Кьеркегор

Шарль ле Блан

Кьеркегор

Моему другу, профессору Роберу Гарану, в знак уважения и признательности

Ш. Л. Б.

[persona GRATA]

CHARLES LEBLANC

KIERKEGAARD

Перевод с французского В. М. Липки

© Editions des Belles Lettres, Paris 1998 Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Липка В. M., перевод на русский язык, 2018

© Ядыкин А. А., научная редактура, 2018

© Издание, оформление.

Великие даты

1813 год: 5 мая в Копенгагене Сёрен Обю Кьеркегор появляется на свет. В том же году рождаются Рихард Вагнер, Фридрих Кристиан Хеббель и Джузеппе Верди.

1818 год: рождается Карл Маркс.

1820 год: Кьеркегор знакомится с епископом Якобом Петером Мюнстером.

1830 год: Кьеркегор поступает в университет.

1831 год: умирает Георг Вильгельм Фридрих Гегель.

1837 год: Кьеркегор встречает Регину Ольсен и в течение непродолжительного времени преподает латынь в одном из лицеев Копенгагена.

1838 год: в марте умирает его учитель и друг Поль Мёллер; в августе перестает биться сердце отца Кьеркегора. Он получает в наследство крупное состояние, а потом переживает «землетрясение» – так он сам назвал духовный кризис, которому впоследствии было суждено его совершенно преобразить.

1840 год: Кьеркегор выдерживает экзамен по теологии (2 и 3 июля), а 10 сентября обручается с Региной Ольсен.

1841 год: 29 сентября он защищает диссертацию «О понятии иронии с постоянной ссылкой на Сократа», 11 октября разрывает помолвку, а несколько дней спустя уезжает в Берлин, чтобы прослушать курс «Философии откровения» Шеллинга. Фейербах публикует свой труд «Сущность христианства».

1843 год: Кьеркегор публикует «Или – или», «Тревога и трепет», «Повторение». Вторая поездка в Берлин.

1844 год: публикация «Философских крох» и «Понятия тревоги»[1]. В этом же году рождается Фридрих Ницше.

1845 год: публикация «Стадий жизненного пути». Третья поездка в Берлин.

1846 год: в январе на Кьеркегора обрушивается с нападками сатирический журнал «Корсар». Публикация «Заключительного ненаучного послесловия к философским крохам». Четвертая поездка в Берлин.

1847 год: Кьеркегора несколько раз принимает король Кристиан VIII (годы правления 1839–1848). Публикация «Дела любви». В ноябре Регина Ольсен выходит замуж за Фредерика Шлегеля.

1849 год: публикация труда «Болезнь к смерти» («Трактат об отчаянии»), Кьеркегор пишет Регине, объясняя причины своего поведения. Письмо возвращается нераспечатанным. В этом же году рождается Юхан Август Стриндберг.

1850 год: Кьеркегор сталкивается с финансовыми трудностями. Публикация «Христианских речей».

1851 год: Кьеркегор публикует несколько «Поучительных речей».

1854 год: смерть епископа Мюнстера.

1855 год: Кьеркегор вступает в полемику с датской Церковью, в первую очередь с Хансом

Лассеном Мартенсеном, и на собственные средства издает памфлет «Мгновение». В марте Регина покидает Данию и уезжает на Антильские острова. 2 октября Кьеркегор теряет сознание на улице Копенгагена и 11 ноября умирает без гроша в кармане, отказываясь от предложенного ему причастия.

Предисловие

Существуют истины, касающиеся непосредственно нас самих, настолько основополагающие, что без них человеческое существование не поддается пониманию, а жизнь является бессмысленной. Сами по себе эти истины не наделяют жизнь объективным, вневременным смыслом. В то же время в них сокрыт субъективный, частный смысл, важный для конкретного человека, живущего здесь и сейчас, душу которого без конца терзают неуверенность и постоянно встающий перед ним выбор.

Как философская (она же умозрительная) мысль, проявляющая интерес к «вещам в себе» и сотворяющая «абстрактные системы», может принимать во внимание жизнь конкретно взятого человека, который страдает, отчаивается, любит и умирает? Неужели для такой личности истина является лишь вопросом концепции? Может для него это нечто такое, чем нужно завладеть и сделать своей собственностью?

