Древняя Русь. Город, замок, село

Появились реальные возможности для обоснованной исторической интерпретации изученных памятников, выделения из их среды подлинных городов, вполне отвечающих социально-экономическому смыслу этого термина. Опыты формально-типологической и социально-исторической классификации укрепленных поселений опубликовали П.А. Раппопорт (1967б, с. 194–200; 1967а) и В.И. Довженок (1975). П.А. Раппопорт первым применил группировку памятников по размерам укрепленной площади, определил наиболее распространенный для сложившихся городов тип планировки: сложный, состоящий из нескольких укрепленных частей и открытых селищ-посадов. В.И. Довженок большинство укрепленных поселений считает феодальными замками, часть — подлинными городами, а остальные — сторожевыми крепостями. Однако оба исследователя больше доверяют при определении социального лица памятника прямым указаниям письменных источников, чем археологическим данным.

В.В. Седов предложил набор археологических признаков феодальной усадьбы-замка (1960, с. 123, 124). В него автор включает: наличие укреплений; находки предметов вооружения, типичные для быта феодалов; находки обломков стеклянных браслетов; следы значительной имущественной дифференциации среди населения памятника. Отличительными чертами феодальной усадьбы от города служат незначительные размеры; хорошо прослеживаемая связь с сельским хозяйством; слабое, одностороннее развитие ремесла.

Для сторожевых городов (крепостей) пока еще не выработано общих критериев. П.А. Раппопорт полагает, что военными крепостями были городища с особым устройством вала, в насыпи которого с внутренней стороны размещались жилые и хозяйственные помещения. Эти поселения строились по заранее намеченному плану. Их укрепления одновременно служили жилищами для гарнизона. На таких городищах (Райковецкое, Изяславль и др.) часто, кроме земледельческих орудий, находят предметы вооружения воина-рыцаря. Выводы П.А. Раппопорта оспорили В.И. Довженок и М.П. Кучера. Широкое распространение памятников с аналогичными конструктивными особенностями валов по территории Руси, наличие в их числе городищ самой различной плановой структуры заставляет с осторожностью отнестись к заключениям П.А. Раппопорта. Поэтому наиболее надежным для выявления сторожевых крепостей признаком пока остается их местоположение вдоль границы на стратегических направлениях возможного удара противника.

Таким образом, в результате успешного археологического изучения древнерусских укреплении поселений сложилась благоприятная перспектива дальнейшего углубленного исследования различных сторон городской жизни Руси, стратегии обороны государственных границ, устройства и быта феодальных замков и становления феодального землевладения. Появление новых материалов стимулировало интерес к проблемам градообразования. Л.В. Алексеев на примере полоцких городов стремился показать, что города возникали там, где продукция ремесленников находила сбыт (1966, с. 132). Город, по его мнению, мог возникнуть и из замка, и около монастыря, и на месте племенного центра, если торгово-ремесленное население находило там защиту, а торгово-транзитный путь обеспечивал поступление сырья и сбыт товаров.

В.В. Мавродин к И.Я. Фроянов рассматривают появление первых русских городов как следствие распада родовых отношении (1970). Поэтому древнейшие города выросли из племенных центров. Лишь в XI в., утверждают авторы, сформировались условия для образования городов в связи с развитием ремесла и внутреннего обмена.

Оригинальную концепцию происхождения древнерусских городов выдвинули В.Л. Янин и М.X. Алешковский (1971). Опираясь на наблюдения по вопросам образования Новгорода, они считают, что города вырастали не из княжеских замков или торгово-ремесленных поселков, а из вечевых (административных) центров сельских округ-погостов, где концентрировалась дань и находились ее сборщики. Сам Новгород, как думают исследователи, формировался постепенно. Сначала несколько мелких сельских поселений слились в три более крупных поселка, явившиеся территориальными ядрами будущих Славенского, Неревского и Людина концов. Затем три древнейших конца (возможно, центры соответствующих племен) объединились вокруг общих языческого капища, могильника и места вечевых собраний в единый городской организм.

Определенные итоги всестороннего изучения русских средневековых городов подведены в статье В.В. Карлова (1976). По поводу процесса градообразования автор отстаивает точку зрения М.Н. Тихомирова, связывавшего появление городов с ростом потребности сельского хозяйства в продукции специализированного ремесла. Вместе с тем значительное внимание В.В. Карлов уделяет второй составляющей градообразовательного процесса — прогрессу развития феодализма, оспаривая утверждение В.В. Мавродина и И.Я. Фроянова о зарождении городов вследствие распада родовых отношений. Исследователь подчеркивает множественность функций, выполнявшихся древнерусским городом в системе феодального государства, и указывает на необходимость их дальнейшего изучения.

