Зуёк Койзмэн и кок Асей

В море — «по тиши ветер, по ветру тишь».

Не успел зуёк Кузьма и «первый спень заспать», как проснулся от привычного толчка сапогом в бок. Он уж и спал согнувшись, чтобы удар сапога так не пришелся в причинное место. Скинув одеяло с головы, Кузьма продрал глаза, дивясь перемене. Дерево шняки вставлено на свое место, в бабку. Прапор на кончике мачты, сделанный из распластанного крыла морского попугая, трепещет перьями. Вода зажила: поет, покрылась пеной. «Закипела в море пена, будет ветру перемена». На встоке небо чернетью затянуло. И корщик забухмарился.

— Крутой ветер падет с пылью! Слышь, атва кричит…

Над шнякой вились и кричали атвы — буревестники седого океана. «Атва белью пройдет, бухмарь беть[11] наведет». Все приметы слагались за то, что скоро грянет шторм с полночи… Потому-то и разбудили зуйка — хоть по правилам промысла ему и не полагалось «тряску трясти» — вытягивать снасть из воды.

— Ладно зенки пялить, надевай тяглы — приказал ему Бодряной.

Весельщик был уж в веслах, тяглец втихомолку ругал корщика:

— В коево еретика в самую выть тряску трясти! Аюкла проклятой![12] Тяни ты, зуй!

Кузьма надел тяглы и вдвоем с тяглецом взялся подтягивать шняку к кубасу, который размахивал флажком, прыгая с волны на волну.

— Ишь ты, архангельской! — вслух бранил тяглеца корщик: выть обронить боишься. Только бы вам исть! Верно говорят: город архангельской, а народ дьявольской!

Вода была в ту пору прибылая. Вдоль берега с заката на веток катилась приливная волна, а ей навстречу завязывался нордовый ветер. Течение сильнее ветра, и весельщику приходилось трудно: стиснув и оскалив зубы, он греб подергой — короткими ударами рук, почти не нагибаясь и не откидываясь… Вынули голоменный кубас и якорь — пошла бечева яруса с крючьями. Кузьма увидел в бутылочно-зеленой с кипенью поверх воде сначала белое смутное пягно, потом оно всплывало, яснело — вьется рыба платом на крюке. «Палтусок попался», — сказал Кузьма корщику. Вдруг мелькнула в глубине серая тень, рвануло из рук бечеву, и палтуса как не было…

— Акула пришла! — крикнул корщику тяглец, показывая ему обрывок снасти без крючка…

— С чего это, андели! Одна беда, видать, не живет! Побезтужыесь, земнородные!..

Корщик с беспокойством оглянулся. Ветер засвистал о дерево шняки. С полуночи по морю быстро катилась темной стеной бухмарь. Солнце померкло. Вмиг налетев, бухмарь поседела, побелела и обдала пловцов секучей острой пылью: нельзя было понять, что это — снег иль дождь, иль брызги с волн.

— Кинь грести! Вынимай!

Гребец сложил весла и кинулся помогать тяглецу и зуйку вынимать ярус. И тяглец и зуёк были уже мокры от дождя и брызг. Волна крутела. Ветер срывал верхушки волн и ошметками кидал в шняку.

— Андели христовых родителей, взводнище-то какой! В силу выботать. Земнородные, побезтужьтесь! — кричал Бодряной.

Ярус выбирали тяглец и весельщик и кидали в лодку, не снимая с крючьев рыбы. Зуёк выкачивал лотком из лодки воду.

— Бросать ярус надо! — крикнул корщику гребец, — гляди: волны идут парусами…

— Я те брошу, алырник! Не твой ярус-то, так покинуть в окияне!

Корщик замахнулся издали на покрученников, поискал вокруг себя батога иль полена, но ничем достать работников не мог и вместо них ударил кулаком по голове зуйка.

— Ах ты, адожной, о брюхе тольки и думаешь! Ярус-от не твой?!.

— Ты, поди, покланяйся сам, старый дьявол, — кричал тяглец, не переставая сгибаться и разгибаться враз с весельщиком, перехватывая снасть…

Кузьма плакал, упав на борт головой.

— Чего бырдашь! — закричал на него кортик. — В море слезы ронишь, — али вморе соли мало. Качай воду, окоем проклятой.

Кузьма стал опять выплескивать воду. Руки его закоченели, — рукавицы были полны водой.

Шняка прыгала с волны на вал Летели густые хлопья снегу, облипая судно…

— Гляди, конец ей, братцы… — обрадованно крикнул корщик покрученникам.

И будто бы по слову корщика оборвался шквал. Бухмарь уносилась к юго-востоку сначала седой, потом черной и на краю моря синей стеной. Блеснуло солнце. Открылась даль.

Тяглец с весельщиком вынули последний кубас и береговой якорь. Кормовая кладь шняки была полна под снегом, средь запутанных снастей рыбами — они еще били плесками.