И можно ли истину, имеющую значение для человека, сражающегося с превратностями судьбы, преподавать с кафедры университета? Не должна ли она, скорее, быть свидетелем перипетий на долгом жизненном пути извечного преодоления страхов, тревог и отчаяния?

В этом как раз и убежден Сёрен Кьеркегор. Он страстно желает овладеть знанием, сделать его своим и добиться понимания, способного удовлетворить любые запросы – интеллектуальные, экзистенциальные, внутренние.

«Речь идет о том, чтобы обрести собственную, частную истину, найти идею, ради которой можно жить и умереть»[2]

Сёрен Кьеркегор сражается с системой, потому что системы земного существования попросту нет; с идеализмом, потому что существование нельзя свести единственно к его осмыслению; и, наконец, с пантеизмом, потому что Бога нельзя путать с абсолютным духом Гегеля, потому что он не может быть конечным пунктом диалектического развития философской мысли.

Как религиозный мыслитель и писатель, Кьеркегор тратил все силы на то, чтобы пролить свет на убаюкивающие иллюзии, в плену которых, по его мнению, пребывали христиане того времени: чтобы попытаться вернуть их на путь страданий подлинного христианства, которое в принципе нельзя воспринимать как должное – беспокойное и тревожное по самой своей природе, все время требующее все новых и новых страданий. И без конца напоминал им, что означает обет «стать христианином». Не довольствоваться быть «христианином», а считать своим долгом следовать христианству, делая акцент именно на долге.

Таким образом, в своем научном наследии, многожанровом и в силу этого способном любого сбить с толку, он неопровержимо доказал существование не определимого предмета знания, а совершенно нового, уникального явления – неопределенности, известной как трансцендентность, порождающей идеи и концепции (тревога, страх, ирония, свобода, ответственность, выбор, подлинность), обладающие огромным значением и выходящие далеко за рамки устремлений самого Кьеркегора. Его считают отцом экзистенциализма, и это авторство, путь даже с неохотой, со временем были вынуждены признать все без исключения – от Габриеля Марселя до Жан-Поля Сартра, включая Карла Барта, Мартина Хайдеггера, Льва Шестова, Эммануэля Левинаса и Владимира Янкелевича.

1. Кьеркегор и его время

Для начала упомянем о датском протестантизме, о пиетистском, лютеранском благочестии, и о ряде исторических моментов, в первую очередь, о самом датском обществе, которое в то время прошло лишь половину пути от романтизма как тенденции и реализма как состояния ума до философии, главным образом умозрительной и идеалистической, проповедниками которой выступали Иоганн Готлиб Фихте, Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг, но в первую очередь Георг Вильгельм Фридрих Гегель. На наш взгляд, Сёрена Кьеркегора, этого ярого защитника индивида, человека

и его уникальности, – известно, что философ неизменно рассматривал индивида в определенном контексте, в конкретной ситуации, которая под неким углом зрения рисует индивиду мир и опираясь на которую индивид этому миру противостоит, развивая при этом свое мышление и оттачивая восприимчивость, – не в состоянии понять те, кто не знаком даже с основными вехами его жизни. Сам Кьеркегор называл эти вехи «землетрясениями», как то было, например, при разрыве помолвки с Региной Ольсен или в противостоянии с государственной датской церковью.

1.1. Историко-религиозный контекст

С точки зрения культуры Скандинавия, по крайней мере до XIX века, представляла собой германскую провинцию. И хотя утверждать, что все германские реалии можно автоматически переносить на Данию, нельзя, недвусмысленные аналогии и общие моменты, оказывающие влияние на развитие культуры и религиозные чувства, все же отчетливо просматриваются. Например, архитектурное возрождение XV века, помимо прочего подразумевающее строительство замков и оформление церквей в готическом стиле, черпало вдохновение не столько на юге Европы эпохи Ренессанса, сколько в ганзейских городах севера Германии. В самом королевстве существовали герцогства (Шлезвигское и Гольштейнское), смешанный характер которых явственно указывал на проникновение и престиж германской культуры. Поэтому во времена бурного правления Кристиана II (годы правления 1513–1523) Дания представляла собой зону природной экспансии протестантизма, изначально зародившегося в Германии. Реформация обрела бесценного союзника в лице датского дворянства, усматривающего в ней возможность усилить свое влияние, лишив части полномочий короля, и без того уже ослабленного поражением в войне со Швецией. В этой мутной воде – впоследствии данному обстоятельству суждено будет оказать ключевое влияние – семь датских епископов разорвали узы, связывавшие их с Папским троном, и де-факто, без официального объявления, создали в стране собственную государственную церковь.