На современном этапе развития археологии, помимо городов и укрепленных пунктов, исследовались рядовые сельские поселения. И хотя отставание в изучении этой исторически важной категории древнерусских памятников еще не ликвидировано, сделан значительный шаг вперед.

Особенно интенсивные изыскания велись на территории Северо-Западной и Северо-Восточной Руси. В течение ряда лет коллектив сотрудников Государственного Исторического музея плодотворно разрабатывал историю древнерусской деревни X–XIII вв. по археологическим данным. Результаты совместного труда опубликованы в трех выпусках «Очерков по истории русской деревни» (1956, 1959, 1967). Составлена карта сельских поселений и дана их характеристика, рассмотрены сельское хозяйство, деревенские промыслы, домашнее производство, ремесло и торговля, картографированы и систематизированы различные типы металлических украшений.

По мнению исследователей, основу сельской экономики севера Руси X–XIII вв. составляло пашенное земледелие, велика также была роль скотоводства. Четко прослеживается связь густоты размещения деревень с характером почв. Сельские поселения, как правило, располагались в X–XIII вв. на речных и опорных террасах, где имелись плодородные аллювиальные почвы и обширные заливные луга. Прибрежно-рядовая застройка преобладала над остальными типами планировки. Большинство деревень состояло не более чем из 3–6 дворов. Многодворные поселения являлись относительно редкими.

Из домашнего производства в самостоятельные отрасли ремесла выделились: добыча металлов, кузнечно-литейное дело и гончарство. При раскопках поселений и особенно могильников неоднократно обнаружены изделия городских ремесленников и импортные вещи, свидетельствующие об участии сельского населения во внутренней торговле. Полученная картина уточняет, а частично и опровергает взгляды на быт и характер древнерусской деревни, господствовавшие в науке еще в 40-х — начале 50-х годов.

Целенаправленные исследования сельских поселений центральных районов Смоленской земли провел В.В. Седов (1960). Сплошные археологические разведки автор сочетал с раскопками некоторых ключевых памятников. Особое внимание было обращено на топографию, планировку и хронологию выявленных поселений. В.В. Седов убедительно подразделил все обследованные поселения на три хронологических периода и восстановил динамичную картину развития смоленской деревни с VIII по XIV в. Данная работа является пока единственной по массовому археологическому изучению определенного микрорайона Руси. Поэтому ее выводы имеют первостепенное значение для истории древнерусских сельских поселений.

Хуже изучены сельские поселения юга Руси. Стационарные раскопки проводились в Днепровском Надпорожье (за пределами основной территории древнерусского государства) и на отдельных памятниках в лесостепной и лесной частях Украины (Комаровка, Лука Райковецкая, Рипнев и некоторые другие). Вместе с тем разведками последних лет обнаружено значительное число новых памятников, особенно в зонах новостроек. Установлено, что более плотно была заселена лесостепь, где селища располагаются вдоль берегов рек поблизости друг от друга. Таким образом, археологические данные свидетельствуют о значительной концентрации сельского населения в южнорусских землях.

Таким образом, история древнерусских поселений и крестьянства в целом с археологической точки зрения далека от своего завершения. Предстоит серьезная разработка данной проблемы собственно археологическими методами и с помощью смежных исторических и естественных наук. Первоочередным является обоснованное выделение по данным археологии историко-географических и социальных типов сельских поселений, всестороннее исследование основ их экономики и быта.

Прошедшие два десятилетия отмечены крупными успехами в изучении военного дела на Руси. О достижениях в исследовании закономерностей развития фортификационного строительства и создания систем обороны княжеств говорилось выше. Не менее значительны работы, посвященные истории оружия. А.Ф. Медведев издал сводку находок древнерусских наконечников стрел, деталей луков и колчанов (1966). Благодаря коллекциям советской археологической экспедиции из Каракорума удалось выявить группу характерных монгольских наконечников стрел, что имеет важное значение для точной фиксации на памятниках слоев времени Батыева нашествия.

Другие виды наступательного и оборонительного оружия, а также детали воинского снаряжения коня и всадника стали предметом изысканий А.Н. Кирпичникова. В нескольких выпусках «Свода археологических источников» представлены по категориям большинство из известных ныне находок русских мечей, сабель, кинжалов, копий, топоров, булав, кистеней, доспехов, шлемов, щитов, стремян, удил и т. д. (1966а, 1971, 1973а, б). Четкая типология и хронология различных видов вооружения позволила воссоздать подробную картину поступательного развития техники военного дела.

