Кьеркегор

Но, невзирая на жизненный успех, а может, как раз по его причине Микаэль Педерсен Кьеркегор страдал от приступов тоски. Религия внушила ему неуверенность в вечном спасении души, а заодно и мысль о низости человека, плюющего в распятого на кресте Христа. Разве сам он не проклинал небеса? Поскольку «сын старости его» не должен повторить ту же ошибку, юного Сёрена с ранних лет воспитывают в духе той религии, где доминирует суровый отец, страх перед Страшным судом, сомнения в вечном спасении души, презрение к миру и муки окровавленного, принесенного в жертву Христа. Более того, старик сам решает заняться воспитанием сына: он заставляет его учить наизусть и многократно переписывать проповеди Мюнстера и библейские изречения, передает ребенку свои тревогу и беспокойство, тем самым перекладывая на него груз за совершенный когда-то им самим грех, а вероятно, даже и не один, но к этому вопросу мы еще вернемся. Также он развлекает себя, играя с сыном в самые странные игры. Они на пару устраивают по Копенгагену воображаемый променад:

«И тогда они выходили из города, направлялись к одному из соседних загородных замков, шагали вдоль моря, либо просто бродили по улицам. […] Во время таких мнимых прогулок отец рассказывал обо всем, что представало его взору. <…> Рассказы его всегда были злободневными, живыми и точными вплоть до мельчайших деталей».

Кьеркегору понадобилось совсем немного времени, чтобы усвоить этот волшебный дар отца. Помимо прочего, этот дар оказал влияние и на сыновье литературное дарование.

Несмотря на это, рано или поздно отец всегда возвращался в состояние извечной меланхолии, которую сын у него тоже перенял. Будучи ребенком, Кьеркегор уже успел стать стариком; выражаясь словами Чехова, «в детстве у него не было детства».

«Я не пришел к размышлениям с возрастом, а начал с них сразу. Говоря по правде, я сам есть размышление, от начала и до конца».

Вскоре умирают все братья, сестры и мать Сёрена, после чего отец приходит к выводу, что это божья кара: когда ты проклинал Его, Он тебя услышал. Тот крик, обращенный к небесам, вернулся шестьдесят лет спустя. Микаэль Педерсен Кьеркегор видит себя обездоленным стариком, пережившим собственное потомство – он «будто крест, возвышающийся над всеми надеждами».

В тот период отец часто говорил сыну старости своей: «Несчастно то дитя, что умирает в отчаянии, но без крика». Вот так, беспомощный перед своей тревогой, Кьеркегор достигает возраста зрелости. Как-то вечером, когда отец был пьян, Сёрен проник в его тайну. То был страшный момент, во многом определивший всю его дальнейшую жизнь:

«[И произошло] землетрясение, страшный удар, неожиданно открывший мне глаза на новый закон безошибочного толкования любых явлений. Тогда я догадался, что почтенный возраст отца был отнюдь не Божьим благословением, а скорее проклятием; что выдающиеся интеллектуальные способности нашей семьи служили лишь ее уничтожению; в тот момент я почувствовал, как меня стеной окружает тишина смерти».

Это «землетрясение» стало одной из ключевых вех в жизни Кьеркегора, и биографы философа не пришли на этот счет к единому мнению. Некоторые полагают, что причиной потрясения стало не страшное проклятие отца, а другое, более осязаемое преступление: Кьеркегор якобы узнал, может даже от самого родителя, что тот при жизни первой жены изнасиловал служанку, его мать.

Юноша убеждает себя, что ему суждено прожить самое большее 35 лет, и полностью меняет образ жизни. Будучи студентом университета, с 1834 по 1836–1837 годы, он ведет разгульную жизнь. Вооружившись манерами лондонского денди как во внешности, так и в морали, он вовсю предается излишествам и залезает в долги. Попутно открывает для себя оперу Моцарта «Дон Жуан», которая отворяет перед ним врата вселенной чувств и музыка которой наделяет это открытие всеми оттенками физического и интеллектуального сладострастия. Кьеркегор выдает себя за несерьезного, поверхностного кутилу; окружающих как магнитом притягивают его остроумие и интеллект. Одновременно с этим он постоянно доверяет дневнику, который заводит в 1831 году, все тревоги и духовные поражения, отдающиеся болью в душе. Этот дневник будет сопровождать его до конца жизни.

Что бы ни лежало в основе «землетрясения», какой бы поступок ни совершил когда-то его слишком богобоязненный отец[7], последовавшее за ним открытие привело к радикальным переменам в воззрениях Кьеркегора, а за ними просматривается его теория прыжка – внезапной и кардинальной трансформации во всем, что касается видения, понимания и ощущения окружающего мира.

Это «землетрясение» вселило в его душу отчаяние и тревогу, но в то же время привело на путь внутренних размышлений, в результате которых Кьеркегор узрел возможность божьего прощения, как то случилось, например, 19 мая 1838 года, когда на него «снизошла неописуемая радость» – поистине мистическое чувство, сравнимое разве с тем, о котором говорится в «Мемориале» Паскаля.