В 1536 году король Кристиан III (годы правления 1536–1559) вышел победителем из гражданской войны и остро нуждался в деньгах, дабы укрепить свой авторитет. Он решил реорганизовать духовенство и создать государственную реформатскую лютеранскую церковь, во главе которой – и это очень важно – стоял бы король. Таким образом ему удалось провести, с позволения сказать, национализацию имущества клириков и увеличить вчетверо собственное состояние. Но этим дело не ограничилось. После искомой национализации священнослужители, от первосвященников до самых низов, стали государственными служащими. И на должности пастырей, теперь оплачиваемые из казны, постепенно стали претендовать кандидаты, религиозное призвание которых вызывало большие сомнения. Так, по крайней мере, думал Кьеркегор, в значительной степени посвящая свою полемику и критику реформе датской религиозной жизни, позаимствовавшей у Мартина Лютера теологию, церковное устройство, литургию и мораль.

Католицизм в глазах его критиков безвозвратно оторвался от своих корней и увяз в выхолощенной, омертвевшей вере, помеченной печатью теологических догм и концепцией христианства, для которой действия и поступки были важнее веры как таковой. И Реформацию обусловило стремление к истинности в такой значимой сфере как религия.

Лютер подверг сомнению необходимость принесения обетов, обязательность в поклонении тем или иным святым, возможность покупки «индульгенций», то есть возможность избежать за плату мирского наказания, предусмотренного за совершение грехов. Подвергнуты сомнению были и таинства, а в более широком смысле и общий и умаляющий смысл жертвы распятого на кресте Христа принцип, утверждающий, что человек сам может обеспечить себе вечное спасение.

Всю Реформацию можно свести к трем фундаментальным идеям: очищения верой, которое означает, что никакие поступки не в состоянии помочь человеку выйти из греховного состояния и что сделать это может только вера; теологии креста, в соответствии с которой принесенная Христом жертва является главным и единственным элементом вечного спасения человека; и, наконец, принцип «sola Scripture», утверждающий, что кроме Священного Писания никаких других нормативных источников веры и христианской доктрины попросту не существует. Таким образом, христианство, упоминаемое во всех трудах Кьеркегора, это не католицизм, духовная атмосфера которого больше знакома подавляющему большинству французских читателей, а реформатство, сформировавшее собственные воззрения на феномен религии. И в сердце этой реформатской церкви обнаруживаются идеи, на которых базируется вся философия Кьеркегора.

Осознание кризиса, возникающее в результате осмысления несоответствия между частной жизнью, со всеми теми слабостями, которым в силу своей природы подвержен человек, и божественным требованием стремиться к совершенству; понятие ситуации, зависимого положения человека-грешника перед лицом Бога (абсолюта) и драматический аспект сути этого положения, выражающийся в вопросе «Что меня ждет – вечное спасение или ад?»; концепция веры не как интуитивного и субъективного познания истины[3], а как конкретного действия, на основании которого человек решает (опять же идея выбора), какой будет его жизнь и тем самым вкладывает в нее определенный смысл в соответствии не с общими принципами, чтобы лучше выглядеть в глазах других людей, а согласно собственной уникальности, отчитываясь единственно перед Господом.

Еще один очень значимый элемент – пиетизм.

Пиетизм[4], возникшее на основе лютеранства религиозное течение, поначалу, в XVII веке, пустившие корни в Германии, а потом получившее распространение и в других странах, в том числе и в Дании, выдвигало на первый план личностные религиозные переживания и преобразование человеком его собственной души. Это течение выступало против «бюрократизации», если можно так выразиться, церкви и подмены религиозных обрядов светскими. Этот протест находит отклик и в душе Кьеркегора. Главное требование пиетистов заключалось в стремлении к более ревностному и благочестивому христианству и брало за образец пиету – сцену оплакивания Христа Девой Марией, а также оно основывалось на классических религиозных традициях и самой суровой личной морали. Пиетизм преимущественно надеялся вдохнуть в лютеранство новую, более глубокую жизнь, чтобы позволить тем самым прихожанину обрести веру через непосредственное общение с Богом. Здесь же прослеживается идея прямого контакта с абсолютом, о которой говорит Кьеркегор.