Конструктивные особенности славянских и древнерусских жилищ как устойчивые этнографические признаки всегда привлекали внимание археологов. Расширение географии раскопок, появление в массовом масштабе новых материалов сделали возможным разносторонне исследовать проблему домостроительства в Древней Руси. Большое значение имеют данные, полученные в результате многолетних работ Новгородской археологической экспедиции. Хорошо консервирующий органические вещества культурный слой Новгорода сохранил остатки десятков и сотен деревянных сооружений: домов, хозяйственных и производственных построек, мостовых настилов, частоколов, водоотводных труб, архитектурных деталей. Скрупулезно изучивший их П.И. Засурцев не только реконструировал отдельные сооружения, но и восстановил застройку городского двора-усадьбы в целом (1959, 1963, 1967).

Наблюдения о характерных приемах устройства жилищ, особенностях их внутренней планировки содержатся во многих работах. Появились опыты графической и объемной (макеты) реконструкции отдельных построек, изученных частей и целых поселений. Попытка наметить общую эволюцию жилищ северо-западной Руси IX–XIII вв. дана в монографии Ю.П. Спегальского (1972). Общую сводку большинства из известных находок жилищ на территории Руси составил П.А. Раппопорт (1975). Автор стремился по этапам и на разных территориях проследить процесс развития восточнославянских и древнерусских жилищ с VI по XIII в. Особое внимание было обращено на причинную взаимосвязь изменений в плановой схеме жилищ с изменением типа печей. И хотя история древнерусского жилища еще далеко не исчерпана, сведение воедино всего накопленного археологией материала по этой проблеме — качественно новый шаг в ее изучении.

Постепенно меняется отношение археологов к памятникам XIV–XVII вв. Помимо Новгорода и Москвы, культурные напластования этой эпохи исследуются или исследовались в Киеве, Пскове, Звенигороде Московском, Новогрудке, Витебске, Орешке, Мангазее, Александрове, Львове и др. Причем речь идет не о попутных наблюдениях, а о систематическом археологическом изучении истории городов XIV–XVI вв. Можно предположить, что в недалеком будущем традиционное отставание археологии в этой области будет ликвидировано.

Неуклонно возрастал в прошедшие два-три десятилетия удельный вес исследований археологов в области древнерусской культуры. Оформились во вполне самостоятельные направления работы по истории каменного зодчества, прикладного искусства и художественного ремесла; культурных связей Руси с зарубежными странами; взаимовлияния и синтеза культур племен и народностей, входивших в состав древнерусского государства; народной (бытовой) культуры; эпиграфики и грамотности. Не приходится сомневаться, что процесс «вторжения» археологии в сферы искусствоведческих дисциплин будет интенсифицироваться и впредь. Ведь раскопки постоянно открывают все новые и новые памятники древнерусской культуры. Более того, они попадают в руки археолога не изолированно, а в комплексе с синхронными им материалами, характеризующими конкретную историческую обстановку существования каждого памятника.

Общеизвестны достижения археологии в изучении древнерусского зодчества. Благодаря раскопкам в его историю вписаны блестящие страницы. Перу археологов принадлежат фундаментальные труды, посвященные развитию архитектуры древнего Киева (Каргер М.К., 1958; 1961). Северо-Восточной Руси XII–XV вв. (Воронин Н.Н., 1961, 1962) Смоленска (Каргер М.К., 1961; Воронин Н.Н., Раппопорт П.А., 1979). Самым широким образом использованы археологические данные Ю.С. Асеевым. Раскопки в Московском Кремле (Н.С. Шелянина-Владимирская, В.В. Федоров) пролили свет на историю раннемосковской архитектуры. Вновь исследовались старорязанские храмы (А.Л. Монгайт, М.Б. Чернышов, П.А. Раппопорт, В.П. Даркевич). Продолжались планомерные раскопки каменных построек Киева (П.П. Толочко), Пскова (В.Д. Белецкий), Полоцка (М.К. Каргер. П.А. Раппопорт. В.А. Булкин), Новгорода (М.К. Каргер, Г.М. Штендер) и др. Собранные в изобилии материалы обобщены в специальном выпуске Свода Археологических источников Раппопортом П.А. (1982а).

Большой вклад в изучение древнерусского архитектурного декора, прежде всего белокаменной скульптуры, внесли работы Г.К. Вагнера (1964; 1966; 1969; 1975). Исследователю удалось восстановить архитектурные формы и великолепное убранство знаменитого Георгиевского собора в Юрьеве-Польском, храмов Владимира, Суздаля и др. Благодаря трудам Г.К. Вагнера искусство древнерусских скульпторов теперь предстает перед нами во всем своем великолепии.

Развернутый очерк развития русского прикладного искусства X–XIII вв. издан с хорошо подобранными иллюстрациями Б.А. Рыбаковым (1971). Прикладное искусство Московской Руси XIII–XVI вв. подробно исследовано Т.В. Николаевой (1976). Ее постоянным вниманием пользовались также памятники мелкой пластики XI–XVI вв. (1968).

