Четыре тысячи, восемь сотен

Хлоя закрыла оверлей и повернулась к Анне. – Ну так как прошла вечеринка?

– Было интересно.

– Веста не твоя проблема, – напрямую сказала Хлоя. – Тебе не стоит вмешиваться.

– Я не вмешиваюсь. Или ты думаешь, я планирую отправиться на секретную миссию, чтобы попытаться свергнуть вестианских угнетателей.

– Никто из нашей семьи не полетел бы на бредовое задание, верно?

– Теперь вестианцы – часть нашего сообщества, – сказала Анна. – Чего ты хочешь – чтобы все держались особняком в своих маленьких гетто?

Хлоя тяжело вздохнула. – Здесь они вряд ли страдают от травли. Твоя помощь им не нужна.

– Кто говорил о помощи? – возразила Анна. – Мне просто хочется время от времени общаться с людьми, которые отличаются жизненным опытом. Я не понимаю, почему ты так… этому противишься. – Она чуть не сказала «ревнуешь», но затем решила, что это было бы излишней провокацией с ее стороны.

– То есть Веста катится к черту, но это еще не повод проявлять бдительность?

– Это повод попытаться понять происходящее.

– Я не хочу этого понимать, – ответила Хлоя.

– Ты не хочешь понимать?

Хлоя продолжала стоять на своем. – Здесь им всегда рады. Я никогда не откажу им в помощи. Но я не хочу чувствовать их боль, представлять себя на их месте или смотреть на мир их глазами.

Анна была озадачена. – Потому что…?

– Потому что это первый шаг пойти вслед за ними по наклонной – увидеть мир таким, каким его видят они.

– По-твоему, война – это инфекция, и мы можем подцепить ее, просто разговаривая с ними?

– Я знаю, ты считаешь меня фанатиком, но на самом деле все наоборот – я считаю, что вестианцы ничем не отличаются от нас. Их жизнь была ничем не хуже нашей – такой же безопасной, такой же процветающей – и так же, как и у нас, в их сообществе было полно скучающих людей без определенной цели, так и не сумевших придать своей жизни хоть какой-то смысл. Но потом они поняли, что эту пустоту можно заполнить – нужно просто выдумать конфликт, занять одну из сторон и стоять на своем, невзирая на обстоятельства. Ты, возможно, считаешь, что мы неуязвимы перед такой угрозой, но лично я так не думаю.

– Я не думаю, что мы неуязвимы, – возразила Анна, которая теперь была рада, что Хлоя не пошла вместе с ней на вечеринку. – Я просто не считаю эту проблему заразной болезнью. А ты только что предложила диагноз. Если предупрежден – значит вооружен, то разве лишняя информация о Весте – это плохо?

– Но твоя цель не информация. Ты же не собираешься писать диссертацию на тему вестианской войны.

– И правда. Тогда в чем моя цель? Может, ты объяснишь?

Хлоя немного помолчала, будто взвешивая за и против честного ответа. – Мне кажется, ты ищешь себе новую семью, – ответила она. – Саша тебя покинул, а со мной тебе скучно. Вот ты и хочешь снова стать частью чего-то большего.

Оливье проводил ее в полную людей квартиру. Тихая ударная музыка с незнакомым ритмом почти терялась на фоне голосов гостей, а из кухни доносился дурманящий аромат специй для жарки. Когда Оливье принялся знакомить ее с остальными, Анна подумала, стоит ли вежливо напомнить ему о том, что она и без того видит имена окружающих людей; но он почти наверняка знал об этом и раз уж решил снабдить ее этими вербальными подсказками, перебивать его было бы просто грубо.

– Мы с Лореном знаем друг друга уже много лет, еще с Весты, – объяснил Оливье, имея в виду хозяина квартиры. – Я бы вряд ли осилил медшколу, если бы он не развил во мне конкурентную жилку.

