От лучшего к величайшему. Как работают принципы успеха в спорте для достижения жизненных целей

Одной из самых серьезных проблем, с которыми Бин столкнулся после выхода книги «Moneyball. Как математика изменила самую популярную спортивную игру в мире» (помимо того, что его команда «Окленд Атлетикс» стала хуже выступать с 2003 года), стало то, что другие команды начали применять его аналитические методы в наборе и избавлении от игроков. Конкурентное преимущество Бина исчезло так же, как кончается срок действия патента на изобретение. Или, если использовать терминологию финансовых рынков, «метод статистического анализа был многократно перепродан».

«Мы пытались выявить другие взаимосвязи между результативностью и навыками спортсмена для того, чтобы восстановить имевшееся преимущество, – говорит Бин. – Стали уделять больше внимания анализу способности игроков играть в защите. Я также заинтересован в поиске путей улучшения ситуации с медицинскими аспектами, потому что если вы можете обеспечить более быструю реабилитацию спортсмена после травмы или научитесь подбирать игроков, которые менее склонны к травматизму, то можете существенно повысить результаты. В настоящее время это ключевые области применения наших аналитических методов».

Я спросил Комолли, выявили ли статистические методы что-либо контрпродуктивное в футболе. «Я не хотел бы слишком углубляться в детали, – ответил он, кивнув на судейскую коллегию, – но мы обнаружили пару вещей. Прежде всего, оказалось, что между продолжительностью владения командой мячом и успехом в игре имеется менее прямая зависимость, чем мы предполагали. Например, в этом сезоне мы проиграли клубу «Стоук» 1:0, хотя владели мячом более 70 % времени. Это, разумеется, не означает, что владение мячом не важно, – взгляните хотя бы на “Барселону”. Просто говорит о том, что данный показатель некоторыми клубами явно переоценивается».

«Мы также поняли, что победа тоже иногда становится вызовом. Что борьба на дальних флангах не так важна, как нам представлялось. Мы нашли и еще кое-что – вещи, которые прямо соответствуют тому, о чем мы раньше говорили, но сейчас рассказывать об этом я бы не хотел».

«Мы продолжим наши поиски, наши исследования, потому что статистика должна быть полезной. Возможно, нам потребуется определенное время, чтобы воздействовать на результаты команд, потому что роль выявленных взаимодействий может быть относительно невелика, но в перспективе мы добьемся положительных результатов».

Бин энергично кивает. Человек, который произвел революцию в бейсболе, остается зачарованным магией чисел.

Все дело в деталях

28 июля 2015 года

Напряжение и изнеможение. Эти два ощущения доминировали в автобусе профессиональной команды велогонщиков «Скай», когда он въехал во французский городок Модан, из которого должен был стартовать все определяющий предпоследний этап гонки «Тур де Франс». Гонщики, которые за предыдущий 21 день проехали более 3000 километров и в общей сложности поднялись в горы на высоту Эвереста, распластались на сиденьях, полураздетые, с ногами в ссадинах и синяках. Их тела неясно проступали белыми пятнами в полумраке салона.

На окнах были задернуты шторки, а свет приглушен, когда начался последний решающий инструктаж команды. В передней части автобуса уважаемый спортивный директор «Скай» Николя Порталь неторопливо и обстоятельно описывал план предстоящей гонки. «Это было длительное состязание, но вот настал последний день войны, – сказал он. – Старт и финиш разделяют 110 километров. Это немного, но на этих километрах многое может случиться».

На экране рядом с ним высвечивалась трасса гонки, на которой были выделены ключевые участки. Когда директор называл числовые характеристики трассы, гонщики еле слышно вздыхали. После старта на спуске последует 31-километровый подъем, оканчивающийся на высокогорном перевале Коль-де-ля-Круа-де-Фер, за которым гонщиков ждет еще один спуск в долину. Наконец, повернув налево и переехав по мосту через реку, они окажутся лицом к лицу с одним из самых известных подъемов во всем велосипедном спорте – на Альп-д’Юэз.

Лица спортсменов оставались непроницаемыми, но овладевшие ими эмоции были очевидны. Три недели их тела испытывали боль, они буквально кричали о необходимости хоть какого-то отдыха, сна и времени на восстановление сил. И вот им предстояли новые и непостижимые нагрузки на ноги и легкие. Ричи Порт, сидевший в передней части автобуса, обвел взглядом своих товарищей по команде и угрюмо кивнул. «Тело больше не хочет работать, – сказал Порталь. – Вас поведет вперед только разум».

От предстоящих трех часов зависел итог почти годовой подготовки. Крис Фрум сидел сзади и внимательно сканировал глазами карту гонки. Он лидировал в общем зачете с отрывом на две с половиной минуты. Это преимущество было значительным, но совсем не таким уж недостижимым для главного соперника Фрума – колумбийца Наиро Кинтаны. Накануне команда «Скай» впервые дала слабину. Герайнт Томас серьезно уступил на этапе и откатился с общего четвертого на пятнадцатое место. Даже Фрум, который казался «пуленепробиваемым», ехал с явным трудом.

«Ничего еще не кончилось, – сказал за несколько минут до инструктажа сэр Дэйв Брейлсфорд, руководитель команды. – Гонщики были великолепны, они отдали борьбе все, но их силы подошли к абсолютному пределу. Бензобаки у них почти пусты. Важно, чтобы вокруг нашего Фрума были его друзья по команде. Если его изолируют соперники, мы проиграем гонку. Я нервничаю… я очень нервничаю».