Возможности археологии в деле углубленного изучения истории древнерусского искусства неоднократно подтверждались на практике. Настоящей сенсацией явилось открытие в Новгороде целой усадьбы церковного деятеля и иконописца XII в. Олисея Гречина. Впервые исследователи располагают столь разносторонним набором фактов, характеризующим быт, работу и общественное положение древнего живописца (Колчин Б.А., Хорошев А.С., Янин В.Л., 1981).

Глубокие корни языческого славянского мировоззрения рассмотрены Б.А. Рыбаковым (1981б).

Одной из важных и еще мало разработанных тем является многонациональный характер культуры древнерусского государства. Археологические находки приобретают здесь первостепенное значение. Они наглядно позволяют судить о степени синтеза, взаимовлиянии культур и обычаев различных племен и народностей, вошедших в состав Руси. Отдельные аспекты этой сложной проблемы нашли отражение в работах Н.Н. Воронина, Л.А. Голубевой, Э.С. Мугуревича, А.Л. Монгайта, С.А. Плетневой, Б.А. Рыбакова, Е.Н. Рябинина, В.В. Седова, З.М. Сергеевой, А.П. Смирнова и др. Но ее комплексное изучение представляется делом ближайшего будущего.

Народная культура повседневного быта русских людей X–XV вв. долго оставалась малодоступной для исследователей. Лишь массовые археологические раскопки, в особенности памятников с культурным слоем, сохраняющим органику, изменили существовавшее положение. Они открыли яркий, самобытный мир «обычных» вещей и предметов, окружавших человека далекого прошлого. Сегодня детали крестьянского и городского костюмов, интерьер жилищ, предметы туалета, домашнего обихода, игрушки и игры исследуются и публикуются археологами. Примером такого издания, действительно ставшим новым словом в науке, являются два выпуска Сводов археологических источников Б.А. Колчина, посвященных деревянным изделиям древнего Новгорода (1968, 1971).

Многолетние наблюдения археологов над памятниками древнерусской культуры способствовали теоретическому осмыслению ряда важных проблем. Г.К. Вагнер поставил и исследовал вопрос о происхождении жанров древнерусскою искусства (1974). Б.А. Рыбаков обратился к анализу классовой природы культуры феодального общества (1970а). Вывод исследователя о наличии в недрах русского средневековья двух культур: «„господствующей“ культуры дворцов и усадеб, возглавленной в значительной мере церковью, и демократической культуры, наиболее прогрессивное крыло которой представлено городскими посадскими людьми» (с. 33), заслуживает самого серьезного внимания.

Ныне археологии принадлежит заметная роль в изучении развития грамотности и письменности на Руси. Благодаря археологическим изысканиям фонд письменных источников X–XV вв. пополнился сотнямии тысячами новых единиц. Речь в первую очередь идет о берестяных грамотах и памятниках вещевой палеографии — эпиграфики.

Коллекция новгородских берестяных грамот с начала 50-х годов превысила 600 штук. К ней присоединились грамоты из Смоленска, Пскова, Старой Руссы, Витебска, Мстиславля, Твери. Нет сомнения, что география находок «писем на бересте» будет расширяться и впредь. Выдающееся открытие по достоинству оценили ученые разных специальностей. Но только недавно в связи с накоплением новых текстов его научное значение проявилось к полной мере. В семи томах академического издания новгородских берестяных грамот (НГБ 1953, 1954, 1958а, 1958б, 1963а, 1963б, 1978) заключена поистине бесценная информация о жизни древнего Новгорода и Руси в целом.

Работы сотрудников Новгородской экспедиции, прежде всего А.В. Арциховского и В.Л. Янина, исследовавших содержание грамот в неразрывной связи с историей тех новгородских усадеб, где они были найдены, свидетельствуют об их далеко не исчерпанных источниковедческих возможностях (Янин В.Л., 1975, 1977).

Являясь памятниками письменности, берестяные грамоты одновременно остаются памятниками археологическими. Они позволяют установить социальное положение владельцев усадеб, иерархию общественных взаимоотношении упомянутых в них людей, генеалогические связи, род занятий авторов и адресатов и т. д. Яркий пример результативности археологического подхода к исследованию грамот; открытие существования в Новгороде боярских патронимий, владевших внутри города значительными территориями из нескольких усадеб и объединявших большие массы проживавших здесь людей.