Лорен по-братски обнял Оливье за плечо. – Я просто рад снова увидеть его здесь, в целости и сохранности. А скоро придет и черед Камиллы.

Улыбка сошла с лица Оливье. – До этого еще больше года.

– Время пролетит быстро, – стоял на своем Лорен. – Не успеешь оглянуться, и она будет стоять на этом самом месте.

Оливье, похоже, не нашел особого утешения в этой гиперболе. – Похоже, что ваши силы вернулись, – сказала Анна. – Судя по вашей походке, вы как будто только что сошли с парома.

– Мышцы почти не успевают атрофироваться, – объяснил Оливье. – С биологической точки зрения все путешествие равносильно нескольким дням постельного режима.

– Но гравитация у нас все-таки сильнее.

– На шестнадцать процентов? – Он оглядел свое до нелепости исхудавшее тело. Думаю, эту разницу я компенсировал кое-чем другим.

Раздался звонок, и Оливье, извинившись, отошел.

– Ваша подруга Камилла… в пути? – спросила Анна у Лорена.

– Да. Она покинула Весту почти два года тому назад.

– Не представляю, как кто-то может на такое решиться, – призналась Анна. – Мне не по душе даже выход на поверхность.

– У вас бы не было выбора, – обходительно ответил Лорен.

Анне не хотелось его обижать, но она все же не была уверена, что его слова следует воспринимать буквально. – Что бы вам грозило в случае поимки?

– Мятежники приговариваются к пожизненному заключению. И это в лучшем случае. Люди постоянно гибнут во время арестов.

– Но ведь так не может продолжаться вечно, – возразила она. – Должен же быть способ уладить разногласия.

– Должен, – согласился Лорен. – Но мы не можем согласиться на меньшее, чем полное восстановление равноправия, а этого в ближайшем будущем не предвидится.

Когда Оливье вернулся, Анна заметила, что с полдюжины человек повернулись к ним, прислушиваясь к беседе. – Нам повезло, – сказала она. – Наши основатели, по крайней мере, позаботились о том, чтобы такого не случилось.

– Вы правда в это верите? – вежливым, но недоверчивым тоном спросил Оливье.

Анна замешкалась, пытаясь решить, не будет ли такое сравнение воспринято, как провокация – но собравшиеся здесь люди, как ей казалось, вряд ли бы стали относиться к разрушившей их жизни системе, как к апогею цивилизации. – Богатство, которое нам дает Церера, не воспринимается, как чье-то наследие, – ответила она. – Основатели рассчитывали получить выручку от своих инвестиций, и в этом их ожидания оправдались – но в то же время они были согласны с тем, что Церера не возникла на пустом месте, благодаря их капиталу. Если этот астероид кому и принадлежит, то явно не потомкам тех, кто первым добрался сюда со своими роботами; он принадлежит тем, кто соглашается здесь жить и вносит свой клад в развитие общества.

– А что, если люди сочтут, что какая-то группа этого не делает? – спросил в ответ Оливье. – Создает проблемы вместо того, что помогать обществу развиваться?

Анна склонила голову, признавая справедливость его замечания. – Да, такое возможно. Но это, по крайней мере, будет зависеть от нашего собственного поведения, а не от людей, живших сто лет тому назад. Я считаю, что мы унаследовали сильную склонность к утилитаризму; если бы нам пришлось выбирать между гражданской войной и попустительством кажущемуся нарушению правил, большинство из нас, как мне кажется, выбрали бы второе.

Лорен улыбнулся. – Но ведь у этого есть и оборотная сторона, не так ли? Если бы большинство вестианцев были настоящими утилитаристами, они бы «простили» наш «долг»…, а если бы мы сами были настоящими утилитаристами, то проглотили бы свою гордость и просто заплатили налог. В общем и целом превращение десятой части всех граждан в людей второго сорта с чуть меньшим доходом едва ли можно сравнить со страданиями, к которым приведет война.

