Сожженные революцией

V

Ординарец Никита

И я: «Куда ж бежать? Какой мне выбрать путь?» Тогда: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь», — Сказал мне юноша, даль указуя перстом. Я оком стал глядеть болезненно-отверстым, Как от бельма врачом избавленный слепец. «Я вижу некий свет», – сказал я наконец. «Иди ж, – он продолжал, – держись сего ты света; Пусть будет он тебе единственная мета, Пока ты тесных врат спасенья не достиг, Ступай!» И я бежать пустился в тот же миг. А. С. Пушкин

Будущий герой белогвардейского Крыма, полковничий сын Яша Слащов учился в одной из лучших петербургских школ: в реальном училище Гуревича. Конечно же, в старших классах читал Плутарха. И потом, когда получал военное образование в блестящем Павловском юнкерском училище, штудировал «Сравнительные жизнеописания» историка из Херонеи – уж, во всяком случае, про военные походы знаменитых греков и римлян. Самое драматичное из Плутарховых повествований – про войну Помпея с Митридатом.

Читал, конечно, вот это:

«Митридат в начале сраженья вместе с отрядом из восьмисот всадников прорвался сквозь ряды римлян, однако отряд этот быстро рассеялся и царь остался всего лишь с тремя спутниками. Среди них находилась его наложница Гипсикратия, всегда проявлявшая мужество и смелость, так что царь называл её Гипсикратом. Наложница была одета в мужскую персидскую одежду и ехала верхом; она не чувствовала утомления от долгого пути и не уставала ухаживать за царём и его конём…»[230]

Потерпев поражение от римлян, Митридат бежал на север, в свои владения на Боспоре Киммерийском, в Фанагорию и Пантикапей. По-нынешнему это Тамань и Крым. Там, в Пантикапее, ныне Керчи, он погиб смертью воина: пал на меч, узнав об измене сына Фарнака и о приближении римлян.

В 2004 году в ходе подводных археологических исследований в Фанагории в кладке основания древнего маяка или мола была обнаружена каменная плита с надписью. Очевидно, это была часть надгробного памятника с разрушенного кладбища, использованная при строительстве портовых сооружений. Вот надпись, выбитая на ней: «Гипсикрат, жена царя Митридата Евпатора Диониса, прощай».

Гипсикратия, боевая подруга беспокойного Митридата, – погибла ли она в бою, умерла ли от ран или от коварной болезни – удостоилась мужского имени и воинского погребения по воле неутешного и уже обречённого супруга. И была оплакана и погребена где-то тут, над обрывистым берегом Керченского пролива.

Знал бы реалист Яша, знал бы юнкер Слащов про эту надгробную надпись! И про то, как убедительно – до зеркального подобия – отразится история Митридата и Гипсикратии в его близко-будущей жизни!

Но если бы люди могли знать своё будущее, у них не хватило бы сил его осуществить.

В 1914 году гвардии штабс-капитан Яков Слащов пойдёт на войну, совершит дивные подвиги, удостоится шести императорских наград, будет несколько раз ранен, заслужит погоны полковника. Революция вытолкнет его в стан белых. В 1919 году он прославится дерзкой и блестящей десантной операцией, вследствие которой красное воинство Дыбенко будет в паническом бегстве спасаться из Крыма. Засим последуют другие победоносные броски, метания по фронтам эшелонной войны, оборона завоёванного Крыма, новые ранения. Будут сотни расстрелянных и повешенных по его приказу. Будет слава, будут шёпоты за спиной, будет почётное именование: Слащов-Крымский, будет ссора с главнокомандующим Врангелем и отставка… Много чего будет, даже киновоплощение в роли самого себя и ещё одно воплощение – в образе генерала Хлудова в булгаковской пьесе «Бег».

И в конце концов – смерть от пули невменяемого убийцы.

И будет история военно-полевой любви, если то, что происходит в объятиях смерти, можно назвать любовью.

Из рассказов о генерале Слащове-Крымском, собранных в эмиграции генерал-лейтенантом Петром Ивановичем Аверьяновым. Речь идёт о событиях 1919–1920 годов. Место действия – Крым и Новороссия:

«Спасла Слащова молоденькая сестра милосердия, бывшая при гвардейском отряде, т. к. была сестрой служившего в этом отряде гвардейского офицера. Она верхом отправилась в селение, в котором лежал Слащов, метавшийся в то время в жару и беспамятстве, взвалила при помощи крестьян раненого на лошадь и на той же лошади прискакала с раненым к гвардейскому отряду. Эта сестра милосердия неотлучно оставалась при боровшемся со смертью Слащове и выходила его. Вскоре после выздоровления Слащов женился на спасшей ему жизнь сестре милосердия. Его первый брак не был счастлив. Эта же вторая его жена вполне подходила к нему: под видом ординарца (из вольноопределяющихся) Никиты она безотлучно находилась при Слащове и сопровождала его и в бою под огнём»[231].