Не менее важно значение берестяных грамот в качестве памятников высокого уровня развития древнерусской культуры. Они дают яркое представление о путях развития грамотности на Руси; о той общественной среде, где она нашла наибольшее применение; о методах обучения письму. Среди текстов на бересте есть подлинные, хотя еще немногочисленные образцы художественной литературы и эпистолярного стиля. Несомненно, в отличие от пергамента береста была наиболее дешевым и распространенным материалом для письма. Но наряду с ней изредка употреблялись листки свинца или меди, широко использовались также дощечки-церы, одна из сторон которых заполнялась воском. Особенно удобны они были при обучении грамоте, так как легко позволяли стирать и исправлять написанное. Писали на бересте специальными инструментами — писалами, изготовлявшимися из кости, железа или бронзы. Учет и классификацию этих находок сделал А.Ф. Медведев (1960). Они обнаружены при раскопках многих памятников практически на всей территории Руси.

По характеру надписей к берестяным грамотам приближаются записи-граффити, процарапанные на стенах архитектурных сооружении. Они обратили внимание на себя еще в начале века. Однако их детальное изучение развернулось лишь в послевоенные годы (Б.А. Рыбаков, М.К. Каргер, Н.Н. Воронин, А.Л. Монгайт). Иногда граффити находят во время раскопок древних храмов, но целые серии этих замечательных памятников были открыты в процессе архитектурно-реставрационных работ. В монографиях С.А. Высоцкого (1966, 1976) и А.А. Медынцевой (1978) введены в научный оборот сотни надписей-граффити из Софийских соборов Киева и Новгорода. Содержание этих записей различно: от поминально-молитвенных до шуточно-бытовых. Есть среди них автографы исторических лиц, актовые документы, рабочие пометки и др. Можно утверждать, что среди авторов граффити были представители всех слоев городского населения Руси.

За последние годы в число массовых источников по истории древнерусской письменности, безусловно, вошли памятники вещевой палеографии: на сосудах, камнях и кирпичах, платежных слитках, монетах, печатях, металлической посуде и церковной утвари, украшениях, крестиках и образках, орудиях труда, предметах повседневного быта и т. п. Размеры записей различны: от одной-двух букв до нескольких фраз. Выход в свет свода датированных русских надписей XI–XIV вв. Б.А. Рыбакова (1964в) поставил дело изучения многих древнерусских вещей с надписями на строго научную основу. Появилась возможность надежно датировать по форме начертания отдельных букв даже надписи, в тексте которых нет четких хронологических признаков. Работа Б.А. Рыбакова для памятников XV — начала XVI в. была продолжена Т.В. Николаевой (1971). Фактически оба упомянутых Свода служат не только справочниками-определителями, но и практическими пособиями при изучении русской эпиграфики. Благодаря названным и многим другим работам история одной из важнейших областей культуры Древней Руси — письменности — получила самое разностороннее освещение.

В сжатом очерке трудно перечислить все направления и темы археологических изысканий по истории Руси за прошедшую четверть века. Отмечены лишь главные из них. Дальнейшая дифференциация исследований продолжается. Вместе с тем налицо очевидные признаки завершения очередного этапа развития древнерусской археологии. Опубликованы обобщающие труды по археологии отдельных земель-княжений или историко-географических регионов. Среди них выделяются «Очерки по археологии Белоруссии» (1972) и «Археология Украины» (1975), посвященные результатам археологического изучения южных и западных земель Древнерусского государства. Коллективы авторов стремились с учетом новейших данных решить вопросы этнической истории восточнославянских племен, становления у них классового общества и государства, исследовать прогресс экономики, образования городов, расцвета культуры. Не все из затронутых в этих книгах проблем изложены одинаково полно и убедительно. Но общее представление о значительных достижениях археологии передано верно. Наконец, настоящее издание, первое в отечественной науке по широте охвата материала и кругу поднятых вопросов, подводит итоги развития всей археологии в советскую эпоху.

Не только создание обобщающих трудов дает нам право судить о наступлении качественно нового периода в археологическом изучении Древней Руси. Наряду с углублением дифференциации исследований четко обозначились противоположные тенденции к их интеграции и синтезу. По существу — это две стороны одного процесса. Но если до недавнего времени приоритет принадлежал первой, то сейчас ведущей становится вторая. Именно на пути комплексного использования данных и методов многих наук, включая естественные и вспомогательные исторические дисциплины, к исследователям приходит наибольший успех. Таковы работы А.В. Арциховского, Н.Н. Воронина. Б.А. Колчина, Б.А. Рыбакова. В.В. Седова, В.Л. Янина. Привлечение по каждой проблеме возможно большего числа источников, решение ее в тесном взаимодействии гуманитарных наук и естествознания, т. е. осуществление интеграции наук на практике, открывает перед археологией совершенно новые возможности познания исторической действительности. Примеры подобных исследований приведены выше. Только методами археологии, даже непрерывно совершенствующимися, воссоздать в деталях процесс исторического развития Руси, установить его закономерности нельзя. Поэтому на современном этапе древнерусская археология должна стать комплексной. Во-первых, исследуя собственно археологические источники, извлекать скрытую в них информацию методами многих наук. Во-вторых, при разработке сложных проблем отечественной истории не ограничиваться одним-двумя видами источников, а опираться на всю доступную их совокупность.