Восстановление в XVIII веке страны, разоренной и истерзанной войнами со Швецией, равно как и отказ от старых общественных устоев, в том числе частичное упразднение Фредериком IV (годы правления 1699–1730) крепостного права, в значительной степени способствовали распространению в Дании пиетизма.

Кьеркегоры – уроженцы Сединга, деревни на западе Ютландии, где позиции этого религиозного течения были очень сильны. Отец Кьеркегора, Микаэль Педерсен, получил очень суровое, даже аскетическое религиозное воспитание, центральной фигурой которого был Христос, но не воскресший Искупитель, а окровавленный мученик на кресте, которого хлещут бури и ветер, обрушивающиеся на Голгофу. В соответствии с привитыми Микаэлю представлениями человечество в принципе не может не грешить, и любые людские действия направлены лишь на то, чтобы вновь предать смерти Христа. Человечество – это те, кто плюет на израненное тело, человечество – это кровь, боль, мрак греха, одиночество, погибель, адский соблазн, но в первую очередь неуверенность в вечном спасении – вот какой характер носило христианство отца Кьеркегора, которое от него унаследовал и сын.

«С самого детства меня воспитывали в убеждении, что истина должна подвергаться страданиям, сносить оскорбления и обиды. […] Мне внушили мысль, что миром правят низость, несправедливость и ложь.»

Эта жестокая, даже бесчеловечная концепция христианства сопровождала его до конца жизни:

«И тогда они все отказались от Христа, даже апостол, и тот от него отрекся. Один лишь разбойник на кресте сохранил ему верность до конца, до самого последнего мгновения. Но и его связывали сознание греха и близость смерти» (X3 А 180).

Кьеркегор говорит именно об этом христианстве, к которому и сам принадлежит – к сотканному из крайностей, без женских персонажей и почти что даже без церкви. Именно ему он посвящает свои труды, именно из него черпает радикализм веры, именно ради и во имя него он так жаждал провести религиозную реформу.

Кьеркегор как никто другой глубоко описывает внутреннюю жизнь человека, проводимую в борьбе с разломами своего сознания, наполненную позором греха и страданием, определяющим саму природу человека. О страдании, играющем фундаментальную роль в мысли Кьеркегора, мы еще поговорим, здесь же достаточно лишь вкратце напомнить об узах, связывающих, с одной стороны, христианство требовательности, исповедуемое им самим, и лютеранство и пиетизм – с другой.

В лютеранстве страдание лежит в основе весьма строгого представления о природе человека: в мире, опороченном первородным грехом, страдание считается необходимым условием и тяжким испытанием, через которое обязательно надо пройти. Но вера может прийти на помощь душе и помочь ей справиться с мучениями: вера наделяет их смыслом и тем самым спасает человека от абсурда. Таким образом, она становится не просто движением духа, направленным на достижение вечного спасения и обретение вечного блаженства, но и деятельностью мысли в той степени, в которой благодаря этому движению мир обретает определенный смысл. Вера представляет собой не что иное, как способ познания внутреннего мира человека.

Если страдания укрепляют веру, то человек не должен бежать от них, ища забвения в мирских благах (как говорил Блез Паскаль, «отвлекаться»), но напротив, стремиться к нему, как к неожиданному, дарованному Богом шансу возвыситься к нему душой. Как следствие, христианин – это человек страдания, а христианство, в виде страстей Христовых есть, по сути, единственный способ познать Бога. Отсюда напрашивается неизбежный вывод: если Христос представляет собой модель земного существования и абсолютную истину, то истина эта неизменно приводит к страданию всякого, кто пытается ее принять, позволив ей при этом нарушить привычное течение его жизни. Страдания – это призвание христианина, и Кьеркегор, на чью долю с самого детства их выпало немало, попытался реализовать его сполна. Именно эта разновидность христианства неумолимой логикой своей требовательности побудила Кьеркегора к разрыву с церковью своей страны. Для него христианство, как и внутренняя жизнь, чуждо миру и всегда ему противостоит.