Сам-то Слащов стал легендой; и с его портрета не соскоблить амальгаму вымыслов, хвалебных и кошмарных. А уж об этой «сестре милосердия», «походной жене», об «ординарце», «адъютанте», «часовом» генерала Слащова по правде известно так мало, что можно сказать – ничего. Есть с десяток мемуарных упоминаний, есть устойчивое предание; нет документов и фактов. Ни имя, ни фамилия этой женщины достоверно не известны. Если бы не фотография, на которой – вот она, с короткой стрижкой, молодая и гибкая, в белом бешмете и кавалерийских сапогах, стоит рядом со Слащовым и офицерами, – то можно было бы подумать, что её не было вовсе; был вымысел, авантюрная фантазия, тень.

Но она всё-таки была. Имя – по-видимому, Нина (хотя певец Вертинский называет её Лидой). Фамилия – Нечволодова (встречаются варианты: Ничволодова, Ничеволодова). Об отчестве спорят: то ли Николаевна, то ли Павловна… А может, Александровна, Михайловна, Платоновна… Предполагаемое время рождения – 1899 год. Говорят, происходила из офицерской семьи. Действительно, три генерала и несколько офицеров Нечволодовых служили во время Первой мировой войны в русской императорской армии. Некоторые из них после революции оказались в стане белых (в том числе генералы Александр Дмитриевич, Михаил Дмитриевич и Платон Платонович), кое-кто воевал за красных (например, полковник Александр Семёнович). Никому из них нельзя уверенно приписать родство с Ниной. Титуловалась она то прапорщиком, то поручиком, то унтер-офицером, то юнкером, носила военную одежду, но не форменную, а придуманную, казацко-маскарадную, боевую и одновременно театральную, как и сам Слащов. Явившись из ниоткуда, она пребудет со своим генералом Яшей до самой его смерти, родит ему дочь – а потом исчезнет, растворится буднях великих строек, в красной мгле Советской России.

Что ж, тем интереснее. Там, где нет почвы для знаний, живо разбегается по степи перекати-поле фантазии.

Попытаемся придумать, или, респектабельно говоря, реконструировать, возможную биографию Нины Нечволодовой до появления её в безымянном селении, где на лавке в казачьей хате или на топчане в татарской мазанке «метался в жару и беспамятстве» герой белогвардейской Тавриды.

VI

Из альбома гимназистки N

Разложим перед своим мысленным взором рядок семейных фотографий. Вот они, твёрдые картонки; на оборотной стороне – медали и надписи типа: «Фотографiя Претыковскаго. Въ Заславлѣ на Свислочи. На Большой улицѣ, домъ Жулевича».

Вот родители – семейная пара. Он: в офицерском кителе с ремнём и портупеей, на плечах погоны капитана. Взор суров, стрижка короткая, кавалерийские усы до ушей. На левом нагрудном кармане орден: Станислав с мечами. Левая рука на эфесе сабли. Правою рукою поддерживает супругу свою, капитаншу. Оная дама – лет тридцати двух, в шёлковом платье, перехваченном широким поясом под грудью. Полная грудь украшена белой вышивкой: веточки, листья, цветы. На стоячем вороте – брошка с брильянтами. Черты лица правильные, слегка оплывшие. Намечается двойной подбородок. Волосы уложены волной с узлом на макушке.

На другой картонке – отец семейства, но уже в полковничьем мундире. Видимо, фотография времён войны. Усы поуменьшились, лысина поприбавилась. К Станиславу прильнули ещё два крестика: белый и красный с бантом.

А вот и интересующее нас лицо, вернее, мордашка. Полуторагодовалая девочка в беленьком платьице с кружавчиками сидит на мягком диванчике. Круглая лобастая голова. Ротик приоткрыт, глазёнки смотрят вдаль с удивлением и испугом. В ручонках – цветочки.

Этого же лица следующее фото. Персоне уже лет восемь-девять. Короткое светленькое платьице, большой бант в волосах, ботиночки со шнуровкой у щиколоток. Взгляд серьёзный. Рядом – ещё одно существо поменьше, в матроске и смешной шляпе. Младший братец.

Старший брат, четырнадцатилетний кадет в чёрном мундирчике, в фуражечке, – тоже где-то тут, выступает из мглы старинных фотоснимков.