Прежде, чем Анна успела сформулировать дипломатичный ответ, одна из наблюдателей, Селин, вмешалась в их разговор с пренебрежительной репликой: «Утилитаризм хорош для теоретиков, а не для живых людей».

– Серьезно? – Анна потеряла интерес к дипломатии и пошла на поводу у более воинственных черт характера. – И как же в таком случае живым людям следует выбирать, например… политику в области здравоохранения? Если минимизация вреда в масштабах целого сообщества так наивна и утопична, означает ли это, что вы бы остановились на варианте, который гарантирует наилучший исход для горстки людей, приближенных к принятию решений? Или предпочли бы результат, в которой могла бы вылиться возня за монополизацию ресурсов под лозунгом «бесплатно для всех»?

– Разумеется, все мы предпочитаем более равномерное распределение благ, – ответила Селин. – Но вовсе не потому, что, в первую очередь, обращаем внимание на метрики каких-то статистиков. Для большинства все сводится к грамотной, но эгоистичной заинтересованности в политике, которая не отдает предпочтений любимчикам.

Спорить с ее словами Анна не могла, но это замечание едва ли исчерпывало картину в целом. – И никто не испытывает эмпатии за пределами своего ближнего круга? Никто не думает о справедливости?

Глава 7

– Нам стоит нацелиться на систему водоснабжения, – предложил Лорен. – Ничего серьезного – хватит и слабого энтеротоксина.

– Слабого? – В устах Мирей это слово прозвучало, как нечто постыдное. – Может, тогда не стоит и пытаться? Все равно никто ничего не заметит.

– Пару дней рвоты и диарреи они, я думаю, заметят, – возразил Лорен. – Я имел в виду «слабый» по сравнению с дикой холерой.

Камилла пришла в ужас. – А как быть с детьми? Как быть с больными? Даже если ты никого не убьешь по ошибке, риск все равно слишком велик.

– Они должны знать, на что мы способны, – холодно заметила Мирей. – Они должны знать, что никто не сможет расслабиться и просто жить своей жизнью.

– Но что именно мы пытаемся этим сказать? – не унималась Камилла. – Что в следующий раз мы применим нечто посерьезнее и причиним реальный вред? – Она не собиралась безропотно соглашаться с результатами голосования, но пока что не утратила ощущение соразмерности. – Если бы я была уверена в том, что кто-то угрожает массовыми убийствами, то сама бы отдала свой голос, чтобы этих людей упрятали за решетку. С тем же успехом мы можем прямо сейчас отправиться в тюрьму.

– Нам нужно продемонстрировать, что мы в состоянии причинить людям неудобство, не более того, – сказал Оливье. – Мы хотим стать раздражителем, который будет терзать человеческую совесть – а не смертельной опасностью, которую они захотят истребить на корню.

Камилла разделяла это мнение, но придумать даже малозначительную диверсию, которая бы впоследствии не разрослась до настоящего кошмара, было непросто. Вестианцам с ранних лет внушался разумный страх перед окружавшей их агрессивной средой – и колония не пощадила бы человека, решившего похимичить с системами, защищавшими ее от холода и космического вакуума.

Лорен вытянул руки и слегка подпрыгнул, чтобы прижаться ладонями к потолку. Несмотря на то, что все время, которое они просидели в квартире Оливье – без малого три часа – ушло на разговоры, Камилла чувствовала себя более уставшей, чем после десяти часов работы. Она надеялась, что встреча поможет им встряхнуться, избавив от наступившего вслед за голосованием ощущения тревоги, но пока что лишь усилила ее собственное чувство беспомощности.

– Что, если мы просто сделаем воду алой? – предложил Лорен. – Мы могли бы воспользоваться безвредным пищевым красителем, проверенным с N-ой точностью, чтобы исключить риск побочных эффектов.