И тогда Фрум задал вопрос, который висел в воздухе с того самого момента, когда на экране монитора появился первый слайд. «Я почти уверен, что Кинтана попытается атаковать меня на подъеме в Альп-д’Юэз. Следует ли мне навязать ему свою скорость или попытаться оторваться от него? То есть уйти от команды – остаться наедине с ним и другими претендентами на первые места в общем зачете. Короче, мне отрываться от команды или ждать ее?»

На секунду в автобусе повисла тишина, затем разгорелся жаркий спор. Некоторые гонщики говорили, что Фруму следует немедленно отвечать на атаку Кинтаны, другие утверждали, что длительный рывок может «убить его ноги» или, как выразился Порталь, «загнать его в красный угол». Ричи Порт сказал: «Тебе нужно ехать со своей скоростью». Фрум выслушал мнения товарищей и поблагодарил их за идеи. Затем он в раздумье закрыл глаза. «Я приму решение на месте, – произнес он. – Сейчас для этого слишком много переменных вводных».

Теперь подошла очередь Брейлсфорда. Руководитель команды всегда держит последнее слово перед выходом гонщиков на старт. Этот человек обладает даром скрупулезной рациональности. Он любит оперировать числами и различными данными, но в нем живет и глубокий соревновательный инстинкт. Он называет это «зверь внутри меня». Как и вся команда, он сильно пострадал от голословных утверждений об отсутствии единства в команде «Скай»: всех этих газетных репортажей, улюлюканья, оплевывания и даже пластикового стаканчика с мочой, который бросили во Фрума. Одно дело сражаться в гонке, и совсем другое – биться с публикой, которая постоянно унижает тебя.

«Ребята, вы славно потрудились и находитесь в сотне километров от победы в “Туре”. И вот что я вам скажу, – начал Брейлсфорд. – “Г” (Герайнт Томас): соберись. Ваут (Пулс): ты хорошо поработал, соберись тоже. Лео (Леопольд Кониг): я знаю, что ты попал в завал, мы понимаем это. Но тебе и Нико (Николя Роше) такой же совет. Ричи, ты должен постараться. Ты один из лучших в мире специалистов по подъемам. Ты наверняка доберешься до вершины горы. Соберись там с силами. Это общая задача для команды на день. Доведите Фрума до подножия д’Юэза, а он сможет сделать там свое дело».

Гонщики кивали. Некоторые из них потянулись через проход, чтобы похлопать товарищей по плечу или ноге. Начали пробуждаться последние остатки коллективной энергии команды «Скай». А затем последовала заключительная часть речи. Голос Брейлсфорда, обычно такой спокойный, зазвенел, когда он потребовал от своей команды последнего рывка по принципу «сделай или умри». «Сплотитесь в одну команду, как никогда, черт возьми, вы еще не сплачивались. Черт побери, вы можете добиться победы. Одолейте этот чертов подъем, и гонка будет выиграна… Вперед! И давайте сделаем это!»

Первый решающий шаг команды к победе в «Тур де Франс» 2015 года не был сделан 4 июля, когда гонщики выехали из Утрехта в Большом старте. Это произошло во время предпоследнего этапа «Тура» 2014 года 25 июля. Путь автобуса команды «Скай» из Перигё до Парижа занял шесть часов. В салоне вместе с Брейлсфордом находились и ответственные члены менеджмента команды: Тим Керрисон, Род Эллингуорт и Карстен Йеппесен.

«Тур де Франс» 2014 года оказался для команды неудачным. Еще на ранних этапах гонки Фрум попал в аварию, и возникла необходимость «включать» план «Б». Порте «поймал» вирус и выбыл из состязаний. Проблемы команды породили волну недовольства. Некоторые начали говорить, что «Скай» выдохлась. Поползли слухи о том, что Брейлсфорд допустил серьезные просчеты.

«Мы были отброшены на “нулевую отметку”, к самому началу, – рассказывал Брейлсфорд. – Я тогда сказал своим ребятам: “Да, в течение долгого времени нам сопутствовал успех. Но если мы хотим подняться на более высокий уровень, должны задать себе ряд вопросов. Мы должны пересмотреть каждое наше представление об окружающем мире, всю нашу практику, все, что воспринимали как само собой разумеющееся. Мы должны сбросить с себя все это и начать с чистого листа”.

Все мы четверо – члены менеджмента команды – долго работали вместе. Мы стали мыслить очень схоже. Когда сталкивались с проблемами, обычно реагировали одинаково. Это может составлять силу команды, но с течением времени это же может переходить в слабость. Мы привыкли к отсутствию вызовов».

Команда «Скай» пригласила спортивного психолога Саймона Джонса, поставив ему задачу научить людей откровеннее высказываться, задавать глубокие вопросы и заставить руководство команды выйти из зоны комфорта. В команду наняли нового диетолога Джеймса Мортона. «В каком-то смысле эти шаги несли в себе определенные угрозы, но эти новые вызовы мне нравились. У нас появились свежие идеи, – рассказывал Брейлсфорд. – Я начал составлять новый план в черном блокноте. Там я записывал то, что нам нужно было сделать, чтобы победить».

В качестве трех ключевых изменений Брейлсфорд выделил три аспекта, два из которых были призваны совершенствовать корпоративную культуру в команде, а один носил технический характер. «Я убежден, что успешные команды рождаются в эмоционально крепких культурах, – подчеркивает он. – Велосипедный спорт часто описывают только в ваттах развиваемой спортсменами мощности. Однако здесь, как и в других областях, очень важен сугубо человеческий фактор, который, как правило, недооценивается спортивными учеными».

«Мы создали специальное приложение под названием “победное поведение”. Вроде звучит банально, но для нас оно оказалось очень важным. Примером победного поведения становится самовнушение “Я никогда не ною”. А образцом поведения лузера: “Дай-ка я поною чуть-чуть”. Если кто-то в команде начинает тебя сильно доставать и ты жалуешься на это еще кому-то, этот кто-то расскажет еще кому-то, а тот еще… Таким образом, проблема начинает разрастаться, как раковая опухоль. Вроде бы пустяк, но может вас погубить».

Брейлсфорд достал свой iPhone и показал мне приложение. Правила поведения в нем перечислены списком слева, а рядом с ними изображены иконки в виде счастливого лица, менее счастливого лица, еще менее счастливого лица и так вплоть до лица грустного. По каждому поведенческому моменту члены команды «Скай» должны готовить еженедельные самоотчеты, которые они отправляют Брейлсфорду. На основании отчетов руководитель команды регулярно проводит с гонщиками личные собеседования.

Брейлсфорд принялся вносить в приложение данные по самому себе. Первое правило гласит: «Я контролирую свои эмоции». Тренер записал: «Сегодня я не контролировал свои эмоции. Мне нужно совершенствоваться в этом». Другим правилом было: «Я не позволяю личным эмоциям влиять на мою работу». Брейлсфорд поставил напротив него счастливый смайлик. «Я никогда не позволяю, чтобы личные проблемы влияли на мою работу», – добавил он.

Правила победного поведения включают такие позиции, как: «Я не критикую команду»; «Я добиваюсь любых, даже самых малых преимуществ»; «Я воспринимаю конструктивную обратную связь и делюсь своими соображениями с другими»; «Я постоянно ищу возможности учиться новому»; «Я внимательно выслушиваю других»; «Я инициативно помогаю товарищам по команде в решении их проблем». Относительно последнего правила Брейлсфорд высказался отдельно: «Трудно переоценить его важность. Иногда люди говорят: “Ты ведь мог помочь мне”. А ответ неизменно бывает таким: “Если бы ты попросил, я бы помог”. Но этого недостаточно. Людям не надо просить о помощи. Инициатива в ее оказании как раз и отличает хорошую команду от великой».

«У меня есть актуальные психологические портреты каждого члена команды. Именно так возможно изменить культуру в организации. Не надо выписывать свои ценности на бумаге. Вы должны менять сам стиль поведения людей. Это приложение привнесло в нашу жизнь большие перемены. Все знают, что, когда наступает горячий момент, например собрание команды, нужно правильно себя вести. Это подобно фильтру, который предупреждает нежелательные события еще до того, как они произошли».

Вторым изменением была систематизация усилий по повышению мотивации спортсменов. Брейлсфорд называет это «индексом голода». «Мы докапывались до всего, что, как нам представлялось, могло влиять на мотивацию гонщиков, – рассказывает он. – Например, мы обнаружили, что некоторые из них на последнем году своего контракта начинают работать как бешеные, чтобы получить новый контракт. Также они стараются напряженно бороться за победу и на первом году контракта, особенно если приходят со стороны, чтобы произвести благоприятное впечатление на новую команду. Однако у некоторых гонщиков мы видели снижение активности на втором году контракта. И решили поработать над этим, вводя в контракты новые условия. Наблюдали за личной жизнью и тренировочным процессом членов команды. Для каждого из них разработали “индекс голода” и отслеживали его изменения. Как только появлялись какие-то тревожные моменты, сразу же реагировали на них. Спад мотивации определенно негативен. Но, если подходить к вопросу инициативно, можно предупредить этот спад еще до того, как он происходит».

Третья перемена была технической. Алгоритм жизни команды «Скай» – один из самых продвинутых в мире спорта. Под руководством Керрисона тренеры работали с устоявшимися представлениями спортсменов, особенно относительно динамики связи между питанием и энергией. «Речь идет не только о самих тренировках, но и о том, как гонщик “питает” свой тренировочный процесс, – говорит Керрисон. – Для каждой тренировки это питание должно быть разным, чтобы добиться максимальной адаптации к ее условиям. Мы практикуем периоды пониженного потребления гонщиками углеводов, чтобы тренировать тело более активно расходовать имеющийся в нем жир. В то же время у нас есть и такие отрезки времени, когда спортсмены потребляют больше углеводов, чтобы оптимизировать свою силу. Но главным образом мы занялись исследованием различных вариаций. С течением времени мы постигли очень важные вещи относительно того, как разные продукты питания, применяемые в том или ином наборе и ритме, взаимодействуют друг с другом в плане позитивного влияния на энергетические ресурсы гонщиков».

«Скай» ввела и другие изменения, внеся новые элементы в конструкцию велосипедов для езды по мощеным дорогам и специально наняв тренера-испанца для того, чтобы улучшить взаимодействие с испаноговорящими спортсменами. Все это в дополнение к таким мелочам, как тщательная уборка пылесосом комнат гонщиков с тем, чтобы уменьшить количество бактерий, обеспечение их индивидуальными матрацами и использование увлажнителей воздуха, кондиционеров и фильтров в помещениях.

Команда также расширила свою тренировочную базу на юге Франции. «Многие команды рассредоточены по всему миру, – говорит Керрисон. – Обеспечение для семи гонщиков цикла тренировок “неделя через неделю” имеет много преимуществ. Он заставляет их участвовать в коллективной игре, теснее взаимодействовать друг с другом. Укрепляет межличностные связи. И что самое важное, этот процесс помогает им развивать взаимопонимание на интуитивном уровне. Например, каждый из них может сказать, как его товарищи по команде чувствуют себя на подъеме. Так что каждый гонщик понимает, когда он должен помочь коллеге, а когда может вырваться вперед».