А вот перед нами гимназистка старшего класса, девушка лет семнадцати. Стоит, легко опершись локтем на подставочку. Тёмное платье, широкий белый фартук, белый же ворот, покрывающий плечи. Большой белоснежный бант на шее. Голова поднята прямо и гордо, взгляд победительный, лицо чистое, носик чуть вздёрнут. Волосы зачёсаны назад и собраны в тяжёлый узел на затылке. Общее ощущение устремлённости в даль, в неведомое, но светлое будущее. Фотография сделана, как видно, перед самой революцией. А может быть, в начале революции.

Примерно этим же временем можно датировать и воображаемый альбом гимназистки Н., нашей героини. Такие альбомы были у всех гимназисток.

Посмотрим.

Страницы из альбома Нины Н-вой, гимназистки старшего класса.

Меж половин форзаца вложена фотокарточка: девушка в гимназическом платье и фартуке. Лицо чистое, неприметное. Такое же лицо – у сотен гимназисток на сотнях фотокарточек. Белоснежный воротничок. Волосы гладко прибраны. Внизу под фотографией надпись:

Пусть светлое чистое счастье будет вечным спутником в твоей жизни.

Дорогой Нине от Лизы К.

На первой странице мастерски нарисована гуашью роза и летящая к ней пчела. Рядом написано (почерк крупный, с завитушками):

Верь в великую силу любви! Свято верь в её крест побеждающий, В её свет, лучезарно спасающий Мир, погрязший в грязи и крови. Верь в великую силу любви!

Витиеватая подпись: Н. Кондр…

На следующей странице нарисовано сердце, оплетённое миртовыми веточками, и четыре стрелы, направленные к нему с четырёх сторон. Карандашом начертано:

На память. Любить так легко и возможно. Но как трудно, как тяжко забыть!

На соседней странице:

Не склоняй головы пред судьбой. Без пощады ей смейся в глаза. Смело с жизнью вступай ты в бой крепкий. Только веруй, люби и надейся. Силой воли достигнешь всего. И судьба пред торбой преклонится. Знай, что счастия нет у того, Кто его не сумеет добиться.

Подпись: В. Ч-ков.

Через несколько страниц. Карандашом нарисована опять-таки роза. Рядом:

На память. Тронься, тронься, оживись! Милый мрамор, пробудись! Образ сладостный, спеши Пламенеть огнём души! От Верочки К-ной.

На обороте:

Если жизнь тебя обманет…

(И далее по Пушкину.)

Еще через пару страничек (орфография сохранена):

Славной Ниночке!

Человеку ни нужно загадывать о том, что будет после этой жизни, а в этой жизни старатся поступать по той воле. Пославшую нас, которую мы знаим в своем Разуме и Сердце. (Гр. Л. Толстой.)

Подпись витиевато неразборчива.

После сих нравоучений и пафосных слов – шутка в рамочке с аккуратно нарисованными ленточками, веточками и виньеточками:

На классной скамейке сидит одиноко в мундирчик одетый болван. И дремлет, качаясь, и слушать не может, глаза застилает туман. И снится ему, что от класса далёко, там, там, где родитель живёт, Родной его братец, оболтус ленивый, такой же дубиной растёт.

Подпись неразборчива.

На других страничках – акварельки и рисунки цветов, сердец и факелов, избушек под снегом, девичьих лиц; в одном месте – даже неплохо нарисован гладиатор, собирающийся прикончить поверженного соперника. Стихи и проза, с ошибками, набор классический. «Уноси моё сердце в звенящую даль» Фета, «Друг мой, брат мой» и «Умерла моя муза…» Надсона, «Светло-пушистая снежинка белая…» Бальмонта… Лермонтов, Пушкин, Толстой…

Вдруг – и неожиданно – Блок:

Шли на приступ. Прямо в грудь Штык наточенный направлен…

К чему бы это?

Запись на последней странице:

Альбом сей прекрасен, Я с этим согласен. Но лучше всего Хозяйка его.

И опять неразборчивая подпись с завитушками.

Из всего просмотренного материала можем сделать выводы.

Нина родилась в семье армейского офицера. Детство её проходило в провинциальных городах, куда служба забрасывала её отца. Со временем семейство обосновалось в более или менее приличном гарнизоне, в губернском городе, где была, по крайней мере, гимназия. Может быть, даже и в Петербурге, что, однако, маловероятно.

Выделялась ли Нина в гимназии хоть чем-нибудь среди стандартных подруг? Пожалуй, да. Она была не особенно хороша собой: высоковата, худощава, лицо скуластое и какое-то заострённое, взгляд исподлобья, пытливый. По крайней мере, таким мыслится нам её облик лет в семнадцать. В ней, однако, ощущалась энергия, деятельная сила формирующейся личности. Про таких всегда интересно: что состоится в их будущем?