Мирей тяжело вздохнула, но Камилла понимающе рассмеялась. – Мне нравится эта идея! С одной стороны, это всего лишь легкомысленный розыгрыш, поэтому любой, кто отнесется к нему чересчур серьезно, выставит себя на посмешище. Но пока краситель не пройдет через всю систему водоснабжения, люди будут только об этом и думать. Хотите испить нашей крови? Пожалуйста – вот на что она похожа.

– Посыл звучит вполне справедливо, – согласился Оливье. – Но как быть с логистикой? Как нам раздобыть такое количество красителя? И как добавить краситель в воду, чтобы система его не отфильтровала – и не вызвала слив нескольких миллионов литров воды, заподозрив, что очистители дали сбой?

– Как оценивается качество воды? – поинтересовался Лорен. – Могут ли они проверять только ожидаемые загрязнители?

Камилла уже искала ответ. – Помимо серии специфических тестов, нацеленных на нескольких сотен веществ, которые могут содержаться в церерском льде, они также используют хроматографию и масс-спектрометрию. Появление нового пика поднимет тревогу…, но нам, возможно, удастся обойти систему, используя ее слабые места. – В аналитической химии не существовало машины, способной перечислить абсолютно все содержащиеся в образце вещества, не делая никаких предположений о его составе.

– Вы говорите о том, чтобы сделать воду красной, – сказала Мирей. – Думаете, для того, чтобы это заметить, действительно потребуется спектрометрия?

– Хмм. – Камилла была почти уверена в том, что за потоком воды не будут наблюдать люди; кто бы стал платить за такую работу? Однако в присутствии видимого красителя зашкалит даже простой оптический сенсор, проверяющий мутность воды.

– Есть ли способ отсрочить изменение цвета? – спросил Оливье. – Может быть, использовать прекурсор, который превращается в краситель позже, по ходу движения воды?

– Превращается во что и при помощи чего? – насела на него Мирей.

– Не знаю. При помощи какого-нибудь медленного катализатора?

– Это уже становится нереалистичным, – неохотно признала Камилла. – Любое вещество в больших количествах, неважно алое или нет, будет сложно произвести, сложно доставить и сложно провести через фильтры водоочистки. – Первоначальная идея Лорена была более практичной в одном отношении: действие токсина исходило из биологической активности, а не объемных физических свойств, и использовало для усиления эффекта чувствительность человеческого тела.

– Нам надо сбить с орбиты несколько блоков льда, – сказала Мирей.

Лорен рассмеялся. – У тебя, наверное, припасена парочка лишних ракет?

– Нет, – ответила Мирей, – но взломать систему управления струйными рулями не так уж сложно. Если нам удастся нарушить ориентацию блока, то следующий удар собьет его с курса. Все компоненты, благодаря которым работает торговый цикл, разработали Сивадье – посмотрим, как люди без него проживут.

– Мы могли бы продержаться на оборотном водоснабжении, не так ли? – Оливье открыл оверлей. – О. Но недолго. И все-таки…

Камиллу встревожил уже тот факт, что они вообще рассматривали этот вариант. – Мне кажется, устраивать дефицит воды – это чересчур, – твердо заявила она.

Мирей потеряла терпение. – Ну хорошо, Златовласка[3] каково твое идеальное решение?

Камилла отчаянно ухватилась за первый пришедший в голову ответ. – Биологическое, как и предлагал Лорен…, но более хитрое, более безопасное, более точное. Биологическое, но безвредное.

Мирей нахмурилась. – И что это значит?

В течение нескольких долгих секунд Камилле было нечего добавить.

Но затем ее осенило.

* * *

– Дай-как я проверю твой скафандр. – Гюстав жестом подозвал Камиллу.

Она осторожно направилась к нему, ступая по полу мастерской. Ботинки считывали ее походку и рассчитывали момент изменения адгезии почти так же точно, как и ее собственная обувь, но из-за дополнительной массы и громоздкости скафандра процесс все равно казался менее надежным, чем обычная ходьба. – Думаете, он недостаточно умен, чтобы провести самотестирование? – Этому скафандру было почти сорок лет. Они купили его на «сером» рынке и покрасили черной как смоль краской.

