Зуёк Койзмэн и кок Асей

Сергей Григорьев

Зуёк Койзмэн и Кок Асей

Два подзатыльника

Шкипер Толстый Джонни дал коку Джимми подзатыльник и сказал:

— Иди на свое место.

Корщик Иван Бодряной дал зуйку Кузьме подзатыльник и прибавил:

— Знай свое дело!

Толстый Джонни запер каютку — радио и положил ключ в карман своих кожаных панталон.

Кок Джимми от подзатыльника ткнулся головой в бортовую сетку тралера так, что дрогнули снасти топинанта. Джимми сказал: Ай сэй![1], поправил кепку, свистнул и отправился на свое место.

Корщик Иван Бодряной кинул в печку отнятый у зуйка Кузьмы листок.

Зуёк Кузьма от подзатыльника ударился головой в дверь избушки и, распахнув ее, вылетел наружу, встал, свистнул, сказал: Ать ты! — подтянул штаны и пошел делать свое дело.

Если бы поставить рядом кока Джимми и зуйка Кузьму, то они оказались бы одинакового роста, — и тому и другому можно дать лет по 12–14.

Если бы поставить рядом шкипера Джонни с корщиком Бодряным, то мы увидали бы, что они тоже одного роста. Но Джонни толст и брит, а Бодряной худ и с густою, завитою в кольца седою бородой. К тому же Джонни не выпускает даже во сне, дремля после обеда, изо рта трубку, а Бодряной считает табак поганым зельем и, разводя огонь, шепчет заклинание: «Царь-огонь, достанься, не табаку курить, каши варить!»

Если поставить рядом Джимми с Кузьмой и Бодряного с Джонни, мы бы одним взглядом могли понять, в чем они похожи и в чем различны. К сожалению, поставить рядом их мы не можем по очень серьезным причинам. Джимми получил подзатыльник при впадении реки Гулль в море, в порте Кингстоун, откуда тралер № 213 готовится выйти для ловли камбалы на банках Варенцова моря (Северный Ледовитый океан), а Кузьма получил подзатыльник именно на берегу Варенцова моря — на Мурмане — в одном из становищ в глуби фьорда, откуда шняка поморов готовится выйти в Северный Ледовитый океан на ловлю трески. Стало-быть, в момент получения подзатыльников Джимми (в Англии, графство Иорк) и Кузьмой (на Мурмане в РСФСР) их разделяет расстояние около тысячи морских миль. А между тем, два подзатыльника, полученные юнгами в Гулле и на Мурмане в одно и то же время, имели и причину одну и ту же. Дело в том, что Толстый Джонни и Иван Бодряной оба неграмотны. О, разумеется, шкипер тралера № 213, Толстый Джонни, успел уже и в утро выхода в море прочесть издаваемую в Гулле ежедневную «Рыбачью Газету», где было все: и цены на свежую рыбу, и виды на погоду, и на аргентинскую баранину, и на камбалу, и на датские яйца, и портрет лорда Керзона, и русские «зверства», и кризис йоркширских свиноводов; газета лежит в шкиперской рубке, прикрытая биноклем; и корщик Бодряной утром повздыхал, ковыряя глазом титла старопечатной книги, псалтырь. Однако, ни Джонни, ни Бодряной не понимали того, что учились понимать Кузьма и Джимми. Толстый Джонни выгнал кока Джимми из каюты-радио подзатыльником в то самое время, как тот, надев на уши телефонный шлем, готовился ловить «Москов Пелл-Мэйль»[2], как звала команда тралера газету Профинтерна. Вот этого-то и не понимал и никогда не поймет Толстый Джонни, как это из хрипов, смутного говора, щелчков и шипа в телефоне получаются у Джимми в голове новости, то опережающие сообщения «Рыбачьей Газеты», то и такие, каких в «Рыбачьей Газете» не бывает никогда. И корщик Бодряной дал подзатыльник Кузьме из-за того, что застал его за чтением отпечатанного на пишущей машине листочка, — листочек этот уж Бодряному известен. Вчера к стану подходил «Трифон», и кто-нибудь из машинной команды передал Кузьме листочек с Исакогорской радиостанции: московскую окрошку. Читать листочки эти, по Бодряному, хуже, чем курить табак…

Кок Джимми в порте Кингстоун свистнул, поправил кепку и пошел на свое место.

Зуёк Кузьма на Мурманском берегу свистнул, подтянул штаны и пошел делать свое дело.

На тралере № 213 выкатали якорь. Расстилая ленту черного дыма, тралер вышел в открытое море.

Шняку ссунули с сухой воды; поднявши благодать [3], шняка [4] набрала в нее горного ветра и пошла меж черных с белыми платками снега пахт [5] к открытому морю.

Рабочий день кока Джимми

Волна качала тралер. Больше недели прошло с тех пор, как тралер покинул Кингстоунский порт в устье Гулля. Кок Джимми делал свое дело. Камбуз помещался на верхней палубе возле трубы. В камбузе все было железное — стены, пол и потолок; все остальное было тоже из металла: медный куб для кипятка, чугунная плита, — и тот и другая грелись паром от котла, и даже койка кока, подтянутая под самый потолок, была вся из железа.

И верхняя и нижняя команды работали в две смены. Тралер, достигнув банок Варенцова моря, начал чертить в его свинцовых водах зигзаги от норд — норд-оста к зюйд — зюйд-весту и обратно тихим ходом; кок Джимми все время видел сквозь круглое толстое стекло иллюминатора в камбузе солнце. В полдень оно сияло в безоблачном белесом небе, вея ласковым: теплом; к полуночи воздух стеклянел, тралер менял курс, а солнце, алея, снижалось к морю, едва его касалось нижним краем, утопая в зеленоватой мгле, но не заходя, и снова вздымалось, бледнело, заглядывая в камбуз к коку Джимми.

Лебедка то гремела, опуская за борт сеть трала, то гремела, выбирая трал. В кожаных штанах и куртках и в зюйдвестках матросы подводили поднятую над бортом мотню трала к отверстию люка, развязывали ее над люком, и в трюм катился серебряный дождь рыбы, трюм наполнялся.

Звонил командный телеграф, скрежетали внизу по плитам пола лопаты кочегаров, сгребая уголь, гудела дымом труба, тюкала паро-динамо, глухо стучал на шкафуте компрессор холодильной установки, подмораживая в трюме рыбу. В полдень термометр показывал на палубе в тени 15°, в полночь на солнце — 6° выше нуля; черные железные борта тралера за день прогревались солнцем, и без искусственного холода тралер привез бы в Гулль сквашенную рыбу вместо свежей.

Смены — в 3, 9, 15, 21 час. Около этих сроков кок Джимми только и слышал со всех сторон:

— I say, Джимми![6]

Он подавал: кофе, воду, виски, портер, ром, пунш, консервы, разогретые прямо в жестянке с портретом быка, молоко с изображением задумчивой коровы на лугу, компот, варенье в банках с разноцветными картинками, яйца, ветчину… Выкидывал за борт пустые бутылки, опорожненные жестянки от консервов, банки от варенья, пробки, скорлупу, выплескивал помои… Кок носился вверх и вниз по лестницам, полируя рукой и без этого блестящие их поручни: вверх, вниз! вниз, вверх! в трюм, в рубку Джонни, в кладовую, камбуз и обратно: в трюм, в люк, вверх, вниз!

Около 6, 12, 18, 24 часов кок Джимми мог бы отдохнуть, потому что в это время крики «Эй, Джимми» смолкали: одна из рабочих смен тралера спала тяжелым, пьяным сном, а другая в пьяном возбуждении стояла неотступно у рычагов, колес, снастей, черпая из моря тралом рыбу…

В эти счастливые минуты кок Джимми залезал на койку и, колыхаясь в мутных просонках, смотрел с койки сквозь открытую настежь дверь камбуза на волю. Волны катились. За тралером стлался пенный след в воде и дымный в воздухе. От выброшенных коком бутылок и мусора в пенном кильватере не осталось и помина. Чайки перестали носиться за тралером и припадать за добычей к воде; расселись по борту, на баке; вьются над раскрытым люком с рыбой; на волнах качаются красноголовые морские попугаи; нет-нет — в волнах мелькнет пернатый горб иссиня-черного кита[7]; играя, кит очертит вкруг тралера свой быстрый круг и пропадет в волнах. Трюмной юнга выкачивает ведром из трюма горячую золу и шлак и через лоток спускает в море. Джимми думает, что седому океану платят за рыбу всяким мусором. Кок тихо смеется над старым седым чудаком и укладывается поудобнее заснуть — хоть на часок, но тут над его головой брякает звонок и выскакивает на нумераторе число «1» — это зовет Толстый Джонни «ловить» по радио погоду. Перед самым выходом в море заболел и остался в «морском доме»[8] радиотелеграфист. Очень кстати Джимми обнаружил свою приверженность к «Москов Пелл-Мэйль», и Джонни пользуется уменьем кока слушать радио, чтобы поймать сигналы времени и погоду…