По мере того как «Тур» приближался, для каждого члена команды улучшения становились очевидными, однако люди со стороны оценивали действия «Скай» более скептически, особенно после неудачного подъема Фрума на перевал Пьер-Сен-Мартен. Брейлсфорд ответил на голословные обвинения в использовании допинга обнародованием подробнейших технических протоколов и отметил, что в смысле транспарентности команда «Скай» пошла дальше всех других. Фрум был первым гонщиком, который согласился на возможность взятия у него проб в течение 24 часов в любой момент соревнований в том случае, если власти сочтут это необходимым.

«Убедить всех в негативных результатах тестов невозможно, – говорит Брейлсфорд. – И это большая проблема. Мы хотели бы обнародовать больше данных о наших спортсменах, если на это пойдут и другие команды. Однако я подозреваю, что, чего бы мы ни делали, все равно у аутсайдеров останутся сомнения. В общем, на горных этапах Фрум действительно проигрывал Кинтане, тем самым в определенной мере развенчивая миф, что британский гонщик обладает сверхчеловеческими возможностями на подъемах. Правда, после 85 часов гонки Фрум все же имел преимущество над Кинтаной в общем зачете. Но оно составляло всего 72 секунды».

«Мы чистые, – утверждал Брейлсфорд. – Я не устаю подчеркивать это. На протяжении 20 лет никто в спортивном истеблишменте не задавал вопросов относительно честности британской команды или “Скай”. Мы все выступаем за честные и системные улучшения. Именно этим мы занимались последние 12 месяцев. Мы искали и добивались даже малейших улучшений. Ни одно из них не было решающим. Но, когда они соединялись все вместе, это давало нам уверенность, что мы могли бы отвоевать желтую майку лидера».

В миниатюрной радиостанции послышался треск – Порталь давал гонщикам инструкции, когда они достигли склонов перевала Коль-де-ля-Круа-де-Фер. В передовой машине Эллингуорт еле слышно повторял: «Еще немного, Фруми, еще чуть-чуть». Но тренер понимал, что его слова сейчас ничего не значат. Слова поощрения и поддержки уже не достигали ушей поднимавшихся все выше и выше спортсменов. Гонщики оставались наедине со своими амбициями и нервами, двигаясь вперед на последнем дыхании.

Когда они приблизились к верхней точке, итальянец Винченцо Нибали начал атаку, намереваясь сократить расстояние между собой и Кинтаной, который ехал в одиночестве впереди. Фрум ответил на эту атаку и в течение нескольких страшных секунд оказался оторванным от команды. «Это может закончиться катастрофой, – прошептал Эллингуорт. – Спокойнее, Фруми, спокойнее». Но, хотя весь штаб «Скай» затаил дыхание от страха, атака быстро погасла. Поскольку темп движения головы колонны несколько снизился, члены команды «Скай» догнали Фрума и встали перед ним, пробивая для него щель в воздухе уже из последних сил и ведя его к финальным мучениям на Альп-д’Юэз.

Когда гонщики, стремительно двигаясь по извивающейся дороге, закончили последний подъем, перед ними, словно во сне, открылось все великолепие Альп. И тут начали сказываться эмоции. Брейлсфорд, который уехал вперед от колонны на финишную линию, уже не мог себя сдерживать, будучи не в состоянии оглянуться назад. Он лишь умолял Порте оставаться рядом с лидером команды Фрумом. Порталь, чья работа в качестве главного тренера была, наверное, в тот момент самой тяжелой, держался на одном адреналине. «Еще четыре километра, – заклинал он. – Только четыре километра».

Глаза всех участников драмы были устремлены на часы. Преимущество Кинтаны достигло более одной минуты. Фрум, страдающий от легкой респираторной инфекции, почти выбился из сил. Время от времени он просил Порта, единственного товарища по команде, который оставался рядом с ним, немного сбавить темп. Австралиец, с которым Фрум тренировался все последние месяцы, остро ощущал потребности своего друга, тщательно контролируя скорость, бешено крутя педали и обливаясь потом. Это уже была не гонка, а ее прекрасный образ: на этом последнем, оказавшемся победным подъеме ярко проявились прекрасная командная работа, способность жертвовать собой, высокая внутренняя дисциплина, героизм и другие богатства человеческого духа.

Когда Фрум пересек линию финиша с преимуществом более минуты в общем зачете, из глаз членов команды «Скай» полились слезы. Брейлсфорд закрыл глаза. Никакой эйфории или внутреннего восторга он не ощутил. Это была только строго отмеренная порция сурового удовлетворения, которые сопровождали все его другие триумфы. «Кажется, я просто не способен испытывать то возбуждение, которое испытывают другие люди, – сказал он, и его бледные глаза сверкнули на солнце, будто вопрошая, что это такое – обычные человеческие чувства. – Я даже не чувствую облегчения. Просто я ощущаю некоторое удовлетворение».

Пока Фрум на финише купался в свете вспышек фотокорреспондентов, гонщики команды «Тим Скай» подъезжали на велосипедах к входу в гостиницу, расположенную в 500 метрах от трассы. Жестокая ирония «Тур де Франс» состоит в том, что, хотя эти состязания командные, даже ультракомандные, цветочные гирлянды припасаются только для одного человека. «Я воспринимаю это спокойно, так всегда было в этом виде спорта, – сказал Томас, поеживаясь на свежем ветру. – Он великий спортсмен. И заслуживает всего, что получает».

Когда солнце садилось за дальние горные вершины, члены команды все вместе ужинали в гостиничном ресторане. Они позволили себе по бокалу пива – скромный праздник в честь триумфа – и теперь восстанавливали силы. Их еще ждала официальная победная церемония въезда в Париж, как и долгая поездка на автобусе к месту старта последнего этапа. Порт так устал, что еле мог держать вилку. «Как ты себя чувствуешь?» – спросил я. «Сил никаких не осталось, – с трудом ответил он. – Но мы сделали это».

Сидящий за столом напротив Фрум, который в ходе общения с командой и интервью, розданных после гонки, продемонстрировал свое великолепное качество – благородство, – посмотрел на своего товарища долгим взглядом. «Спасибо тебе», – сказал он. Это был краткий миг, за которым не последовало никакого продолжения. Но он зафиксировал «химию» взаимоотношений в этом замечательном коллективе. «Вы все были удивительны, – продолжил Фрум. – Вам, ребята, я обязан всем».

Часа через два ресторан опустел. В нем остались только Ричард Ашер, врач команды, и Порталь. Уборщики уже начали пылесосить помещение, и казалось, что этот знаменательный день подходит к концу. Но неожиданно на лестнице раздался шум шагов, и в ресторан ворвался Брейлсфорд, сжимавший в руке пачку бумаг. Его глаза сияли. «Я только что заключил контракт с одним из самых блестящих молодых гонщиков в мире», – выдохнул он.

Брейлсфорд после окончания гонки отнюдь не сидел сложа руки. Он дал с десяток интервью, провел пресс-конференцию, сопровождал Фрума на его встречи с журналистами, а потом еще встретился в баре с агентами для подписания контрактов с новыми членами команды. «Нужно все время смотреть вперед, – сказал он. – Как только ты начинаешь купаться в аплодисментах, ты погиб. Мы снова будем подвергать сомнению каждое наше представление и каждую нашу методику. Это единственный рецепт для достижения стабильного успеха».

«Ты позвонил Лизе (многолетней партнерше Брейлсфорда по жизни)?» – спросил я. Он вздохнул, и его лицо исказилось болью. «Черт возьми, нет», – ответил он и вдруг улыбнулся. Начав писать Лизе сообщение, Брейлсфорд проговорил: «Я давно уже не был дома, но на следующей неделе мы полетим в Америку вместе с Милли (его десятилетней дочерью) и несколькими другими членами семьи. Думаю, все должно пройти прекрасно».

Это перерыв? «И да и нет, – сказал Брейлсфорд. – Мы, конечно, отдохнем, но я хочу встретиться с футбольной командой “Сан-Франциско-49” и парусной гоночной командой “Оракл Тим”. В моей работе есть одно очень важное достоинство. В ней всегда найдется место для постижения нового. Если вы думаете, что нашли ответы на все вопросы, можете сдаваться». Брейлсфорд сделал паузу, и его лицо смягчилось. «У всех нас разные взгляды на жизнь, и я уважаю людей, которые спокойно воспринимают окружающий мир. Это один из верных способов жить. Однако сам я хочу всегда идти вперед, всегда добиваться большего».

«Добивайтесь большего до тех пор, пока ничего уже не останется».

2. Игры разума

Психологические факторы, на которых держится спортивное величие, пожалуй, одни из самых таинственных. Почему некоторые люди действуют ровно и гладко даже под психологическим давлением, тогда как с другими происходят срывы? Почему некоторым спортсменам удается поддерживать в себе высокий уровень мотивации на протяжении многих тысяч часов тренировок, тогда как другие сдаются?

Почему некоторые спортсмены учатся на своих ошибках и неудачах (Дэвид Бекхэм провел свой самый блестящий сезон после провала на чемпионате мира 1998 года), тогда как другие не выдерживают их бремени? И почему некоторые команды собираются воедино, будто направляемые коллективным разумом, а другие рассыпаются и остаются неспособными к сплочению?

Удивительно, но психология до сих пор остается в зачаточном состоянии. Ежедневно по всему миру проводятся новые эксперименты. Нейробиологи-когнитивисты все больше узнают о том, что происходит во время работы мозга, антропологи обнаруживают новые факты, раскрывающие пути его эволюции.

Спорт – мощный инструмент для исследования этих проблем, так как часто граница между великими победами и сокрушительными поражениями определяется исключительно психологическими факторами. Будь то поединки между Сампрасом и Агасси, Али и Фрейзером или «Манчестер Юнайтед» Фергюсона и «Арсеналом» Венгера, они высвечивают важность ментальных качеств, которые определяют спортивное величие.

Все дело в голове

11 марта 2014 года

Пит Сампрас всегда представлялся окружающим как человек замкнутый. Он господствовал в теннисе почти десятилетие и регулярно появлялся на многочисленных медийных мероприятиях, но при этом хранил в себе какую-то тайну, которая так и не исчезла даже во время его затянувшегося ухода из большого спорта. Эмоциональный контраст Пита с Андре Агасси, душа которого всегда была нараспашку, только прибавлял остроты их блестящему соперничеству.

О Сампрасе мы точно знаем всего две вещи. Первая – что он подавал подачи и отбивал их как бог. Вторая – что он был окружен почти мистической тишиной. Самый запоминающийся ответ Пита на вопрос журналистов прозвучал на его пресс-конференции после разгрома Агасси в трех сетах в финале Уимблдона 1999 года. Сампрас тогда победил со второй подачи навылет. Его спросили, что происходило у него в голове перед той подачей. «В моей голове тогда абсолютно ничего не происходило», – ответил Пит.