1.3.2. Заноза, впившаяся в плоть

8 августа 1838 года Микаэль Педерсен Кьеркегор умирает после двух дней агонии.

«Отец мертв. <…> Как бы мне хотелось, чтобы он прожил еще несколько лет. Его смерть я рассматриваю как последнюю жертву, которую он принес во имя любви ко мне. Ни о каком разладе со мной и речи быть не может, он сделал это, чтобы жизнь еще раз что-то для меня сделала, если, конечно, это вообще возможно» (11 А 243).

После смерти отца Кьеркегор отнюдь не испытывает чувства освобождения. Как раз наоборот. Микаэль занял свое место, принес себя в жертву сыну, и он, Сёрен Обю Кьеркегор, теперь должен признать свой долг перед жизнью. На него возложена миссия. Судьба сделала его избранным и наделила исключительным характером.

В мае 1837 года Кьеркегор познакомился с одной юной девушкой, Региной Ольсен. Эта встреча оказала влияние на всю его дальнейшую жизнь, равно как и на литературное наследие. О том, насколько глубоко им завладела любовь, можно судить по записи, сделанной в дневнике 2 февраля 1839 года:

«Ты королева (имя Регина означает „царица") сердца, укрывшаяся в самом потайном уголке моего естества» (11 А 347).

Можно не сомневаться, что образ Регины сопровождал его, когда судьба устроила ему испытание трауром, равно как и во время учебы. Дав ранее отцу обещание добиться присуждения ученой степени по теологии, 3 июля 1840 года Кьеркегор получает диплом с пометкой «похвально».

Тем временем он обручился с Региной. Чтобы понять, как ему удалось завоевать сердце девушки и устранить Фрица Шлегеля[8], досадного конкурента, претендующего на ее руку и сердце, достаточно прочесть «Дневник обольстителя». Помолвка в те времена считалась очень важным шагом: нарушить данное обещание означало стать предметом всеобщего осуждения, но в первую очередь – обесчестить ту, от которой ты отказываешься. Кьеркегор это прекрасно знал, но все же, работая над трактатом об иронии, стал вынашивать план порвать с Региной.

Таким образом, в период с 1840 по июль 1841 года Кьеркегор работал над диссертацией на соискание докторской степени, точнее – магистра искусств. В ней он демонстрирует оригинальность, разрабатывая концепцию иронии в связке не с тем или иным концептуальным построением, а с личностью – с конкретным человеком, Сократом. Теория иронии представляет собой первое звено его будущей индивидуалистской философии экзистенциализма. Этот труд свидетельствует о высокой философской культуре Кьеркегора, базирующейся на глубоком знании наследия древних греков и романтической философии. Что же касается не раз упоминаемого в этой работе Гегеля, то некоторые замечания Кьеркегора, равно как и далеко не полный перечень доступных ему трудов философа, наводят на мысль, что с его теориями он был знаком лишь частично. Кьеркегор выказывает преимущественно симпатию к иронии, за которую ратовал Сократ, но при этом выступает с позиций противника романтической теории иронии и указывает на скрытый в ней нигилизм, неприемлемый с точки зрения христианства, к числу основных сторонников которой относился в частности Фридрих Шлегель.

В январе 1841 года Кьеркегор произносит в копенгагенской Хольменскирке свою первую проповедь, которая оборачивается провалом – он понимает, что по причине застенчивости и тонкого голоса ему никогда не стать проповедником. Когда же в июле 1841 года университет принимает его труд к рассмотрению, Кьеркегор отсылает обратно Регине обручальное кольцо. А защитив 29 сентября диссертацию, тут же уезжает в Берлин, чтобы приглушить вспыхнувший скандал. Но чем обусловлен этот разрыв?

Регину Ольсен Кьеркегор конечно же любил. Ее присутствие явственно ощущается во всем его литературном наследии. Но несмотря на это, по какой-то неясной причине, которую философ и сам не мог с точностью назвать, он никогда не задумывался всерьез над тем, чтобы на ней жениться:

«Я никогда не думал жить с ней в мире и доверии в полном, всеобъемлющем смысле этого слова» (III А 166).

По всей видимости, Кьеркегору всегда было трудно полностью довериться другому человеку, а брак необходимо бы его к этому вынудил. Кроме того, можно предположить, что философ, сохранивший живые воспоминания и о «землетрясении», и о «жертве отца», перед лицом собственного желания мог испытывать замешательство и тревогу, опасаясь вводить Регину, девушку юную и веселую, в свою духовную вселенную, весьма и весьма безрадостную.

В своем дневнике Кьеркегор писал:

«Мне пришлось бы рассказать о самых ужасных вещах, о моих отношениях с отцом, о его тоске, о вечной ночи, таящей в себе мои заблуждения, мои желания, мои прегрешения».

Он чувствовал, что просто на это не способен. Об этой занозе в плоти Кьеркегор сказал, лежа на смертном одре:

«В моей плоти точно такая же заноза, как и у апостола Павла. Именно поэтому я и вышел за рамки привычных человеческих категорий. Она подтолкнула меня к мысли, что мне уготованы исключительные задачи. Именно она помешала мне соединиться с Региной. Раньше мне казалось, что положение дел может измениться, но это оказалось невозможным, и я с ней порвал».

Эта «заноза, впившаяся в плоть», вожделение и искупление, следующее за предвкушением вожделения, – ведь Кьеркегор страдал, даже еще не согрешив, – досталась философу в наследство от отца (чем и объясняется ударение на слове «плоть») и не позволила ему связать свою жизнь с какой-нибудь достойной женщиной. Кроме того, поскольку отец пожертвовал собой ради него, ему следовало «замкнуть круг» и тоже принести себя в жертву, но только христианству.

В первую очередь эта жертва сводилась к тому, чтобы не связывать себя узами брака и не идти по жизни по проторенному, традиционному пути. Кьеркегор не знал, как объяснить Регине Ольсен свою ситуацию, но и не желал мириться с решением, казавшимся ему жестоким и несправедливым.

В результате философ начинает вести себя так, что Регина в конечном итоге сама идет на разрыв, всецело осознавая необходимость подобного шага. На горизонте тут же появляется Фриц Шлегель – первый претендент на ее руку и сердце, с которым девушка и обручается в 1843 году.

Есть все основания предполагать, что ниспосланное Кьеркегору судьбой испытание в виде этой помолвки и последовавшего за ней разрыва послужили для него поводом глубже задуматься о своем земном существовании и судьбе, приобретавшей все черты исключительности. В условиях открытой неопределенности, которую и представляет собой жизнь, он воспользовался дарованной ему свободой и сделал трудный выбор, мучительный и обошедшийся очень дорого, оказавший влияние на палитру его чувств, изменивший его мнение о себе и отношение к нему окружающих.

1.3.3. Писатель и философ

В конце октября 1841 года Кьеркегор отправляется в Берлин. Там он предается размышлениям о смысле и последствиях сделанного им выбора, а также задается вопросами о своей ситуации. Вот какие строки можно прочесть в его дневнике:

«Моя вина заключалась в том, что я не верил… не верил, что для Бога нет ничего невозможного… но верить это одно, а искушать Господа совсем другое… и где между этими двумя понятиями пролегает граница? С другой стороны, в том, что я никогда не любил, меня обвинить нельзя» (III А 166).

Смириться с судьбой ему нелегко, в этом он усматривает «скрепленный слезами договор» с Богом, открывает в страдании четвертое измерение жизни, полагая, что именно оно придает ей истинный смысл.

В Берлине Кьеркегор первым делом отправляется в театр, чтобы послушать «Дон Жуана» Моцарта – произведение, в котором доминирующую роль играет фигура отца. С ноября 1841 по февраль 1842 года посещает лекции Шеллинга, «в надежде найти в его философии, в высшей степени критичной по отношению к онтологии Гегеля, объяснение реальности, которого в работах самого Гегеля отыскать не удалось»[9]. В первых рядах на этих лекциях сидят Михаил Бакунин и Фридрих Энгельс. Поначалу Кьеркегор воспринимает теории Шеллинга с восторгом[10], но вскоре совершенно к ним охладевает, считая, что они, претендуя на реальность и связь с философией, на самом деле от них бесконечно далеки и представляют собой лишь пустые, хотя и привлекательные обещания[11]. Несмотря на это, он перенимает у Шеллинга идею о том, что сознание начинает свой путь к знанию отнюдь не в состоянии абсолютной чистоты и непорочности – напротив, сам факт подобного путешествия внушает ему волнение и тревогу. Когда ему кажется, что буря в Копенгагене улеглась, Кьеркегор возвращается домой и замыкается в своем одиночестве, заполняя его единственно работой.

Зимой 1843 года магистр Кьеркегор публикует две религиозные проповеди, подобно всем остальным посвященные отцу, но они проходят незамеченными. На них не обращают внимания, поскольку все внимание просвещенной публики поглощено странной книгой, опубликованной неким Виктором Эремитой, в которой автор говорит о каких-то непонятных А и В.

«Или – или» знаменует официальное (и тайное!) пришествие Кьеркегора, явно разрывающегося между историей и философией. Опубликованный под псевдонимом, как и все остальные его философские произведения, труд «Или – или» описывает две первых стадии философии экзистенциальных этапов – этап «эстетика» и этап «этика». В книгу включен весьма любопытный роман «Дневник обольстителя» – совершенно скандальное для той эпохи произведение, в котором между строк просматриваются многочисленные черты отношений Кьеркегора с Региной Ольсен. Этот труд сразу же принес автору успех. Ему предстояло стать началом периода колоссального творческого усилия. Кьеркегор на одном дыхании произведет на свет целую череду трудов, черпая вдохновение в единении лирики и философии, размышлений о религии и диалектики, доказательств и описаний.