Не о ней ли записал в своём дневнике гимназический учитель словесности:

«…Девица весьма неглупая, но крайне самолюбивая и стремящаяся постоянно чем-нибудь уязвить учителя… Сегодня при входе моём в класс начала стонать, что все эти занятия ей надоели (на уроках она обыкновенно зевает с самым демонстративным видом), что нет никакой пищи для души…»

«…Взявшись писать о марксизме, она написала о нём всякие нелепости… Прочитав мои замечания, изорвала свою тетрадь в клочки»[232].

Конечно, были постоянные пикировки с этим учителем… И чуть-чуть даже влюблённость в него… И стихи…

Но последние классы гимназической жизни прошли под музыку всё менее нежную, всё ощутимее тревожную.

Война.

Поначалу война не сильно изменила повседневное бытие взрослеющей школьницы, да и вообще апокалиптические военные трубы едва слышались в губернском городе. Но вот проводили на фронт отца. Старший брат – ещё юнкер в училище в Москве. Надеялись: война закончится раньше, чем его произведут в офицеры. Однако ж весной 1915 года пришла очередь: погоны подпоручика, неделю на прощальный визит к родным – и эшелон на запад… Объятия и слёзы на вокзале… А у Нины далее – уроки в гимназии, переход в предпоследний седьмой класс, ежевечерняя скука под керосиновой лампой, стареющее лицо матери, на котором залегла, как пехота под пулемётами, неотступающая тревога. Чтение газет и каждодневный трепет при этом: нет ли родного имени в списках награждённых Георгием… Нет ли в списках убитых…

Трубы зазвучали до боли громко летом 1916-го.

Пришло письмо из штаба дивизии о ранении отца.

Нине представлялось это так. Где-то под городом Ковелем (кузнечное какое-то название) на широком зелёном поле лежит он, такой родной и уже чужой, и над грудью парит дымок от раны. Глаза его закрыты, и он почему-то улыбается так, как улыбался, когда брал её, маленькую, на руки и называл Матрёшкой.

Отца так и не довелось увидеть. Несколько раз приходили письма из госпиталей, написанные чужой рукой под его диктовку. А потом – ужасный конверт, в котором ужасные слова. С этим невозможно было смириться и ничего невозможно было поделать.

Вслед за этим пришли вести совершенно немыслимые. Как будто теперь невозможное стало возможным; сны – явью.

Отрёкся государь.

Революция.

Комитеты. Советы. Декреты. Комиссары. И много, много, много других сладко-непонятных слов.

Могучая волна, страшная и приятная, накатывала с северо-западной стороны блёклого весеннего неба.

VII

С вороном на плече

Семнадцатый год – год загадок. Исторические источники об этом времени обладают удивительной особенностью. Они становятся страшно подробны, насыщены фактами, казалось бы, точными, так что события каждого дня можно расписать по часам и минутам… И потом неожиданно и в какой-то неопределённый момент превращаются в ложь, вымысел, легенду или лакуну. Так в человеке вроде бы здоровом начинается сумасшествие, психическая болезнь. Сначала он, дотоле маленький и серый, вдруг расправляет крылья, становится интересен, деятелен, успешен, удачлив; потом болезненно деятелен, несносно говорлив; потом в его речах наступает хаос, а в поступках опасная бессмыслица. Ну а потом – буйство или ступор, несвязная речь, дикий плач, беспамятство… И близкие в страхе вызывают «скорую»…

Биографии многих героев русской смуты, хорошо прослеживаемые до и после, становятся нечитаемыми в это роковое время. На полгода и более теряются из глаз историков Унгерн, Чапаев, Будённый, Май-Маевский, Врангель, Шкуро… Жизненные нити исчезают во вращении быстрого веретена. Фигуры как бы ныряют в дымный кипящий котёл – и через некое время выпрыгивают из него изменёнными до неузнаваемости.

Что происходило с Ниной Нечволодовой в течение года – с лета 1917 до лета 1918 года?[233] Как из гимназистки превратилась она в сестру милосердия, участницу Белого движения? Да была ли сестрой милосердия? Или просто бежала с матерью и младшим братом от разнузданных красно-, чернознамённых отрядов, от голода, расстрелов и экспроприаций? Так бежали – поездами в набитых битком вагонах, на палубах пароходов, на телегах, пешком, на юг, на восток, на запад, куда ещё можно уйти – десятки, сотни тысяч сорванных с места семей… На некоторых поворотах этого исхода и блуждания разлучилась с родными. Прибилась к какому-нибудь белоофицерскому отряду – просто потому, что только от этих людей в изодранных кителях и потёртых погонах она, дочь офицера, могла ждать защиты, помощи и спасения…