Свалившись с койки, кок бежит в рубку шкипера, берет у него ключ от радио и, отомкнув каюту, садится к столу, надев на уши телефонный шлем… Закрыв глаза, кок Джимми подстраивается на длину волны, слушает возгласы, шорохи и стуки — точки и тире, точки и тире, точки, точки и тире: «ток-ток!» телеграфной азбуки. Голова кока все ниже клонится к столу и сладко замирает сердце: ток-ток-ток. Снится коку Джимми, что, низко наклонясь к рулю мотоциклетки, он мчится ток-ток-ток-ток-ток по огражденному каменной стеной шоссе; за изгородью луг; на лугу бык, похожий и на толстого Джонни и на портрет быка на жестянке консервов «Ох» U. S. А. За каменным забором с веток висят вишни и персики, как на этикетке компота. Вдруг бык — прыг через забор и рог в бок, пуф! Шина! Лоп! Стоп! Кок! Кувырк. Лбом о камни. Вспрянул, проснулся: это сзади Джонни сгреб вместе с перехватом телефонных наушников волосы Джимми и кокнул кока лбом о телеграфный бланк на столе.

— I say, Джимми! Ты спишь, а что погода?!.

Тряхнув головой, словно вынырнув из воды, кок поправляет на темени слуховой прибор и ловит: ток-ток (пауза) ток (пауза подлиннее: черточка) ток-ток-ток-ток…

И по бумаге бланка бежит карандаш. Радиотелеграмма обещает в Ледовитом океане шторм от норд-оста…

Кок Джимми вручает телеграмму Джонни. Толстый Джонни запирает радио на ключ.

Зуёк Кузьма под благодатью

Всю неделю ветер подувал с гор порывами, и треска не подходила к ближним банкам; наживка плохо ловилась на песке. Корщик Бодряной бранил весь свет и особенно губу (залив), где стан.

— Выбрали местечко: справа — гора, слева — гора, а сверху — дыра! Ангели, ангели господни!

Перед тем как итти в море, корщик побил поленом столб флюгарки, чтобы пало поветерье — надобный ветер, а с ним чтобы в залив вошла мойва, а к берегам — треска. Флюгарка, поскрипывая, показывала легонький шквалистый ветерок с земли… Под флюгаркой на мачте красный флаг плескался, поднятый, как только прибыли на становище, покрученниками Бодряного — наемными работниками его артели.

— Поди, зуёк, — сказал Бодряной, — пошарь в сундуке — не привезли ль мы из Сороки таракана. Ну, чего зубы оскалил, зубач!

Зуёк Кузьма, смеясь, побежал в избушку, перерыл в сундуке барахло, и верно: увидал на самом дне в углу черного таракана: он шевелил усами и дался зуйку в руки без испуга. Зуёк Кузьма принес корщику Ивану Бодряному в кулаке таракана. Старик взял щепочку, посадил на нее таракана и пустил в воду, приговаривая:

— Поди, таракан, на воду, подними, таракан, севера!

Таракан беспокойно бегал взад и вперед по своему утлому судну. Волной его корабль выплеснуло, опрокинув, на береговой песок; таракан спокойно вышел сух из воды и вытер лапками усы. Бодряной покачал головой и прикрикнул на покрученников своих:

— Чего горланите! Вам все адно, — с одним брюхом на промысел пришли. На малу точку от обедника к востоку тянет; отдорный ветер!

Зуёк скалил зубы. Смеялись над стариком покрученники — тяглец и весельщик, укладывая в шняку тюки яруса, и ждали, что напуганный гаданием с тараканом корщик откажется сегодня итти в море. Но старик забрался в шняку и, взявшись за руль, велел подымать парус: «Полводы утратишь, пока в голомень придешь», — ворчал он.