– Ума ему должно хватить, но если это не так, он может просто не понять своей глупости. – Гюстав был достаточно стар, чтобы знать эту модель на личном опыте. – Разведи руки в стороны.

Когда Камилла сделала, как он просил, Гюстав нагнулся и приложил ухо рядом с правым локтевым суставом. Она не знала, удивляться ли этому или беспокоиться. – Поэтому я нахожусь под давлением выше внешнего? Чтобы вы могли искать протечки на слух?

– Шшш. – Закончив проверку, он выпрямился.

– Что произойдет, если снаружи я получу пробой?

– Если объект будет небольшим и медленным, ткань восстановится сама собой.

– А если он будет большим или быстрым?

– Тепловое трение приведет к мгновенному возгоранию. Ты обуглишься за долю секунды. – Гюстав улыбнулся. – Что гораздо лучше, чем медленная смерть от удушья.

– Само собой.

Камилла выходила на поверхность четыре раза, когда еще была ребенком. От первого путешествия захватывало дух, следующие два были довольно волнительными, но на четвертый раз все эти приготовления и предписанные техникой безопасности проверки показались слишком большой платой за пейзаж, который она могла с большей четкостью увидеть с помощью оверлея. Ей, однако же, никогда не было страшно: она верила, что ни мать, ни учителя не станут подвергать ее реальной опасности. Гюстав, пожалуй, мог позаботиться о ее безопасность лучше любого из экскурсоводов, которым она доверяла свою жизнь. Однако сам факт, что она действовала тайно, вызывал в ней тревогу, явно непропорциональную какой бы то ни было разумной оценке рисков.

Плюс то, что сегодня ей впервые в жизни предстояло покинуть поверхность Весты.

Гюстав помог ей пристегнуть газоструйные рули. Их суммарного со скафандром веса оказалось достаточно, чтобы голени и поясница заболели от непривычной нагрузки. – Орбиту ледяного куба я ввел вручную, – сказал он. – Она будет стерта, как только ты закончишь. Если тебя поймают, скажи, что просто захотела полетать над шахтами. Портовые системы не смогут опровергнуть твои слова; без маяка ты будешь слишком медленной и темной, чтобы они тебя засекли.

– Ясно. – Изначально в воображении Камиллы им предстояло раздобыть робота, который и должен был выполнить всю работу, но по размышлении почти не удивилась тому, что найти подержанную модель с отключенными предохранителями и журналом событий – готовую без какой-либо отчетности выполнить любой приказ своего хозяина, будь то помощь с необычной работой по дому или забивание случайных прохожих до смерти – было просто невозможно.

Ее сетевой интерфейс подключился к реактивным двигателям. Камилла открыла оверлей, и Гюстав объяснил ей назначение всех элементов управления. Он мог бы выполнить эту миссию с закрытыми глазами, но страховочный маячок, имплантированный в его тело, не позволил бы ему действовать скрытно.

– Есть вопросы? – спросил он.

Камилла покачала головой. Он проводил ее к воздушному шлюзу.

Каждый цикл любого из шлюзов отмечался в журнале событий, но за несколько дней до этого Гюстав доставил в мастерскую грузового робота, и теперь пятнадцатиметровый бегемот был готов вернуться на поверхность. Включиться он должен был только по возвращении в свою рабочую среду; так что если Камилла будет действовать быстро, выдать ее он не сможет. Она забралась на машину и спряталась за гигантскими сложенными захватами; на вид они были похожи на гаечные ключи кинг-конговского размера. В шлюзе имелись камеры, но Гюстав заверил ее, что ее укромное место будет скрыто расположенной над ней громадой робота.

– Удачи, – прокричал он вслед.