Когда я встречаюсь с Сампрасом в центре Лондона, я хочу его спросить, как он достигает того состояния, которое мой коллега Саймон Барнс сравнивает с состоянием дзен. Как Пит умудрялся обретать такое поразительное спокойствие в суете финалов турниров Большого шлема? Сампрас поднимает брови и немного наклоняется вперед. «Я могу рассказывать об этом часами, – говорит он. – Состояние разума – та сторона спорта, которая захватывает меня больше всего».

«Странность здесь состоит в том, что утром в дни финалов турниров Большого шлема я всегда невероятно нервничал. На Уимблдонах я часто просыпался в 5.30 утра, ощущая толчки адреналина по всему телу. Мой мозг буквально метался. Меня охватывал жуткий страх поражения. Ведь в этих финалах я несколько раз проигрывал, и это было страшно неприятно. Жестокая правда состоит в том, что никто не любит лузеров. Меня вел вперед страх неудачи.

Однако, когда я выходил на матч в 2 часа дня, со мной что-то случалось. Я вдруг обретал ощущение контроля. Контроля над собой, своими эмоциями, контроля над публикой. Я испытывал комфорт. Моя голова очищалась от всякой ерунды, и я начинал думать о чем-то невероятно простом. Я уходил в это свое состояние. Лучше всего я могу описать это таким образом: мое тело одерживало верх над разумом».

Это фраза-откровение Пита. Я спрашиваю его, легко ли было его разуму уступить контроль над ним его телу. «Для того чтобы это получилось, вам нужна высокая степень уверенности в себе, – говорит Сампрас. – Постарайтесь понять меня правильно. Перед второй подачей на эйс я страшно нервничал. По ходу матчей меня, конечно, одолевало беспокойство. Однако сама игра раскрепощала мой разум: когда я подбрасываю мяч, рука сама заносится для удара, и командовать начинает тело. Это как щелчок выключателя. Разумеется, в этом проявляются бесчисленные повторения таких движений с самого детства, в этом проявляется техника, органичность ваших движений. В этом проявляется ваша уверенность и мышечная память. В этом проявляются 10 000 часов занятий теннисом».

Сампрас очень зажат. Требуется время для того, чтобы атмосфера вокруг интервью несколько оттаяла. Но, когда Сампрас говорит об игре под психологическим давлением, с ним происходит перемена. Лицо становится подвижным. Глаза загораются. Время от времени он жестикулирует, выбрасывая руки вперед.

«День финала какого-нибудь турнира Большого шлема – день особенный, – говорит Сампрас. – На Уимблдоне я обычно жил в отдельном доме со своим тренером и кем-то из тогдашних подруг. В 8 часов утра я съедал приличное количество углеводов, обычно в виде вафель. Выходил на прогулку или на пробежку. В полдень отдыхал минут сорок, затем перекусывал в час дня. После этого в два часа дня я пешком шел на центральный корт». Пит глубоко задумывается, как бы восстанавливая в памяти события, которые происходили в престижном районе Уимблдона SW19, граничащем с теннисной ареной.

Вероятно, для многих было сюрпризом то, что Сампрас, выигравший 14 турниров Большого шлема, долго не находил себе применения после того, как зачехлил ракетку. «Первые четыре года были сложными, – говорит он. – Я много развлекался, набрал вес, одно время весил под 90 кг. Каждый день играл в гольф, покер и баскетбол, но мне необходимо было нечто большее. Мне стало скучно. Я задумывался: а что дальше? Участие в показательных теннисных матчах помогло мне вновь обрести спортивную форму и сосредоточиться на каком-то деле. В мой день снова вернулся режим, я начал регулярно заниматься в спортивном зале. И мне это нравилось».

На прошлой неделе Сампрас принял участие в Международном дне тенниса, инициированном Международной федерацией тенниса с целью увеличения числа молодых теннисистов. Хотя Пит и проиграл Агасси два сета, он собирается изредка выступать на турнирах. «Я думаю, что теннис дает мне душевное равновесие, – говорит Пит. – Я также играю в гольф и провожу много времени с женой и двумя детьми (одиннадцати и восьми лет). Мои дни протекают неторопливо. Это дни, когда у меня немного дел. Однако для всех жизнь после большого тенниса никогда не приближается по своей интенсивности к финалам Большого шлема. С этим нужно смириться».

По мере приближения интервью к завершению меня охватывает теплое чувство по отношению к Сампрасу. И причиной этого становится не любовь Пита к теннису, почти экзистенциальная по своей силе, горящая словно неугасимый огонь. Это любовь к напряженности сражений. «С этим ничто не может сравниться, – говорит Сампрас. – Вы напряженно трудитесь, изнуряя себя многочасовыми тренировками в зале и на корте, заставляя себя приближаться к пределам своих возможностей. И потом выносите все это на большую сцену. Только великие спортсмены способны на это».

Переоценивая поражение

6 июля 2016 года

В захватывающем описании своего путешествия на Галапагосские острова Чарльз Дарвин отмечал удивительную безбоязненность местных пернатых. «Ко всем ним можно подобраться достаточно близко для того, чтобы убить при помощи прута или, как это часто бывало со мной, поймать с помощью кепки или шляпы, – рассказывал великий ученый в своей книге “Путешествие натуралиста вокруг света на корабле “Бигль”. – Огнестрельное оружие здесь практически излишне. Простым толчком ствола я сбросил ястреба с ветки дерева».

Поначалу Дарвин не мог понять этого феномена. Будучи с детства страстным наблюдателем жизни птиц, он привык к исключительной осторожности пернатых в Великобритании, которые улетали, если к ним приближались на расстояние менее семи метров.