Таким образом, археологическое изучение Древней Руси прошло несколько этапов. Знаменательно, что они совпадают с общей периодизацией историографии России. Это не случайность, а естественное следствие того факта, что советская археология является органической частью исторической науки.

От этапа к этапу значение археологических исследований среди работ, посвященных древнерусской истории, увеличивается. Сначала эпизодически привлекавшиеся в качестве иллюстрации к сообщениям летописи, материалы раскопок постепенно превратились в полноценный, информационно насыщенный исторический источник. Сегодня им принадлежит в ряду других свидетельств далекого прошлого Руси важное место. В решении вопросов этногенеза, развития экономики и хозяйства, истории культуры и быта они имеют первостепенное значение. Но археология теперь вторгается и в сферы ранее недоступных ей исследований. Всестороннее изучение памятников сфрагистики, эпиграфики, геральдики и денежного обращения дополнило и расширило наши знания об истории древнерусских институтов власти. Археологическое выявление из массы поселений феодальных усадеб-замчищ поднимает завесу над ранними стадиями формирования крупного феодального землевладения на Руси. Раскопки широкими площадями, обнаружившие различные типы городских дворов, в том числе своеобразные гнезда боярских родов-патронимий, вскрыли социальную структуру древнерусских городов.

Преимущество археологических материалов над остальными категориями источников заключено в непрерывном количественном росте. Выводы, построенные на их анализе, проверяются сериями новых находок. Все это представляет значительные, далеко еще не исчерпанные возможности археологии в изучении Древней Руси.

Глава вторая

Археологические источники и методика исследования

Б.А. Колчин, А.В. Куза

Основным источником археологического изучения Древней Руси являются культурные отложения, связанные с жизнедеятельностью людей той эпохи. Культурные отложения, или культурный слой, в отличие от геологических пластов образуются в процессе деятельности человека и несут в себе ее явственный отпечаток. Они — прямой результат пребывания человека в данном месте. Теоретически, чем длиннее этот срок, тем мощнее культурный слой. Он насыщен предметами, использовавшимися человеком, и остатками возведенных им сооружений. Культурный слой начинает откладываться (постепенно нарастать) с момента появления человека на данной территории и прекращает спой рост с его уходом. Как правило, культурный слой увеличивается в строгой последовательности: наиболее древние отложения оказываются внизу, а позднейшие — наверху. Таким образом, археологи рассматривают культурный слой как комплекс, все компоненты которого (предметы, сооружения, строительные остатки и пр.) находятся в объективной хронологической и функциональной взаимосвязи. Отсюда проистекает обоснованная оценка культурного слоя как специфического источника познания многих явлений прошлого, поддающихся изучению только методами археологии.

В советской археологической науке разработана методика исследования культурного слоя. Она базируется на строгой фиксации в процессе раскопок стратиграфии культурного слоя, т. е. взаиморасположении по вертикали его горизонтов и прослоек. Одновременно все предметы и сооружения с отметками глубины их залегания наносятся на горизонтальный план. Таким образом, графически восстанавливается картина жизни людей в данном месте. Все находки по времени их попадания в слой укладываются в относительную хронологическую шкалу. Иными словами, исследователь определяет, какие постройки возведены раньше, а какие — позже; какие вещи древнее, а какие — моложе. Лабораторными анализами (о чем будет сказано ниже) относительная хронологическая шкала переводится в абсолютную, т. е. получает точные даты по современному летоисчислению. Эти обстоятельства позволяют археологам изучать следы жизнедеятельности людей не в статике, а в динамике.

Объективное свойство культурного слоя объединять в хронологические и территориальные комплексы множество предметов и сооружений, а археологии выявлять системы взаимосвязей между ними превращает древние культурные напластования в первоклассный исторический источник. В свою очередь это объясняет необходимость систематического изучения культурных слоев и их действенной государственной охраны. Общественным признанием данного факта явился «Закон об охране и использовании памятников в истории и культуре СССР».