Здесь нужно подчеркнуть особо, что Кьеркегор громогласно отстаивает свое право называться религиозным мыслителем, который совсем не обязательно должен быть просветителем, и у нас еще будет возможность к этому вопросу вернуться. В итоге он получает известность как оппонент Гегеля и критик созданной им философской системы, но противоположность этих мыслителей основывается не столько на теоретическом, сколько на религиозном фундаменте, потребовавшем от Кьеркегора выступить против государственной церкви и высказать соображения по ее реформированию. По собственным словам философа, все его труды служат одной-единственной цели: «пролить свет на природу христианства» (X1 646).

Однако предложенный им путь, по всей видимости, оказался слишком узким, а шаги на этом поприще явно непродуманными. Несмотря на все усилия, Кьеркегор так и не стал самой значимой фигурой религиозного возрождения – этого титула удостоился Николай Фредерик Северин Грундтвиг (1783–1872), лютеранский теолог, преподаватель и поэт. Он тоже обрушивался с нападками на рационализм Гегеля, оказавший такое влияние на теологию, и противопоставлял ему романтическую философию. Но там, где Кьеркегор обещал кровь, пот и слезы, Грундтвиг вносил успокоение. Первый повышал в цене страдание и жертвы, второй больше опирался на такой аспект, как рассудительный «национальный» характер датчан. Кьеркегор не мог не сожалеть о такой «мягкотелости»:

«Беда нашей эпохи совсем не в том, что она существует со всеми ее недостатками; беда нашей эпохи как раз в пагубном стремлении к реформам – к этому кокетливому, лицемерному желанию все изменить, не страдая и не принося жертв».

1.2. Философский контекст

В плане философии XIX век начинается столкновением, а потом и диалогом между рационализмом Просвещения и идеализмом романтической культуры.

Просвещение стояло у истоков основополагающего философского течения XIX века, в зависимости от конкретной страны приобретшего те или иные специфические формы. Главная общая черта этих форм состоит в практически безграничной вере в разум, выступающий с критикой предполагаемого или действительного обскурантизма устаревших воззрений, но относящийся положительно к установлению законов и норм для науки, политики, морали и религии, и считающий подобную деятельность именно своей прерогативой и независимой мысли как своего порождения. В работе «Что значит ориентироваться в мышлении?» Иммануил Кант очень хорошо объясняет, что здесь имеется в виду: «Мыслить самому означает искать высший критерий истины в самом себе (то есть в собственном разуме). А максима: всегда мыслить самому – есть просвещение [Aufklarung]». И Скандинавия как культурная наследница Германии в полной мере испытала на себе влияние Aufklarung.

Таким образом, с точки зрения Просвещения разум представляет собой конечную силу, способную в рамках своих возможностей противостоять миру и осуществлять в нем преобразования. Но поскольку эта сила далеко не всемогуща, то в ходе своей деятельности ей приходится сталкиваться с вещами, одолеть которые она не может. Еще в последней трети XVIII века германское движение «Буря и натиск» (название книги Максимилиана Клингера) предложило пойти по пути не разума, а чувств или веры, но только когда разум стал считаться не конечной, а бесконечной силой, которая населяет этот мир, составляет его и в нем доминирует, в противовес Просвещению родился романтизм.

Переход от разума как силы конечной к разуму как силе бесконечной осуществил Фихте, превративший «я» в абсолютное самосознание, продуктом которого является окружающий мир. И, упоминая ту часть бесконечного, из которой состоит «я», Кьеркегор имеет в виду именно этот аспект романтизма.

В то же время идею бесконечного можно интерпретировать двояко.

Первый подход представляет ее в виде абсолютного разума, то есть движения духа, который неизбежно и неукоснительно продвигается вперед, от одной идеи или решения к другой, так что каждая последующая в обязательном порядке является продолжением предыдущей, из которой ее можно вывести априори, не прибегая к опыту. Этот подход, с рядом специфических для него различий, определяет то, что принято называть романтическим идеализмом, главными представителями которого были Фихте, Шеллинг и Гегель. С последним Кьеркегор и вступил в полемику. В первую очередь, как мы увидим чуть позже, он критиковал стремление рассматривать человека лишь частью философской системы, утверждая, что философские умопостроения не могут заменить собой личностный опыт.