Шквал прошел, и хоть волны становились круче, но шли грядой. Корщик привел лодейку к ветру, и перестало заливать…

— Гляди, братцы, никак и асеи от взводня в нашу губу идут. Что с ними содеялось такова?

Корщик указал: на правом траверсе — курсом на зюйд шел черный двухмачтовый тралер, дым у него был загнут вперед по ходу длинной лентой…

— Попадка нам будет, братцы, трудная. Поднатужьтесь, други милые, человеки земнородные! — поощрял корщик севших в весла рядом на гребной банке тяглеца и весельщика… Шняку мчало ветром и волнами к материку. Тралер пропал из виду. Черные, запягненные снегом утесы разом всплыли пред рыбаками из взбаламученного моря в грозной россыпи прибоя.

Терпят бедствие

Гребцы выбивались из сил. Корщик трафил попасть в свою губу[13], минуя «поливухи» — подводные камни у входа. Самых камней не было видно, но там, где они, волны взбивало в облака брызг и пены. Зуёк Кузьма вцепился в борт окоченелыми пальцами и ждал, что будет. Надвигался черный каменный берег. Напрасно корщик взывал «Побезтужьтесь, братцы», — ветер, с воем отпрянув от прямых стен пахт, гнал шняку неудержимо к закату: вода пошла на убыль; под берегом была толчея стоячих волн; чтобы не опрокинуло судно, корщик повернул к ветру. «Молись, братцы, богу — пришел последний час!» — крикнул он товарищам. Гребцы бросили грести. Кузьма, как шняка повернула по ветру, очутился лицом к морю и увидал, что давешний тралер снова идет теперь встречным курсом, отыскивая вход фьорда. Зуёк хотел крикнуть и не мог, оторвал насильно застывшую руку от борта и вяло махнул ею в сторону моря. Корщик взглянул туда, размотал с шеи шарф и стал им махать…

— Маши, братцы, може «асеи» нас вызволят. Самим не выботать.

Весельщик и тяглец тоже сняли шарфы и замахали ими…

Штурвальный матрос на тралере № 213 сказал Толстому Джонни:

— Справа по курсу, шкипер. Лодка терпит бедствие.

Толстый Джонни смотрел в бинокль, отыскивая вход фьорда в тумане брызг прибоя.

Рулевой повторил настойчиво:

— Справа по курсу, шкипер. Лодка просит помощи.

Толстый Джонни невнятно выругался и продолжал смотреть попрежнему вперед.

Это было чересчур. Кингстоунские рыбаки никогда не оставляют в беде без помощи товарищей, к какой бы нации они ни принадлежали. Рулевой самовольно скатал руля, и тралер повернул прямо на гибнущее судно к берегу…

Толстый Джонни оторвался от бинокля и отрывисто приказал:

— Лево руля.

Рулевой не шевельнулся. Толстый Джонни хотел оттолкнуть его от колеса. Рулевой свистнул и крикнул прибежавшему Джимми:

— Эй, кок, зови наверх ребят!

Джимми скатился вниз по трапу и засвистал, засунув пальцы в рот. Команда высыпала наверх.

— Лодка под берегом! — крикнул рулевой.

Рыбаки сразу поняли, в чем дело. Рядом с рулевым встал у колеса второй матрос, и Толстый Джонни отступил, крича, с револьвером в руке:

— Хорошо! Вы тоже пойдете ко дну…

Да, это было опасно. Там и тут под берегом косматыми белыми чудовищами стояли взбитые вокруг камней столбами облака пены и брызг. Джимми, стоя у мостика, увидел, что лодка, полузалитая водой, как будто бежит навстречу тралеру. На баке стояли наготове, отставив ногу и откинувшись назад с кольцами легостей[14] в руках, трое матросов. Передняя лебедка заработала.

— Эй, Джимми. — крикнул машинист, — садись на крюк! Как спущу — стропом за банку лодку!

Джимми сел верхом на нижний блок лебедки, держа в одной руке строп, другой он уцепился за цепь. Стрела лебедки тотчас вынеслась за борт, и Джимми повис над пенным морем.

— Держись, травлю! — крикнул машинист, и Джимми, перебирая рукой по цепи, ринулся в кипящую пену волн… Взвились змеи брошенных с тралера легостей. Джимми увидал руки, хватающие за веревки, крюк ударился о черное днище лодки, и Джимми свалился в нее, не выпуская из рук ни стропа, ни цепи.

— Джимми! Мальчик, крепи строп…

Ничего не видя. Джимми просунул строп под банку лодки и, ломая пальцы, надел жесткие петли на крюк… Хлынула волна. Джимми хотел крикнуть:

— U-р![15]

Вода ударила ему в лицо, наполнив рот. Из носу брызнула кровь, и кок не слышал крика сверху:

— Молодчина, Джимми!

Лебедка загремела. Сливая за борт потоки воды, шняка подымалась вверх. Корщика Бодряного едва не смыло, но его ловко поддел сзади багром матрос с тралера и распорол штаны.

— Не пори! Чтоб тебя так! — заорал Бодряной.