В течение шести лет будут опубликованы: «Тревога и трепет» (октябрь 1843), «Повторение» (в том же году), «Философские крохи» (июнь 1844), «Понятие тревоги» (в том же году», «Стадии жизненного пути» (апрель 1845), «Заключительное ненаучное послесловие к философским крохам» (февраль 1846), «Дело любви» (сентябрь 1847), три версии книги об Адлере (декабрь 1847, не опубликована), «Два небольших этико-религиозных трактата» (май 1849) и «Болезнь к смерти», а также «Трактат об отчаянии» (июль 1849). Помимо этих плодов его титанических усилий, вероятно, уникальных в истории философии и почти всегда предлагавшихся публике под различными псевдонимами (позже, в § 3.8.1 мы увидим, какую псевдонимы играли роль), Кьеркегор также публикует под собственным именем более двух десятков проповедей («Назидательных бесед») и ведет дневник!

Период с 1844 по 1849 год представляется лучшим во всей его жизни. В 1845 году, полагая, что его литературной деятельности пришел конец, он намеревается стать пастором, но эта задумка так и не будет иметь продолжения.

Кьеркегор использует все преимущества состояния, доставшегося в наследство от отца. Он заводит секретаря, начисто переписывающего его черновики, позволяет себе роскошь и потакает многим прихотям: вкушает дорогие вина и изысканные блюда, одевается по последней моде, путешествует по стране, а в мае 1846 года вновь едет в Берлин. Материальное благополучие гарантирует ему свободу и независимость, столь необходимые для работы мысли, и позволяет публиковать написанное за свой счет. В Копенгагене Кьеркегор приобретает известность, иногда даже удостаивается аудиенции короля Кристиана VIII, но при этом все же предпочитает людей простых – торговца, булочника, грузчика или детей, играющих «в кошку». Но, несмотря на это, тоска его по-прежнему не отпускает, а его полновластной хозяйкой становится тревога. Это явственно прослеживается по записям в его дневнике.

1.3.4. «Корсар»

Сатирический журнал «Корсар», в пылу господства либеральных идей 1848 года ставший на плодородную почву, пользовался особым расположением жителей Копенгагена, потехи ради выставляя на смех «уважаемых, мирных людей, служащих государству каждый на своем поприще». Хотя в адрес Кьеркегора этот журнал высказывался лестно, тот боялся, что его посчитают сообщником в этом желчном предприятии и обвинят в «обезличивании» мысли. Одна из статей, опубликованных редактором «Корсара», очень его разозлила. В ней автор превозносил до небес гениальное дарование автора «Или – или», а также эстетическую часть «Стадий жизненного пути», но при этом осуждал этические и религиозные отступления, которые сам Кьеркегор считал главными. В результате философ навлек на себя огонь язвительной критики со стороны «Корсара».

Журнал настолько жестоко высмеял походку Кьеркегора, его слишком короткие брюки, его трость и все прочее, что тот не мог даже по улице пройти, не став объектом насмешек. Нетрудно представить, какую травлю устроили на философа в обществе, где настойчиво пробивала себе дорогу мысль о том, что пресса является гарантом свободы выражения, а вместе с ней и истины.

По всей видимости, этот эпизод, им же самим и спровоцированный, укрепил убежденность Кьеркегора в том, что в жизни ему отведена роль жертвы и что он обязательно должен страдать, дабы искупить грехи свои и отца. На театральных подмостках поставили комедию, в которой некий теолог по имени Сёрен Торп – намек более чем очевиден – превратился в упрямого осла. Но еще более прискорбный факт заключался в том, что доверие к его трудам было подорвано, и читателя в определенном смысле избавили от необходимости в них разбираться по причине того, что там, якобы, обнаружились насмешка и бурлеск.

В этот самый момент, в страшной изоляции от окружающего мира, Кьеркегор получает еще один сокрушительный удар – ему становится известно о свадьбе Регины Ольсен и Фрица Шлегеля. В потайных закоулках души он надеялся, что девушка мысленно останется ему верна, что будет безутешно страдать и возложит на свои плечи часть бремени его жертвы. Он предпринимает шаги, чтобы с ней увидеться, но в ноябре 1849 года получает отказ сначала от ее отца, а потом и от мужа. Его отношение к Регине впоследствии превратится в настоящую манию – выход своим чувствам он будет находить в религиозных рассуждениях, изображая в них бывшую невесту в облике различных евангельских персонажей.

Кроме того, Кьеркегору пришлось пережить и крах дружбы, основанной на общем увлечении философией. По возвращении из Берлина он близко сошелся с Расмусом Нильсеном, молодым преподавателем моральной философии, разочаровавшимся в идеях Гегеля. Посвятив его в тайну своих псевдонимов и приоткрыв завесу над замысловатой общей картиной своих трудов, Кьеркегор затем устроил ему ловушку, опубликовав статью под новым, неизвестным Нильсену псевдонимом, которую тот жестко раскритиковал. После этого философ еще больше убедился в своем одиночестве, осознал, что его никто не в состоянии понять, и отдалился от Нильсена.

И вновь окунулся в литературную деятельность.