Второй подход усматривает в бесконечном чувство, отражение безграничной, не подлежащей определению свободы, выходящей за рамки любых правил и норм. Свое выражение эта свобода находит в видах человеческой деятельности, самых близких сфере эмоций – искусстве и религии. Ключевыми поборниками этого подхода были Новалис[5], Фридрих Шлегель и Фридрих Даниэль Эрнст Шлейермахер. Подобный романтизм Кьеркегор унаследует в своем анализе эстетики (см. § 2.4.1.1), заимствуя его у Шлегеля. В итоге музыка, например, превращается у него в чистую, бесконечную субъективность. Романтическое бесконечное религиозного чувства подтолкнуло его к радикализации отношений между верующим и Богом, понимаемых как бесконечная трансцендентность.

Последней характерной чертой романтизма является ирония, играющая первостепенную роль в трудах Кьеркегора. Помимо прочего, именно иронии посвящена его диссертация на соискание докторской степени. С точки зрения романтизма чувства конечное, например, произведение искусства в виде иконы, является проявлением бесконечного. Икона, живописующая Бога, представляет собой конечный предмет, физически выражающий концепцию бесконечного. В то же время образ Бога можно представить бесконечным количеством способов: в виде треугольника, луча света, голубя, пылающего на солнце куста. Из чего неизбежно следует вывод, что возможность представить бесконечное неисчислимым количеством способов является одной из его отличительных характеристик.

Причем ни одно из таких возможных представлений бесконечного нельзя назвать обязательным или главным. Бога, к примеру, совсем не обязательно изображать в том или ином конкретном облике, манера представления в данном случае не играет роли. А ирония как раз представляет собой интеллектуальную позицию, которая принимает во внимание этот факт, подчеркивает неадекватность между бесконечным и его проявлениями, считает несерьезными частные проявления бесконечного. В то же время ирония это не только осознание и критическое отношение к той или иной ситуации, в первую очередь она свидетельствует о состоянии духа, о состоянии «я», которое возвышается над миром и посредством ироничного мышления, выходящего за его рамки, преодолевает все концептуальные ограничения. Описывая позицию «эстетика», не желающего делать выбор между различными вариантами, Кьеркегор как раз имеет в виду позицию ироничного человека, который, осознавая свое превосходство, не видит необходимости делать выбор и в силу этого проходит мимо истинной жизни – романтизм, по правде говоря, действительно нередко впадает в мечтания.

Романтизм – это направление не только в философии или литературе. Глубочайшее влияние он начал оказывать, когда стал чем-то вроде культурной атмосферы, нашел конкретное воплощение в живописи, архитектуре, моде, выражениях разговорного языка и стал ассоциироваться с теми или иными точками на карте земли. С учетом этого становится понятным, что из Германии романтизм как философия и культурная тенденция со временем распространился и на Данию.

Первым германский романтизм принес в Скандинавию Адам Эленшлегер, работавший в тесном контакте с йенскими романтиками. После периода великого романтического подъема, длившегося примерно с 1800 по 1820 год, датская литература, частично вследствие поражения в войне с Англией, частично из-за банкротства Национального банка в 1813 году, постепенно движется к поэтическому реализму. Главным движителем этого процесса, вероятно, следует считать автора водевилей Йохана Людвига Хейберга. В 1822 году, когда он преподавал в университете Киля датский язык, на него «снизошло озарение» гегелевской философии, которую он впоследствии стал распространять у себя на родине. В датской культуре Хейберг был одной из ключевых фигур, и Кьеркегор постоянно на него ссылается, чаще всего чтобы поднять на смех. У Кьеркегора есть слова о том, как «прекрасным пасхальным утром профессор Хейберг проснулся и проникся философией Гегеля». Хейберг в высшей степени символизировал собой тенденцию заключить все накопленные человечеством знания в рамки единой системы.

Перенесемся в 1830 год. Вопрос взаимоотношений между теологией и философией еще громче заявляет о себе ввиду того, что романтизм, как мы уже видели, опирается на религиозное чувство. Новалис и Фридрих Шлегель, к примеру, намеревались основать новую религию и написать ее Библию. К тому же успех философии Гегеля оказал влияние на победу идеализма и распространение умозрительных теологических построений. Какова же роль Гегеля в развитии этой «умозрительной теологии», против которой так яро выступал Кьеркегор?

Здесь следует вернуться немного назад. Мы уже видели, что в соответствии с воззрениями романтизма, человеческий дух, то есть бесконечное, не может обрести воплощение в осязаемой форме, конечной по самой своей природе. Для выражения этой радикальной несопоставимости романтическое искусство прибегает к иронии. И хотя произведение искусства не в состоянии выразить всеобъемлющее, оно все же может способствовать интуитивному его восприятию, что свидетельствует о чрезвычайной роли, которую играет творец, отстаивающий идеи романтизма.

Неспособность выразить всеобъемлющее и болезненное напряжение к бесконечному – вот в чем заключается удел несчастного сознания. Гегель желает снять с него все ограничения и барьеры, предлагая считать религию той сферой, которая помогает перейти от субъективного и интуитивного восприятия бесконечного к его объективному представлению.

Если описать этот ход в двух словах, то, с точки зрения Гегеля, достижения и творения человека нельзя рассматривать в отрыве от сфер его жизнедеятельности – искусства, религии, политики и иных сфер, в которых в зависимости от конкретной области и эпохи находит выражение содержащаяся в них рациональность. Все эти сферы имеют смысл только взятые вместе и в совокупности с диалектическими законами развития образуют систему. Таким образом, по убеждению Гегеля, философия должна рассматривать любые эмпирические определения (человек, творение, произведение искусства) не обособленно, а в неразрывной связи с тем, что им предшествует и что за ними следует. Что же касается реальной жизни, то здесь философия всегда должна выдвигать на первый план диалектику, состоящую из трех ключевых моментов – определения, противоречия и опосредования[6]. Иными словами говоря, она должна определять бытие как будущее.

Взять, к примеру, бабочку. Перед тем как предстать перед нами в своем завершенном виде, она сначала была гусеницей (определение). Но, чтобы стать бабочкой, гусенице впоследствии пришлось превратиться в куколку (противоречие) и окружить себя коконом. Наконец, в результате естественного хода развития куколка превращается в бабочку (опосредование). В определенном смысле бабочка заточает в себе гусеницу и куколку: они не умерли, но вошли в нее как пройденные этапы, то есть гусеница и куколка были реальностью не абсолютной, но относительной, которой неизбежно пришлось уступить место реальности высшей, то есть живой бабочке. В рамках той же модели Гегель обращается и к религии, которая переходит от одной формы детерминированного религиозного культа к другой. Гегель учит человека считать божественное средством всепоглощающего и бесконечного движения к последней, завершающей стадии – стадии религии откровения, религии Христа, сущего и распятого на кресте, удостоверившего своей жертвой подлинность откровения на горе Синай.

Различные спекулятивные суждения, которые Гегель применяет к феномену религии (культ – детерминированная религия – религия откровения, и, как следствие, всеобщность – обособление – выявление), направлены на ее рационационапизацию, на ограничение запаса ее чувств и снижение привлекательности. С точки зрения Кьеркегора, это явное противоречие и перебор. Цель Гегеля при этом состоит в том, чтобы объединить религию (в этом смысле «отжившую») и философию, дабы придти к абсолютному (философскому) знанию.

В датском обществе той эпохи подход Гегеля глубоко проник в теологию, позволяя примирить рационалистическое наследие Просвещения с романтическим сентиментализмом. Профессор Копенгагенского университета Фредерик Зибберн – Кьеркегор прослушал его курс – был одним из тех, кто для своих лекций о христианстве черпал молчаливое вдохновение в теориях Гегеля. То же самое относится и к ненавидевшему Кьеркегора Мартенсену, на которого философ обрушивался с жесточайшими нападками. По мнению Мартенсена, в ту эпоху следовало объединить все усилия, чтобы учредить союз христианства, философии и умозрительной догматики и тем самым укрепить веру в разум и до конца объяснить суть откровения. Именно это стало отправной точкой для мысли Кьеркегора.