Матросы хохотали.

Через минуту Бодряной стоял уж у штурвала и показывал Толстому Джонни вход меж камней в фьорд:

— Так держи, — сказал Бодряной, положив руку на штурвал. — У нас просто: справа гора, слева гора, а посреди дыра!..

Шняка, поднятая на тралер лебедкой, стояла поперек на палубе меж спардеком и баком. Весельщик и тяглец грелись в камбузе.

Джимми очнулся от ощущения приятной сухой теплоты и увидал, что лежит нагой под шерстким одеялом; рядом с собой Джимми увидал лохматую, мокрую, как галка в ненастье, голову и серые испуганные глаза. Томми нагнулся сверху, поправил одеяло и сказал:

— Ничего! Лежите вместе. Согреетесь скорей…

Зуёк Кузьма спросил:

— Ты кто будешь?

— I say! Откуда ты свалился? — по-своему спросил Джимми.

— Тебя Асей, — а меня Кузьмой, будем знакомы.

И Джимми почуял протянутую для рукопожатия под одеялом голую руку. Джимми потряс ее, сказал:

— Койзмэн?! Отлично!

Земля и море

Прошло три дня с той поры, как тралер № 213, подняв на борт шняку Бодряного со всей его командой, вошел в глубокий Мурманский фьорд. Тралер кинул якорь возле самого становища поморов. Фьорд тотчас от входа круто загибается к юго-востоку. И хотя оглобень от шторма и входил в губу крутой волной, но в ее вершине у становища крутые волны шторма расплывались в широкое покойное дыхание. Встав на якорь, тралер спустил шняку на воду вместе со снастями и уловом. На тралере разбирали машину. Поморы на своем стану «делали рыбу на лабардан»; треске отрезывали голову и вскрывали со спины, вынимали хребет, выкидывали внутренности и круто солили английской солью в бочку под открытым небом. К стану слетелась стая крикливых зуйков, они накидывались на отбросы и дрались из-за добычи, рея в воздухе. Иные, трепеща крыльями, опускались прямо на плечи Бодряного и его покрученников и вырывали свою долю улова из-под ножа…

— Кш! Вы, санитары! — отпугивал их корщик. — Один на весь базар я вам не кормилец! Бывало по стану от каси да вони одно было спасенье — птицы. Глякс-сь, Кузьма, на птичий базар подивись…

Бодряной указал зуйку на отвесную береговую пахту; ее уступы были белы от птичьего помета.

— Бывало — пароход крикнет иль из ружья ударишь — так тучей и взовьются — солнца не видать. И все от нас кормились. Дивлюсь, куда девалась птица? И то сказать: тут, на стану, бывало до войны по триста лодок, а ныне мы одни — да вот асеи. Глико, разиня, кашица ушла!.. Разинул рот, ворона.

Кузьма втянул голову в плечи, чтобы подзатыльник пришелся по воротнику куртки и, получив что следует, кинулся снимать кашицу с треноги.

— Поспела кашица. И солнце на обедник пришло. «За каждую выть да руки мыть», мы — не асеи, — говорил Бодряной, вытирая руки о штаны.

Поморы уселись к чашке в кружок. Кузьма ел неохотно.

— Чего не ешь? Ешь не ешь — за выть сочтут, — поощрял его корщик, — али уморился, дрянь? Али морошки свежей захотенил? Гликось на тяглеца: кольки ни положи пред им, все схрястат!.. Ну, да завтра праздник. Гуляй! Избушку-то выпахай, смотри, а то кабы с визитом шкипер не пожаловал гостить, а каси у нас беда в ей собралось!.. — говорил Бодряной, обсасывая голову трески и бросая кости тут же на пол.

Тяглец и весельщик ели молча: от привычной воркотни хозяина кусок им поперек горла не становился… И это еще больше сердило старика:

— Вам бы только хлеба край, а то и под елью рай. Нажрались и пошли хлыктать.

Точно Кузьма икнул.

— Не ешь, а хлыкташь!

И Бодряной ударил зуйка ложкой по лбу. Кузьма завопил:

— Что ты меня все бьешь-то? Что я тебе, собака, сдался?..

— Повопи еще! Дам те ступку, так перестанешь вопить-то!

— Стрелья бы тебе в бок, кобель старой!.. Уйду я от тебя! — закричал зуёк и, вскочив, выбежал из избушки…

Бодряной засмеялся:

— Уйду? Куда уйдешь? Тут воля моя. С меня воли тут никто не сымет.

Зуёк встал и ушел. Он шел по песку у самого моря, слезы застлали ему глаза.

— Уйду! Уйду! Уйду! Пойду к асеям, скажу: примайте меня с этой проклятой земли!..

Взглянув вперед, Кузьма увидал, что на берегу у воды стоит кок с тралера. Кузьма вытер глаза, поправил картуз и, насвистывая «Кузнецов», пошел к тому месту…

Кок Джимми, стоя на берегу, ругался тоже: