ничего не смог исправить. Нет ничего больнее, чем опоздать, Саксонка, поверь мне!

После минутного размышления Марианна сказала, глядя в глаза Вилла:

– Ты ведь был обвенчан с ней. Значит, при венчании обещал Элизабет любить и беречь ее. Если ты потом и не говорил о любви, то в церкви ты все равно признался в ней.

По губам Вилла пробежала грустная усмешка:

– Брачные обеты! Слова, сложившиеся в ритуальные фразы за много веков. Их говорят все брачующиеся, едва ли задумываясь о смысле этих слов.

– Но не ты! – с глубокой убежденностью возразила Марианна. – Я уверена, что ты говорил то, что чувствовал, и Элизабет не могла не заметить этого!

– Ты уверена! – повторил Вилл, не сводя с Марианны задумчивого взгляда. – Уверена, хотя знаешь меня от силы четыре месяца. Любопытно, Саксонка! Ты сейчас, сама того не подозревая, очень многое в себе открыла для меня.

– Что например? – не поняла Марианна.

– То, что ты веришь в эти слова и не считаешь их обычным условием обряда венчания, – усмехнулся Вилл.

Стремясь избежать продолжения разговора о себе самой – а взгляд Вилла из задумчивого стал острым и испытующим, как тогда, когда он пожелал узнать, почему она закрыла Робина от стрелы, – Марианна спросила:

– Как Элизабет оказалась дома, если ты отправил ее из Локсли и был уверен в том, что она в безопасности?

Взгляд Вилла утратил опасную остроту. Он болезненно поморщился и глубоко вздохнул:

– Она всегда слушалась меня, никогда не шла против моей воли. Но в тот день подруга уговорила ее не уезжать далеко от селения, остаться на окраине леса: вдруг кого-то из нас ранят и понадобится помощь. Безрассудная затея! Даже если бы так и случилось, они ничем не смогли бы помочь, не сунувшись в самое пекло сражения. Но Лиз поддалась на уговоры и впервые в жизни ослушалась меня. Они остались, и для них это плохо закончилось: они нарвались на ратников, которые брали селение в кольцо.

Марианна поняла, кто был подругой Элизабет, – она хорошо помнила рассказ Джона.

– Увидев двух молодых и совершенно беззащитных женщин, ратники решили помедлить с выполнением приказа сэра Гая и немного развлечься. Элизабет удалось вырваться от них, и она погнала повозку обратно, куда возвращаться было нельзя. Но там был я, наш дом, а Лиззи, увидев, что ратники делают с подругой, наверное, пришла в полное отчаяние, – тихо говорил Вилл. – Трое ратников бросились за ней в погоню. Она успела вместе с детьми вернуться домой, закрыла дверь и даже заставила ее изнутри сундуком, чтобы ратники не смогли ворваться внутрь. Конечно, они без труда справились бы с дверью, но им пришла в голову другая затея. Они заперли дверь снаружи и подожгли дом. Элизабет оказалась в ловушке. Ох, как же часто я думал о том, что лучше бы она осталась с подругой в лесу!

Вилл замолчал, устремив вдаль взгляд жестко прищуренных глаз. Марианна, услышав последнюю фразу, с неверием посмотрела на Вилла и дотронулась до его руки. Он обернулся к ней и вопросительно приподнял бровь.

– Ты понимаешь, чем бы для нее обернулось промедление? .

– Конечно! – с горькой усмешкой ответил Вилл. – И я знаю, чем для нее обернулось бегство.

– И если выбирать, неужели бы ты выбрал для нее… – Марианна не договорила, замолчала, не сводя глаз с янтарных глаз Вилла, в которых полыхнул яростный огонь.

– Я выбрал бы для нее жизнь, и принял бы Элизабет любую. А ты уверена в том, что возможно иначе?

По его взгляду она поняла, что он вновь сумел из ее слов узнать что-то о ней самой. К счастью для Марианны, она оказалась избавленной от необходимости отвечать: к ним торопилась Кэтрин.

– Вот вы где! Пора за стол! Все собрались, только вы пропали.

Вилл вскочил на ноги и подал руку Марианне. Увидев, как они вместе вошли в трапезную, Джон выразительно толкнул локтем сидевшего рядом с ним Робина. Но Вилл, отвернувшись от Марианны и словно забыв о ней, занял свое место по правую руку Робина, а Марианна ушла за другой стол и села возле Клэренс.