Под влиянием своего друга и учителя Мёллера Кьеркегор очень рано начал выступать против попыток свести христианство к системе, в которой доминирующее влияние играет логическая необходимость. Он протестует против диалектических спекуляций вокруг опосредования, вокруг полного отделения Бога от природы, вечного от преходящего, конечного от бесконечного, да и вообще против любых абсолютных противопоставлений, за исключением сокровенного момента веры, представляющего собой явление Бога во времени. Он отказывается признавать, что Троица лишена завесы тайны и теперь находит свое объяснение в объективной трактовке в рамках диалектики Гегеля. Для него явление Бога во времени представляет собой парадокс, познать который человеческий разум просто не в состоянии. На языке Кьеркегора этот парадокс описывает взаимоотношения между конечным духом и бесконечной истиной.

Итак, мы вкратце напомнили несколько моментов, на основании которых строится вся философия Кьеркегора, при этом ими не ограничиваясь. Теории Кьеркегора не просто противостоят романтизму и протестуют против применения к теологии гегелевской философии. Его идея положительна и преследует строго определенную цель – субъективное усвоение истины и обоснование роли свидетеля истины, которую мыслитель должен «с трепетом и страхом в душе» на себя взять со всем риском, который предполагает такой шаг.

1.3. Экзистенциальный контекст

В 1848 году Кьеркегор писал в своем «Дневнике»: «Бог наделил меня силой жить загадкой». Сложность и многообразие его наследия, в котором философия тесно переплетается с теологией, поэзия с сухими теоретическими выкладками, а душеспасительная истина ни в чем не уступает истине разума, для которой мысль и существование неразделимы, ни в коей степени это утверждение не опровергает.

1.3.1. Землетрясение

Все ключевые события, которые окажут влияние на личность Сёрена Кьеркегора, связаны с его отцом, Микаэлем Педерсеном, – о своей матери он никогда не говорил.

Безлюдные песчаные равнины, без конца продуваемые суровыми северо-восточными ветрами и вечно стонущие под ужасным, пронизывающим дождем. Чахлая растительность. То тут, то там разбросаны фахверковые, беленые известью крестьянские дома с крытыми соломой крышами. Над головой – непреклонная стальная серость, так присущая небу Северной Европы, всегда одинаковому и неспособному чем-либо удивить. Неплодородие земли уравновешивается упорным и боевым характером ее обитателей. Это Ютландия, именно здесь с детства пас скот отец Кьеркегора. Как-то раз, когда жизнь особенно ясно показала ему свой суровый характер, он воздел руки к небу и проклял Бога за несправедливость и жестокость, которыми тот населил мир. Позже он расскажет об этом сыну.

Немного погодя, в возрасте 12 лет, отец Кьеркегора покидает ненавистные ему ланды, уезжает в Копенгаген и поступает в ученики к своему дяде-чулочнику. Судьба осыпает его ласками, к сорока годам сей «негоциант, торгующий тканями и колониальным кружевами», уже достаточно Богат для того, чтобы отойти от дел и посвятить себя семье. Первую жену Бог у него отнял, но ему везет, коль скоро после этого он вновь обретает счастье, женившись на своей служанке, которая рожает ему семерых детей. Сёрен Обю появляется на свет последним. Отцу его уже 57 лет, поэтому последнего ребенка он считает «сыном старости своей».

Удачные биржевые спекуляции еще больше обогащают семейство Кьеркегоров, хотя страна, терзаемая бременем банкротства, прочно увязла в невзгодах.

Выйдя на покой, отец без конца размышлял. В нем глубоко укоренилась религия юности, испытавшая на себе влияние моравских братьев, равно как и суровость требовательного лютеранства. Порой он делится своими мыслями с окружающими. Кьеркегор-отец открывает в своем доме салон, где говорят о «достаточном разуме», об «абсолюте», «софизмах», «вечном спасении» и «трансцендентности». Самым примечательным его завсегдатаем является викарий Церкви Богоматери отец Мюнстер, которому впоследствии суждено стать епископом и превратиться в центральную фигуру всего датского христианства. Мюнстер, получивший романтическое воспитание, противостоял заявлявшим в те времена о себе гегелевским тенденциям в развитии теологии. В роли друга и духовного наставника отца он своими речами заложил фундамент воспитания юного Кьеркегора, который тайком следил за дебатами в родительском доме, хотя и ничего в них не понимал.