Но вскоре Дарвин понял причину этого явления: здешние птицы не знали хищников. Людей на островах почти не было. Так что готовность местных пернатых спокойно воспринимать опасность определялась тем, что у них в результате эволюции не развился инстинкт страха.

Какое отношение это имеет к футболу? А такое, что после эпического проигрыша английской команды сборной Исландии бо́льшая часть «посмертного эпикриза» была увязана с этой первобытной реакцией – страхом. Стивен Геррард заговорил о «культуре страха», Мартин Гленн, председатель Футбольной ассоциации Англии, – о том, что игроки были «скованы страхом». Эти комментарии нашли бурный отклик у болельщиков, которые на прошлой неделе стали свидетелями «коллективной ядерной катастрофы». В отдельные моменты футболисты английской сборной выглядели объятыми ужасом.

И напротив, сборная Уэльса (и какая это была замечательная история!) играла без каких-либо «сдержек». В очень впечатляющем послематчевом интервью Крис Коулман, главный тренер уэльсцев, сказал: «Не надо ничего бояться… если вы напряженно работаете и не боитесь иметь мечту, тогда вы не боитесь неудачи». Как с юмором отметили специалисты, страх в команде Уэльса был заметен… своим отсутствием.

Однако давайте еще на минуту вернемся к Дарвину, чтобы исследовать биологическую природу страха и понять, какое значение он имеет в футболе. Дарвин обнаружил, что, как и инстинкт материнства, страх играет ключевую роль в вопросе выживания живых существ. Птицы в Британии улетают от человека потому, что их древние предки, обладавшие таким инстинктом, спасались от хищников. Птица с Галапагосов, перемещенная в Англию, сразу же была бы съедена кем-то на завтрак.

Это относится и к человеческим особям. Женщина под псевдонимом SM (ее настоящее имя сохраняется в тайне), которая была не способна испытывать чувство страха из-за поражения миндалевидного тела, постоянно сталкивалась со смертельной опасностью. Дважды на нее нападали с ножом и огнестрельным оружием, ее чуть не убили в эпизоде домашнего насилия, и она многократно получала письма со смертельными угрозами. И при этом она не проявляла никаких признаков отчаяния, тревоги или других поведенческих реакций, которые были бы естественны при таких инцидентах.

Таким образом, получается, что страх полезен: мы хотим, чтобы мы сами и наши дети обладали этим инстинктом. И в то же время страх вреден: мы хотели бы, чтобы сборная Англии была лишена его. Каким образом можно разрешить этот парадокс?

Как отмечал Дарвин, страх сформировался у нас в результате эволюции для того, чтобы живые существа могли избегать хищников и других угроз своему существованию. Поэтому естественная реакция на подобные угрозы (проявляемая всеми млекопитающими) так тщательно подгоняется под различные ситуации. Мы буквально замираем, чтобы не обнаружить себя. Прекращение функционирования при этом желудка означает, что останавливается даже процесс пищеварения. Однако если мы поняли, что обнаружены, то мы бежим. Ускорение частоты сердечных сокращений (ЧСС) и частоты дыхания заряжает наши мышцы энергией. В исключительных случаях, оказавшись в безвыходной ситуации, мы бьем и деремся. Реакции в цепочке «бей – беги – замри» должны быть очень быстрыми. Поэтому они оказываются за пределами контроля разума.

А теперь представьте себе, что, вместо того чтобы оказаться перед хищником, вы оказались на футбольном поле. Здесь создается угроза не вашей жизни или вашим конечностям, а вашему «эго» и вашей репутации. Вы не хотите потерпеть неудачу и стать козлом отпущения. Геррард говорил, что мысли игроков на поле мечутся между «тем, что о них напишут СМИ по возвращении на родину, и тем, какая порция критики будет ими при этом получена. И футболисты не могут остановиться в этих своих мыслях». Ставки высоки, а последствия для каждого из них вполне реальны, поэтому страх становится абсолютно естественной реакцией (именно поэтому большинство из нас испытывает реакцию «бей – беги – замри» в ситуациях, когда по нашему поводу выносят какое-то суждение, например при публичном выступлении или на собеседовании при приеме на работу).

Однако в данном случае естественная реакция игроков не могла быть более неадекватной. Когда человек замирает, это значит, что он не может бить по мячу. В крикете игрок «прилипает» к линии отбивания мяча. В дартсе он не может выпустить из пальцев дротик. При публичном выступлении или на собеседовании с менеджером по персоналу человек не может выудить из головы нужную информацию (такое впечатление, что голова пустая!).

Вторая возможность – бегство, ничуть не более приемлемый выбор. Сталкиваясь со сложной стрессовой ситуацией, все мы когда-то испытывали инстинктивный порыв убежать куда глаза глядят. Иногда это неосознанное желание бывает таким сильным, что люди не могут выйти на игровую площадку, придумывая различные отговорки (я травмирован, я плохо себя чувствую), чтобы оправдать свой отказ. Даже когда они выходят на поле, то стараются держаться в стороне от игры. В таких случаях мы говорим: «Эти игроки потерялись».

Драки тоже не слишком-то помогут, даже если иногда мы и видим, как взрываются спортсмены под сильным психологическим давлением, как это произошло с Зинедином Зиданом на чемпионате мира по футболу 2006 года.

Это говорит нам о том, что знакомые всем катастрофические ситуации и в спорте, и в жизни – срывы, всплески эмоций, агрессия, «потерянность» на площадке и т. д. – представляют собой образцы проявления инстинкта, который пытается быть полезным, но на деле провоцируется теми ситуациями, для которых он совершенно неприемлем. И вся трагедия заключается в том, что, хотя мы признаем, что замирание на месте не лучший помощник при взятии пенальти, чертовски сложно «отключить» первобытный инстинкт, отвечающий за такое поведение.

Это возвращает нас к футболу. Бо́льшая часть современной психологии успеха посвящена снижению остроты естественной реакции «бей – беги – замри». В ней рассматриваются вопросы «управления первобытными приматами внутри нас», контроля над нашими «внутренними демонами» и т. п. Такие психологические методики могут быть полезны, но вернитесь на минуту к словам Коулмана, которые описывают альтернативную методологию. Коулман говорит не о борьбе с реакцией «бей – беги – замри» при помощи обычных психологических приемов. Он говорит о переоценке самого понятия «неудача» или «поражение».

«Неудача» обычно воспринимается как бранное слово. Оно имеет глубоко отрицательный подтекст. Однако для Коулмана оно имеет прямо противоположное значение. «Я не боюсь потерпеть неудачу, – говорит он. – Все мы когда-нибудь испытываем их. У меня в жизни было больше неудач, чем успехов». Его идея проста и богата. Неудача занимает важное место в жизни и учебе. Она тесно связана с вашим персональным ростом, развитием и процветанием. Как сказал однажды звезда баскетбола Майкл Джордан: «Иногда я испытываю неудачи. Но именно поэтому я добиваюсь успехов».

Если освободить неудачу от ее негативных ассоциаций, если она перестанет быть для вас предметом осуждения, а станет возможностью для учебы, тогда зачем вам испытывать страх перед ней? Если футбол – игра самовыражения и вы нормально воспринимаете любые неприятности, изначально присущие любому креативному мероприятию, почему вы должны «замирать» в момент отдачи паса?

А если вы к тому же входите в группу одинаково мыслящих людей, сильных, сплоченных и объединенных решимостью и целями, почему вы должны беспокоиться о том, что скажут СМИ в случае поражения?

Коулман сделал то, что отличает великих лидеров от простых людей. Осуществив переоценку неудачи, он изменил атмосферу высоких ожиданий с беспокойства и тревоги на радость и коллективное самовыражение. Футбол, несмотря на знаменитое высказывание выдающегося шотландского тренера Билла Шенкли, не имеет большего значения, чем жизнь и смерть. Поэтому дарвиновские инстинкты «бей – беги – замри» не только не помогают нам, но зачастую играют и разрушительную роль. Уберите страх из представления о неудаче, и вы хирургически освободите свой древний (архипаллический) средний мозг от страха.

И наконец-то сможете сыграть важнейшую в своей жизни игру.

Готовность к риску

14 апреля 2010 года

Джек Никлаус однажды сказал, что искусство побеждать в турнирах по гольфу состоит в том, чтобы понимать, когда следует защищаться, а когда – атаковать. Эта стратегическая мысль, с которой многие из нас согласятся, особенно применительна к полю гольф-клуба Augusta National, на котором ошибки обычно приводят к штрафным санкциям.

В прошлое воскресенье на ковре из опавших сосновых иголок рядом с тринадцатой лункой Фил Микельсон, очень спокойный, мягкий и в чем-то даже флегматичный американский гольфист, предложил нам другую философскую интерпретацию.

Оказавшись перед щелью шириной всего в несколько футов между двумя склоненными деревьями, когда катастрофа уже прямо заглядывала ему в лицо, американец решил рискнуть.

Ему предстояло нанести удар на расстояние около 180 метров через ручей Рэ, причем подставка для мяча («ти») размещалась всего в нескольких шагах от края «грина» (зеленой лужайки с лункой). Такой удар требует скрупулезной точности даже в том случае, если перед игроком нет препятствий, а мяч на «грине» расположен удобно. В данных же конкретных условиях удар представлялся очень дерзким и почти невероятным. Когда Микельсон стал доставать из сумки клюшку «айрон № 6», многие из нас предположили, что он готовится скорее сдаться, но не рисковать шансом выиграть свой третий турнир серии «Мастерс», пытаясь послать мяч на следующий «грин».

Перед ним стоял выбор, который вызвал бы не только непонимание, но и насмешки. Заголовки в СМИ сложились бы сами собой. Ведь Микельсон вел с преимуществом в один удар, время было на его стороне, оставшиеся лунки вполне соответствовали его манере игры, он все равно мог бы сделать «бёрди» (на один удар меньше ПАРа, то есть количества ударов, за которые игрок должен пройти лунку по регламенту) даже притом, что отступил бы перед ручьем Рэ, который змеей пересекал траекторию его удара. Все говорило против того решения, которое принял Микельсон.

Именно такие моменты и придают смысл гольфу и спорту вообще. Когда Микельсон ударил по мячу, серия «Мастерс» 2010 года, которая и так была полна волнующих и удивительных моментов, воспарила на вершину одного из величайших спортивных событий последнего времени.

И дело было не только в красоте удара, мягком приземлении мяча буквально в нескольких сантиметрах от воды и его элегантном подкатывании на расстояние всего нескольких футов от лунки. Дело было в захватывающей смелости решения спортсмена.

В те времена, когда Ник Фалдо и Северьяно Бальестерос находились на пике своих карьер, комментаторы часто рассуждали о том, почему испанец имел такую сильную эмоциональную поддержку публики, а Фалдо – нет. Почему Бальестерос был так обожаем и любим, а Фалдо лишь некоторые уважали и восхищались его игрой? Журналисты выдвигали мнение, что англичанин был слишком сдержан по сравнению с темпераментным испанцем, но дело, видимо, не только в этом.