Когда Алан и Элис заняли место во главе стола, Статли поднялся с кубком в руке и, подождав, пока все смолкнут, громко и торжественно провозгласил:

– Алан, тебе досталась в жены замечательная девушка! Как твой самый близкий друг, я желаю тебе не огорчать Элис большим количеством ран, редкими подарками и слишком поздними возвращениями!

– Объявим по всему графству, что Алан по случаю женитьбы теперь будет ночевать в своей постели, – фыркнул Вилл, – а потому все, кто желает отдать Алану серебро и даже золото, должны ждать до утра и не беспокоить его по ночам, если не хотят иметь дело с его женой.

За столами грянул хохот. Статли тяжело вздохнул и с укором посмотрел на Вилла:

– Опять не удержал свой язык? Видит Бог, иной раз я понимаю отца Тука, когда он обещает его отрезать!

Вилл, посмеиваясь, склонил голову, всем видом выражая самое искреннее раскаяние.

– Теперь я сбился с мысли, – проворчал Статли, – и пусть молодые поблагодарят за это Скарлета. Ладно! Алан, Элис, мы пьем за ваше здоровье. Да пребудут с вами вовек любовь и согласие!

И он в несколько глотков осушил кубок под одобрительные возгласы стрелков.

– Вот самая славная застольная речь из тех, что мне доводилось слышать! – рассмеялся Робин и, когда опустевшие кубки вновь наполнились вином, встал, подняв свой кубок: – Здоровье храброго Алана и прекрасной Элис! Пусть их союз будет долгим, а потомство – многочисленным и крепким!

Пожелание лорда Шервуда было подхвачено другими стрелками, и даже Алан, не говоря уже о смутившейся Элис, покраснел от напутствий, посыпавшихся на новобрачных. По мере того как увеличивалось количество выпитых кубков, за столами усиливался шум голосов. Алан, не обращая внимания на царившее вокруг веселье, обнял Элис и что-то нашептывал ей, а она не сводила с него любящих и счастливых глаз. Кэтрин затеяла перемену блюд, Мартина принялась помогать ей, а Клэренс остановил Вилл. Склонившись к сестре, он шепнул несколько слов, от которых Клэренс разрумянилась и, благодарно посмотрев на старшего брата, поспешила встать из-за стола и заняла его место между Статли и Робином. Статли тоже оживился и забыл обо всем, когда нежная и тонкая рука Клэренс невзначай легла на стол рядом с его рукой.

Отослав этой уловкой сестру, Вилл сел рядом с Марианной, наполнил ее и свой кубок и, повернувшись к Марианне, посмотрел ей в глаза:

– Откровенность за откровенность, Саксонка?

– Что ты хочешь узнать? – спросила Марианна, принимая от него кубок.

– Историю твоего клейма, – сказал Вилл, пристально глядя на нее – побледневшую от его вопроса.

Марианна хотела ответить резкостью или промолчать: слишком часто упоминалось сегодня ее клеймо. Но янтарные, источавшие солнечный свет глаза Вилла были полны напряженного ожидания. В них не таилось и тени обычной иронии. И Марианна поняла, что ее ответ почему-то очень важен для Вилла.

– Я любила, – решившись, с трудом проговорила Марианна, не опуская глаз, – очень сильно любила одного человека. Но был и другой, который захотел взять меня в жены против моей воли. Несмотря на неоднократные отказы, полученные и от меня, и от моего отца, он решил воспользоваться своими связями и обратился к принцу Джону за приказом, которым принц повелел бы моему отцу отдать мою руку этому человеку.

– Этот другой человек носит имя Роджера Лончема? – внезапно прервал ее Вилл.

Марианна невольно вздрогнула, услышав ненавистное имя.

– Откуда ты знаешь? – отрывисто спросила она, впившись глазами в Вилла.

– Сначала не знал, но потом догадался, – ответил Вилл, не спуская с Марианны внимательного взгляда, и едва заметно усмехнулся. – У меня есть умение складывать мозаику из разрозненных частей. Так что было дальше?

– Узнав, что у меня есть возлюбленный, Лончем рассвирепел и заклеймил меня позорным клеймом, – коротко ответила Марианна, опустив все подробности своей истории.

Вилл подождал продолжения, но понял, что Марианна не намерена больше говорить ни слова. Пригубив кубок, он сказал:

– Попробуй, Саксонка. Вино, что я тебе принес, самого отменного вкуса.