Естественно, что культурный слой не существует сам по себе. Он органически связан с различными категориями археологических памятников: древними поселениями, могильниками, культовыми и оборонительными сооружениями, ирригационными системами и т. п. Именно эти памятники служат объектами археологических исследований. Наиболее эффективным методом последних являются стационарные раскопки со вскрытием значительных площадей. Стационарные раскопки сочетаются с разведками и обследованиями, к ходе которых по внешним (морфологическим) признакам выявляются археологические памятники. В зависимости от целей разведки исследователи или ограничиваются топографической съемкой плана памятника и сбором подъемного материала на его поверхности, или производят ограниченное вскрытие (шурфовка, зачистка) культурного слоя. Используются также данные аэрофотосъемки, позволяющие обнаружить практически не заметные с поверхности земли памятники, уточнить их конфигурацию и площадь, а иногда — и планировку. На современном этапе некоторые памятники предварительно исследуются методами магнитной и электроразведки. Применение геофизических способов разведки в ряде случаев до начала раскопок выявляет наиболее перспективные участки культурного слоя, насыщенные остатками древних сооружений. Судить о границах распространения культурного слоя, его мощности и консистенции, а также об особенностях дневного рельефа позволяют данные геологического бурения.

В археологических работах участвуют антропологи, палеогеографы, палеоботаники, остеологи, ихтиологи и ученые многих других специальностей. Они исследуют методами своих наук особенности экологической среды, окружавшей человека прошлого, и его самого.

Для того чтобы точно нанести на план все обнаруженные в процессе исследования материалы, раскопы, как правило, ориентируются по сторонам света и жестко «привязываются» к плану памятника. Площадь раскопов разбивается на квадраты (1×1 м, 2×2 м, 5×5 м). Чередование слоев (стратиграфия) фиксируется по вертикальным бортам раскопа и специально оставленным стенкам (бровкам). Перед началом работ поверхность раскопов по углам квадратов нивелируется, т. е. определяются относительные высотные отметки современного рельефа. Раскопки ведутся по слоям, когда они визуально хорошо выделяются, или чаще — по горизонтальным пластам (штыкам) толщиной 0,1–0,2 м. Обычно отдельные горизонтальные планы составляются на каждый пласт. Раскопы вглубь доводятся до «материка» — древней дневной поверхности, на которой впервые на данном памятнике обосновались люди. Все найденные при раскопках предметы вносятся в полевую опись, в которой дается их первичное описание. Материал, оставленный на месте, описывается в дневниках, по мере необходимости зарисовывается и фотографируется. Фотографируются также этапы работ, остатки сооружений и их детали, борта раскопов и бровки. На этом завершается первый этап археологических исследований — раскопки и сбор материала.

Таблица 1. Сводная карта древнерусских укрепленных поселений. X–XIII вв. Включены отдельные малоизученные памятники, условно относимые к числу древнерусских. Номера на карте соответствуют имеющемуся в тексте списку древнерусских укрепленных поселений X–XIII вв.

Второй этап исследования состоит в анализе собранного материала, в максимальном извлечении содержащейся в нем информации. Это важнейший период исследования, в процессе которого «мертвые» археологические источники превращаются путем целенаправленной обработки в источники исторические. Во-первых, систематизируются и анализируются графическая документация, фотоснимки, дневниковые записи с целью подразделить культурный слой памятника на одновременно существовавшие хронологические горизонты и выявить взаимосвязанные комплексы сооружении и предметов. Во-вторых, после реставрации классифицируется добытый раскопками вещевой материал. В соответствии с данными стратиграфии он раскладывается на категории (оружие, орудия труда, украшения, керамика и пр.), отделы (мечи, топоры, браслеты, горшки) и типы (мечи с прямым перекрестьем и шаровидным наверишем, вислообушные топоры, металлические пластинчатые браслеты, биконические горшки). При этом требуется, чтобы были достаточно выражены общность предметов внутри каждой группы и различия между ними. Затем для уточнения назначения вещей и их хронологии привлекаются аналогии из ранее известных, хорошо датированных комплексов. Относительная хронологическая шкала изучаемого памятника переводится в абсолютную.

Ныне, на современном этапе исследований, все большее применение завоевывают статистико-комбинационные методы обработки материала, основанные на формализации описания археологического источника. Они дают возможность на языке математики обосновать систему доказательств различия и сходства групп предметов и целых археологических комплексов и проверить ее.

Для установления абсолютной хронологии археологических сооружений и находок широко применяются методы исследования естественных наук — радиоуглеродный и дендрохронологический. Наиболее разработанным и успешно внедренным в археологию древней Руси является дендрохронологический метод. Его значение в древнерусской археологии трудно переоценить. Дендрохронология принесла в археологию невиданную ранее возможность абсолютного датирования с точностью до года.

Благодаря дендрохронологии археологи получили возможность при соответствующей разработке хронологических систем памятника датировать сооружения из дерева с точностью до календарной годичной даты, а прослойки культурного слоя и все археологические находки, найденные здесь, — в пределах десятилетия. Это очень высокая точность. Дендрохронология, как мы знаем, определяет дату рубки конкретного образца дерева, а не возраст археологического памятника (Колчин Б.А., 1963). Интерпретация даты рубки дерева, вскрытого на раскопе, т. е. определение временной связи с жизнью изучаемого археологического объекта, является самостоятельным методом, имеющим свою специфику.