Благодать, поднятая и распертая шестом, чтоб не полоскала краем, наполнилась ветром, и шняка пошла из фьорда, то забирая ходу, то штилея, в голомень — открытый океан.

Зуёк Кузьма свернулся под дырявым байковым одеялом в «собачей заборнице», где ему и полагалось спать по штату, под ногами корщика, и скоро задремал под его ворчанье и звонкий лепет волн о доски борта…

Снилось зуйку Кузьме Сорока, и что уж кончилась поморская страда, и бабы вышли всем селением на берег молить ветер, чтобы не серчал и давал льготу на пути домой дорогим работничкам. Несут бабы в руках сложенные из лучинок солнца и в истошный голос выкрикивают:

Веток да обедник Пора потянуть, Запад да шалоник[9] Пора покидать! Встоку да обеднику, Каши наварю И блинов напеку, А западу, шалонику Зад заголю. У встока да обедника Жена хороша, А у запада, шалоника Жена померла.

И видит зуёк, что бабы намолили ветра, — чайкой промчалась шняка над волнами, и вот всплывает из моря сумрачно-зеленый берег, и средь елей избы с высокими князьками смотрят веселыми резными оконцами.

Команда:

— Обронь парус!.. Клади якорь!..

— Ох! — вскрикнул зуёк и проснулся. Бодряной ткнул Кузьму в бок сапогом: вставай! Зуёк живо выбрался из-под одеяла. Шняка в океане… Обронили благодать, и, убирая ее, весельщик снимает дерево, а тяглец перетряхивает снасти яруса, и уж береговой кубас[10]) мелькает в волнах своей махавкой; через вертушку бежит за борт бечева яруса.

— Шевелись, басалай, и то полводы упустили, — проворчал Бодряной, толкнув зуйка. Зуёк сунулся хлопотливо к полке с мелкой рыбешкой для наживки.

Корщик Бодряной зорко всматривается в береговые приметы: пятнает берег. По старой вере ему бы надо теперь, сняв шапку, поклониться товарищам и промолвить:

— Благословите и примечайте, братцы! И тяглец, и весельщик, и наживодчик в досельное-то время все вдруг-бы ему отвеченье:

— Святые отцы благословили, праведники бога молили!

Где там: нынче народ ни бога, ни чорта не боится. «Пошатился народ!.» И не смотрели на корщика — каждому свое: весельщик убирает парус и надевает весла на кочетки, тяглец разматывает тюк, Кузьма, хватая из ящика у борта наживку, насаживает крючок за крючком и приговаривает согласно правилам, чтобы угодить деду Бодряному:

— Рыба свежа. Наживка сальна. Клюнь да подерни, ко дну потяни!..

Надев на руки тяглы-рукавицы из оленьей замши, тяглец выкидывает через вертушку снасть с наживленными крючьями, ярус ложится на дно; выметали половину — выставляли средний кубас; зуёк Кузьма насаживает третью тысячу крючков: из его исколотых пальцев течет кровь, мешаясь с грязной слизью рыбешки, во рту засохло, и уж язык не шевелится приговаривать; а корщик, поглядывая зорко, пятнает берег и прикрикивает то на весельщика, то на тяглеца, то на наживодчика:

— Не греби в растягу, а греби с поддергой! Чего крепишь бабьим узлом! Эй, зуёк, который крюк пропустил!

Выметан последний тюк яруса: всего четыре тысячи крючьев; положен последний якорь, и выкинут последний голоменный кубас — поплавок из пустых стеклянных шаров, заключенных в мешке из сети с флажком на шесте — махавкой. Шняка легла на ярус… Зуёк Кузьма, где работал, там и повалился, закатив глаза. Тяглец скинул тяглы, поднял со дна лодки анкерок с пресной водой, откупорил, налил в жестяную кружку воды и влил в раскрытый рот зуйку. Кузьма открыл глаза и пил жадно.

— Ну, ладно! — сказал угрюмо Бодряной. — спи до стряски, — накидывая на мальчишку одеяло и край паруса. Тяглец и весельщик заползли через люк в носовую заборницу, а корщик забрался в свою каютку на корме и, кряхтя, приладился на койке под самой декой, как в гробу…

Шторм

Тралеру № 213, приписанному к Гулльскому порту, не приходилось бояться шторма. Это тралер так называемого мурманского типа, специально приспособленный к работе в Ледовитом океане: с высоко поднятым баком и кормой он общей формой своего корпуса отдаленно напоминал кургузые каравеллы, на которых Колумб совершил первое плавание через Атлантический океан.

Толстый Джонни тем не менее был обеспокоен штормовым предостережением, принятым Джимми по радио. Насторожилась и вся команда, когда шкипер отдал приказания, которые показывали, что надо ожидать шторма. И Толстый Джонни и команда его знали, что за время войны корабль порядочно потрепался. Пять лет под ряд бессменно № 213 ходил в паре с другим таким же тралером от Нордкапа до Иоканги, сторожа северный морской путь из Темзы к Северной Двине. Капитального ремонта своему судну Толстый Джонни не сделал: только по снисхождению Ллойда к владельцам судов из-за трудных дел после войны подобным кораблям разрешалось плавание…

Команда Толстого Джонни ждала, что после штормового предупреждения шкипер прикажет свернуть трал и пойдет в Гулль. Но трюмы тралера были только до половины налиты свежей рыбой. Цены на рыбу стояли в Гулле высоко. Толстый Джонни был жаден. Команда и рыбаки по контракту должны были работать в каждый рейс десять дней, какова бы ни была погода.

Поэтому, не взирая на то, что норд-ост разыгрывался шквалами с дождем и снегом, Толстый Джонни повернул в виду берега снова курсом на полночь. Трал работал. Тралер № 213 стал в волнах похож на синего кита, когда он играет в бурную погоду. Поморская шкуна, идя с зарифленными парусами из Вардэ в Архангельск, видела, как тралер зарывается в крутой волне…

Джимми попрежнему носился по трапам полируя поручни рукой: гулльские моряки не теряют аппетита и в штормы. Однако, некоторые из команды теряли самообладание…

Сменяясь с вахты, весь облепленный мокрым снегом, машинист палубной лебедки сказал коку Джимми:

— Выпей, мальчик, стаканчик пунша — ты совсем зеленый. Это оттого, что ты нам давно не читал, Пелл-Мэйль…

Не успел Томми прибавить, как хотел:

— Ты сейчас упадешь.

Джимми покачнулся, все у него в глазах позеленело, и стакан и бутылка полетели бы из его рук на пол кают-компании, если б их не подхватил Томми. Он подхватил и Джимми, посадил его на скамью и влил ему в рот глоток спирта.

Джимми очнулся… Туман в глазах пропал… Томми весело подмигнул коку, выпил и сказал:

— Привыкай, старина… Так никаких новостей?

— Толстый Джонни завладел ключом!..

— Старая йоркширская свинья… Хорошо, — он хозяин корабля, но он не хозяин эфира — радио принадлежит всем… Мы это посмотрим, мальчик.

Тралить в такой шторм было невозможно; трал убрали; люки наглухо закрыты; но № 213 идет курсом на полночь. Толстый Джонни надеется, что шторм минует… Было похоже на бунт, когда в рубку шкипера явился зеленый от качки Джимми, а с ним в замасленной куртке Томми. Джимми сказал дрожащим голосом:

— Мистер Найт, позвольте ключ от радио.

— Что? — переспросил шкипер…

— Да, Джонни, — сказал Томми, — дай мальчику ключ. Пусть послушает, нет ли в мире чего новенького. Мальчик совсем позеленел от скуки…

Джон Найт — или что то же Толстый Джонни — сказал просто и кратко:

— Нет.

И вынув из ящика стола револьвер, положил его в карман куртки…

— Нет? — переспросил Томми.

— Нет.

— Пойдем, мальчик.

Джимми и Томми ушли.

После этого разговора через пять минут обнаружилось, что у правой машины перестал работать воздушный насос. Держаться в море в шторм при работе одного левого винта судно не могло. Ближайший норвежский порт Киркенес — более десяти часов ходу. Чиниться в море в такую бешеную качку нельзя. Поднявшись вверх, механик доложил все это Джонни сухо и спокойно.

Бухмарь