1.3.5. Дело Адлера

В истории с «Корсаром», делая выпады против сатирического журнала, Кьеркегор выступал с позиций поборника христианской морали. Однако церковь хранила молчание, и он почувствовал, что его опять все оставили. Это еще больше убедило философа в том, что государственное лютеранство, в том виде в каком оно существовало в Дании, совсем не та требовательная религия, которую ему когда-то прививал отец, а всего лишь огромный компромисс, заключенный со светским обществом в ущерб истине христианства. Но абсолютная истина, как он неоднократно говорил, не может быть предметом соглашения. Себя же он видел в роли реформатора – не того, кто преобразует или возрождает общественные институты, а того, кто пробуждает сознание, доводит до умов трагизм земного существования, вновь вводит в обращение такие категории как идеал, моральные и религиозные требования, добровольно соглашается ради этого принести себя в жертву, ведь исключительный человек всегда готов пожертвовать собой, дабы до последнего часа подчиняться логике своей внутренней истины. Открыто Кьеркегор не выдавал себя за образец для подражания, но при этом пребывал в уверенности, что его борьба и жертва жизненно необходимы для реформы христианства в том виде, в каком он ее понимал.

Когда пастор Адольф Петер Адлер осудил его от лица официального духовенства, философ увидел в этом еще одно доказательство того, что организованное, государственное христианство является главным препятствием для христианства истинного, не давая человеку приобрести столь необходимый личностный опыт и познать святую истину. Получив блестящее образование, Адлер был посвящен в сан. Его, человека пунктуального и покорного, настоящего госслужащего, поощряла и поддерживала государственная церковь. В один прекрасный день, когда на него снизошло божественное откровение (?), он в исступлении захотел «стать христианином», не соблюдающим никаких правил. В итоге Его объявили «одержимым» и лишили сана.

Кьеркегор долго интересовался случаем Адлера и посвятил ему свою книгу, которую так и не опубликовал, хотя переписывал ее три раза, продолжая работать над ней и незадолго до смерти. Дело Адлера – живой пример того, как трудно стать христианином. С каждым годом этот вопрос интересовал философа все больше и больше. Кем нужно быть – гением или же апостолом? Виртуозно и свободно толковать Священное Писание или же стать одним из тех, кто, живя обычной человеческой жизнью и повторяя на собственном примере драму христианства, может придать ему связный характер, основываясь при этом на собственном опыте, а не на умозрительных заключениях?

Государственная церковь стала его врагом, а вместе с ней и ее официальный представитель епископ Мюнстер, исповедник отца Кьеркегора и почти что его духовный наставник.

1.3.6. Религиозное противостояние и смерть

Самое печальное было в том, что Мюнстер в глазах философа воплощал в себе разлад между жизнью и христианской доктриной. Он олицетворял добродетели государственной церкви, которая прекрасно играла свою роль, но только для пользы самого государства. Светский блеск его сана глубоко задевал Кьеркегора. По воскресеньям, поговорив на проповеди об отречении и аскетизме, епископ Мюнстер в роскошных, соответствующих его положению одеждах отправлялся обедать в королевский дворец. Философ же между жизнью и институционализированной христианской доктриной видел ту же пропасть, которую когда-то уже изобличил, критикуя Гегеля, то есть пропасть между действительностью и философскими спекуляциями.

Своего пика кризис достигает в сентябре 1850 года, когда Кьеркегор публикует «Школу христианства». В этой работе он выдвигает на первый план «возмущение» Христа, который страдал и умер на кресте во искупление человечества, что представляет собой, если можно так выразиться, «костяк» всего христианства. В официальной церкви, какой ее видел Кьеркегор, было все что угодно, но только не возмущение: она представляла собой мирный договор со светским обществом.

Мюнстер отказывается встречаться с Кьеркегором, который, не желая публично обрушиваться на епископа с нападками, в 1852–1853 годах хранит молчание и погружается в душевные искания. Об этом свидетельствует дневник Кьеркегора. В нем есть строки о внутренних конфликтах и противоречивых мыслях философа о роли христианина, христианства и самого епископа Мюнстера. Если бы государственная церковь по существу приняла к сведению критику конфликта между своими установками и христианской жизнью, пишет он, кризис, который неизбежно ждет ее в конце, можно было бы значительно смягчить. Но Мюнстер ответил молчанием, из чего Кьеркегор заключил, что примирение больше невозможно.

30 января 1854 года епископ умирает. Рушится последний барьер, заставляющий страдающего глашатая воплощенной истины соблюдать сдержанность и осторожность. На смену Мюнстеру приходит профессор Мартенсен, в глазах Кьеркегора представляющий квинтэссенцию объективирующих теологических спекуляций и являющийся символом светского компромисса государственной церкви. Когда на похоронах епископа Мюнстера Мартенсен заявляет, что покойный был «свидетелем истины и одним из звеньев цепи, объединяющей времена апостолов с современностью», Кьеркегор, не выдержав, публикует статью «Неужели епископ Мюнстер действительно был „свидетелем истины“?»

Неблагодарность Кьеркегора и его подлые нападки на память горячо любимого многими человека приводит в возмущение весь Копенгаген. В газетах разгорается жаркая полемика, и философ срывает зло на Мартенсене, приводя такой аргумент: Мюнстер просто не мог быть свидетелем истины, потому что единственная его заслуга заключалась в примирении гедонизма Гете со страданиями Христа. С Мюнстером церковь отдала предпочтение не ореолу мученика, а светским славе и богатству. Но церковь несовместима с государством, представляющим не индивида, а массу, толпу, тогда как христианство обращается напрямую к конкретному человеку. И такое понятие как государственная церковь просто немыслимо, раз вечное спасение носит личный, а не коллективный, и уж тем более не «политический», характер.

Для полного счета Кьеркегор так же злобно критикует студентов, изучающих теологию, – «пиявок, которые только и мечтают заполучить приход, обеспечивающий им покой, благоденствие, хороший доход, и позволяющий жить единственно проповедями». Благоденствие такой степени, говорит Кьеркегор, что скоро по воскресеньям придется закрывать не только мясные и прочие лавки, но и храмы.

«Реформа Церкви, которая отказалась бы от Библии, сегодня сыграла бы такую же роль, как когда-то реформа Лютера, отказавшаяся от Папы Римского. Повышенное внимание к Библии, которое легло в основу религиозности эрудитов и юристов, по сути есть не что иное, как банальная забава» (IX А 442, 1848).

В своих внешних проявлениях протестантизм как разрыв с представляемой католицизмом традицией рискует еще больше заразиться модой и духом века. Множество подобных аргументов содержалось в печатном листке под названием «Мгновение», с периодичностью издаваемом Кьеркегором на свои деньги (при его жизни вышло девять выпусков и еще один после его смерти).

Борьба еще больше изнурила философа, и без того обессиленного другой драмой, из-за которой одиночество навалилось на него с новой силой, если это, конечно, вообще было возможно, из-за расставания с Региной. Ему было бы достаточно украдкой бросать на нее взгляды на улицах столицы, но вскоре его возлюбленной было суждено отправиться вслед за мужем, назначенным губернатором датских Антильских островов. В день отъезда, 17 марта 1855 года, Регина назначает Кьеркегору встречу прямо на улице, дабы избежать пересудов. «Да благословит тебя Бог, Сёрен, пусть все будет, как ты решил». Философ ничего не отвечает. Лишь отступает на шаг назад и склоняется перед ней в поклоне. Больше они не увидятся.

Регина переживет его больше чем на пятьдесят лет.

Свои памфлеты он озаглавил «Мгновение», желая подчеркнуть потрясение, которое испытывает человек при встрече с Богом и осознает при этом, что с этого самого мгновения для него самым парадоксальным образом начинается вечность. Кьеркегор с горечью констатировал, что ни один из его современников не мог, повинуясь обету, ответить на кажущийся простым только внешне призыв Христа апостолу: «Надень одежду твою и иди за мною!»

2 октября вконец изможденного Кьеркегора находят без сознания на улице и отвозят в больницу. Там он отказывается встретиться со своим единственным оставшимся в живых братом, полагая что тот как епископ тоже запятнал себя компромиссом церкви с государством. Здоровье его неуклонно ухудшается, но конкретную причину этого доктора установить не могут. Отказавшись от последнего причастия, 11 ноября Сёрен Кьеркегор умирает в возрасте 42 лет, пав в сражении за истину и парадоксальное христианство, отвергающее общину и отдаляющееся от людей, чтобы приблизиться к трансцендентности…

Как выяснилось, из всего богатого наследства у него осталась небольшая сумма, которой хватило только на то, чтобы его похоронить. Все остальное он принес в жертву возложенной на него «миссии». После погребения племянник прочел над могилой строки из Апокалипсиса (III, 14–16):

«Так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия:

Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!

Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».

Кьеркегор покоится на копенгагенском кладбище Фру Кирке.

2. Философские вехи

В настоящей главе читателю предлагается общий обзор трудов Кьеркегора, в котором отмечены их сильные стороны, характерные черты и типичные выражения, символизирующие собой путь умозаключений, пройденный этим философом. Теперь мы сами желаем последовать по этому пути, заранее предупреждая, что он представляет собой конструкцию, вдохновленную озарением, о котором Кьеркегор писал в труде «Точка зрения на авторство моих работ»:

«Тогда станет очевидным, что я всегда был писателем религиозным и остаюсь таковым сейчас, что все мои литературные труды так или иначе связаны с верой, в частности с вопросом о том, как стать христианином, с прямой или косвенной полемикой вокруг чудовищной иллюзии, которую мы называем христианством».

2.1. Существование как потенциальная возможность

На концепции потенциальной возможности держится весь свод философской конструкции Кьеркегора. «Возможное» философа всецело содержится в классическом гамлетовском «быть или не быть?», хотя в данном случае речь идет о бытии не «в мире», а о бытии как таковом. С точки зрения философии «возможное» непосредственно связано с логикой и со времен Аристотеля определяется законом непротиворечия, разделяющим два таких понятия как необходимое и случайное.

«Необходимое [то, чего не может не быть] есть то, противоположность либо небытие чего невозможно или же влечет за собой противоречие… в то время как случайное представляет собой то, чего вполне может не быть и небытие чего не влечет за собой никаких противоречий»[12].

Эти две потенциальные возможности взаимно не перекрываются. Если говорить о конкретных предметах, то называть их «необходимыми» значит считать их такими, какие они есть и никакими другими, то есть доступными для человеческой мысли еще до их появления, раз они не входят в противоречия с требованиями логики, и непротиворечивыми потом, когда они становятся доступны нашему восприятию, когда мы видим их перед собой. Но вот когда речь идет о человеке…

«Возможное» происходит от латинского posse, которое, в свою очередь, является сокращением от potis esse, что означает «быть хозяином», «иметь в своей власти». Возможное – это то, что «я» может сделать и совершить, приобретая конкретный жизненный опыт.

«Возможное» Кьеркегора не содержит в себе ссылок на «вещь» либо «положение вещей», оно характеризует существование человека. Жизнь представляет собой не только биологический цикл существа от рождения до смерти. Жизнь человека – это экзистенция, его связь с окружающим миром и другими людьми; это забота о выживании, предвосхищение и проект, программа, реализуемая в момент ее написания; это непрерывность, нарушаемая дискретным характером выбора, который приходится без конца совершать. Экзистенция – не что иное, как абсолютная случайность: она признает только одну необходимость – постоянно делать выбор, которого требует независимое, не знающее никаких рамок, существование.

В своей «Энциклопедии философских наук» (§ 147) Гегель утверждает, будто все, что справедливо для вещей, в равной степени справедливо и для человека, но гегелевское возможное, в отличие от возможного Кьеркегора, не связано с классической логикой; в его глазах оно есть содержимое и потенциал. Стечение обстоятельств неизбежно заставляет «возможное» обретать реальное воплощение и предопределяет ему становиться действительностью. Гегелевская возможность пассивна и представляет собой результат: при соблюдении определенных условий возможное происходит в обязательном порядке. В этом заключается огромная разница: с точки зрения Гегеля, существует только необходимость и больше ничего, в то время как Кьеркегор, вдохновляясь идеями Платона, считает возможное лишь смутным, неопределенным проектом-.

«Таким образом, я утверждаю, что существует все, по природе своей обладающее возможностью что-либо разрушить или же подвергнуться какому-то влиянию. <…> И поэтому выдвигаю следующее определение: бытие есть не что иное, как возможность»[13].

Возможность действовать либо стать объектом воздействия представляется безусловной и не зависит от материально-логических обстоятельств: возможное представляет собой «метафизическое» состояние всего сущего. Материально-логические условия, необходимые для того, чтобы возможное было реализовано и имело место, сами по себе носят лишь возможный, но отнюдь не обязательный характер. Чтобы сообщить жене о продвижении по службе, условный господин Мартин должен, во-первых, быть женат, а во-вторых, получить повышение по службе – подобное сообщение возможно лишь при соблюдении двух этих условий. Но для этого сначала нужно, чтобы у него была возможность жениться или нет, а также посвятить себя данной профессии или нет. В первую очередь он должен выбрать для себя одну из возможностей, потом еще одну, потом еще и еще, без конца сталкиваясь с различными вариантами.

Для человека существовать неизменно означает сталкиваться с многочисленными возможностями.

2.2. Экзистенция и личность

Существование человека представляет собой возможность. В мире животных весь вид важнее конкретной особи. Отношения животных с окружающим миром основываются не на выборе, а на подчинении правилам вида, который в определенном смысле делает этот выбор за них. С человеком все обстоит иначе. Здесь превалирует именно индивид: вид, то есть другие люди, не принимают за него решений, он обязан делать выбор сам и избежать этого не дано никому. Таким образом, существование человека носит не абстрактный, а совершенно конкретный характер, и свою индивидуальность он приобретает именно в ходе столкновения различных возможностей. С этого момента мы будем говорить об индивиде.

Жизнь постоянно сталкивает нас с различными альтернативами, нередко заставляя принимать самые радикальные решения. В то же время в самой возможности сокрыто некое сковывающее и даже парализующее начало. И в один прекрасный день нас охватывает полнейшая нерешительность перед выбором настолько важным, что решение, каким бы оно ни было, представляется просто невозможным. Возможность не определена, она может обернуться как положительными, так и отрицательными последствиями. К примеру, я могу жениться и быть счастливым, либо жениться и потом долго об этом сожалеть. Возможность вступить в брак непосредственно связана со счастьем либо горестями индивида. Поэтому он должен все тщательно взвесить, обдумать и просчитать. Понятно, что если тебе грозит несчастье, всегда можно прибегнуть к уверткам и поступить, как мудрец из известной песни Жоржа Брассенса, который перед тем, как умереть за идею, долго кружит вокруг могилы.

Неуверенность перед лицом выбора порождает смутное и неприятное ощущение, и, если бы нас вдруг спросили, что же здесь такого пугающего, мы не смогли бы дать ясный, вразумительный ответ. Это чувство возникает из-за того, что мы не знаем, чем обернется сделанный нами выбор. Оно и есть не что иное, как тревога.

Представляющиеся нам возможности никоим образом не гарантируют благоприятного исхода. В свете привычных иллюзий мы можем усматривать в них хорошие новости или радостные обещания, но любая альтернатива изначально несет в себе зерна счастья и несчастья, успеха и провала, жизни и смерти. Вероятность реализации положительных возможностей равна вероятности реализации отрицательных. И секрет парализующего воздействия существования как возможности в том и заключается, что любое решение оказывает влияние на личность в целом, а не на отдельные ее аспекты. Если существование представляет собой возможность, то существование индивида есть не что иное, как тревога. Аналогичным образом: если индивидуальность является изначальным способом поведения человека перед лицом существования, то главным измерением в данном случае тоже становится тревога.

2.3. Личность и экзистенция

Индивид не только сталкивается с бытием и пребывает в нем; он также существует сам по себе, в нем заложен определенный потенциал, он обладает возможностью реализовать себя в жизни в том или ином виде. И в этих взаимоотношениях с самим собой индивид до такой степени ощущает на себе весь непосильный груз возможностей, из которых соткано существование, что перед лицом бесконечного количества вариантов и одновременной ограниченности собственных возможностей понимает: даже его узы с собственным «я» носят проблематичный характер. Конкретным выражением трудностей в этих отношениях является отчаяние.

Как справиться с отчаянием? Для этого нужна сила – Бог. Хотя бы просто потому, что для Бога «нет ничего невозможного». Следовательно, связь с Богом становится средством, позволяющим спасти индивида от отчаяния и страха, которые ему навязывает жизнь. Вместе с тем связь с Богом тоже не носит обязательного характера, а представляет собой лишь еще одну возможность. К тому же эта связь, побуждаемая верой, не в состоянии внедрить в мышление человека убежденность, которая избавила бы его от неуверенности, порождаемой потенциальными возможностями. Вера конечно же не вселяет в человека убежденности, но при этом, чтобы облегчить его положение, предлагает нечто неизмеримо большее: верить означает признать и смириться со всеми рисками, которые влекут за собой потенциальные возможности. И вот здесь мы как раз сталкиваемся с истинным выбором перед лицом жизненного существования. Этот выбор заключается отнюдь не в том, чтобы избрать это или то, впасть в отчаяние или страх, а в том, чтобы признать и смириться со всеми рисками, подразумеваемыми экзистенциальными возможностями – с помощью веры или осуществленными каким-то иным образом. Кьеркегор по этому поводу говорит, что речь в данном случае идет не о том, чтобы выбрать то или это, а о том, чтобы «изъявить желание сделать выбор», то есть, в первую очередь, взять на себя ответственность. По сути, если все возможно и вероятность реализации положительных возможностей равна вероятности реализации отрицательных, то Индивиду не остается ничего другого, кроме как положиться на «Того, для кого нет ничего невозможного». Как следствие, в отношении веры получается, что нужно еще выйти на ту стадию существования, когда вера обретает смысл и становится значимой.

2.4. Философия этапов

Бытие сталкивает индивида с бесчисленными возможностями, заставляет поддерживать отношения с окружающим миром, с самим собой и с Богом. Страх, отчаяние и парадокс (что это такое, мы увидим позже) представляют собой конкретные ситуации, характеризующие эти три типа отношений, которые не могут быть ни беспристрастными, ни холодными, ни объективными. Место, занимаемое индивидом в жизни, будет оказывать на них самое непосредственное влияние и придавать им конкретный оттенок. И ударение здесь надо делать не на том, что в каждом конкретном случае представляет собой предмет этих отношений, а как с ним устанавливается связь. По своей природе связь эта страстная, эмоциональная, а часто и парадоксальная. Именно это как, явно выступающее в роли качественного аспекта, посредством которого индивид вступает в отношения с миром, с собой и с Богом, не позволяет говорить об объективной истине как об истине в последней инстанции. Например, объективная истина, гласящая, что «часть всегда меньше целого», действительно, представляет собой знание, но в этом качестве меня совершенно не касается и поэтому не представляет в моих глазах никакого интереса. Когда умирает любимый человек, никто не пытается искать утешения в логических рассуждениях. В водовороте экзистенциальных возможностей индивиду нужна субъективная истина, обращающаяся непосредственно к нему самому. Кьеркегор в этом отношении всегда настойчиво заявлял: «истина является таковой только в том случае, если предназначается мне».

Индивид вступает в отношения с окружающим миром, с собой и Богом. Эти три типа взаимоотношений выступают в качестве трех фундаментальных типов экзистенциальных возможностей, служащих основой для бесконечного количества вариантов, с которыми его сталкивает жизнь. Определив эти три типа, Кьеркегор предлагает три этапа существования, которые взаимно исключают друг друга и никоим образом не могут быть предметом синтеза. Объединять их означает уничтожить конкретного индивида как одиночного представителя рода человеческого: установить одновременно связь с этими тремя предметами отношений конкретный индивид не может, разве что умозрительно и абстрактно.