Таблица 2. Формирование государственной территории и древнейшие города Киевской Руси.

а — восточнославянские племена; б — неславянские племена; в — территория Славиц (Внешней Руси); г — территория Русской земли (Внутренней Руси); д — границы Древнерусского государства в конце IX в.; е — границы Древнерусского государства в 70-х годах X в.; ж — границы Волжской Болгарии к 980 г.; г — древнейшие русские города.

Дендрохронологическое датирование успешно применяется в археологических исследованиях таких городов, как Новгород, Псков, Смоленск, Полоцк, Мстиславль, Белоозеро, Киев, Торопец, Старая Ладога, Минск, Старая Русса и ряд других. Огромный научный эффект дендрохронологический метод дает при условии массовых исследовании на широких площадях, таких, как, например, в Новгороде. Идеальным вариантом для абсолютного датирования и хронологического членения слоя являются раскопы, на территории которых проходят древние улицы с многочисленными ярусами деревянных настилов мостовых. Например, в Новгороде вскрыто девять древних улиц, насчитывающих каждая до 30 и более горизонтов деревянных мостовых. Время постройки всех мостовых определено с точностью до одного года. Например, первая мостовая Великой улицы на Софийской стороне была построена в 953 г., а первая мостовая Михайловой улицы на Торговой стороне была сооружена в 974 г. (Колчин Б.А., Черных Н.Б., 1978).

Раскрытие физических, химических, биологических и иных характеристик археологических объектов возможно только в содружестве с естественными науками. С помощью металлографии, спектрального анализа, химического анализа, рентгенографии, микроскопического анализа органики, радиоактивационного анализа, физического моделирования исследуются особенности древней технологии и производства. Разрабатывается специальная методика, отвечающая задачам исторического исследования. При изучении найденных произведений искусства используются современные методы искусствознания, а эпиграфических памятников — палеографии и лингвистики. Монеты, печати, гербы и эмблемы, меры длины, объема и веса исследуются с помощью вспомогательных исторических дисциплин — нумизматики, сфрагистики, геральдики и метрологии. При анализе археологического материала используются и методы других наук, позволяющие избежать значительных потерь информации, от степени объективности и полноты которой зависит реконструкция закономерностей исторического развития человеческого общества. Именно на пути интеграции археологии с различными науками ее выводы приобретают объективный, строго обоснованный характер.

Третий и самый ответственный этап археологического исследования — историческая интерпретация собранных и проанализированных материалов и фактов. Собственно, это — цель, главная задача всей предшествующей работы. Элементы интерпретации присутствовали на предыдущих этапах. Но только теперь археолог обращается целиком к системе своих источников как к источникам историческим. Именно на интерпретационном уровне археология проявляет себя в полном объеме как наука историческая. Основываясь на полученных фактах, исследователь стремится восстановить историю общества, оставившего данный памятник или группу памятников. Решаются вопросы их этнической принадлежности, уровня развития сельского хозяйства и ремесленного производства, социальной структуры и организации и т. д. Здесь наиболее ярко проявляются преимущества советской археологии, вооруженной марксистско-ленинской методологией познания истории. Приступая к исторической интерпретации, археологи широко привлекают сведения письменных источников, данные этнографии, социологии, топонимики и лингвистики, результаты исследования археологического материала специалистами других дисциплин.

Таблица 3. Древнерусские летописные города XI в.

а — древнерусские города, упомянутые в летописи; б — древнерусские города, изученные раскопками; в — древнерусские города, упомянутые в источниках XII–XIII вв., на которых есть культурный слой XI в.; г — неславянские племена; д — границы Руси.

Убедительность исторического осмысления исследованных памятников прямо зависит от репрезентативности использованных источников. Синтез источников, опора в решении исторических проблем на возможно большую их совокупность определяет сегодня успех исследования. Такова структура большинства фундаментальных археологических работ, посвященных изучению одного памятника, группы памятников, целой археологической культуры или обширного историко-географического региона.

Все вышесказанное в полной мере относится к археологическому исследованию древнерусских памятников X–XIV вв. Они подразделяются на несколько категорий разного уровня. Памятники высшего уровня: поселения, могильники, культовые сооружения (святилища, монастыри), самостоятельные оборонительные линии («Змиевы валы», засечные черты) являются комплексными, объединяющими значительную совокупность памятников других категорий. Следующий уровень — памятники типа жилищ и хозяйственных построек (домостроительство); каменные здания (монументальное зодчество); оборонительные сооружения поселений (оборонное зодчество); мостовые, дренажные системы, колодцы, мосты (благоустройство); пахотные орудия, орудия уборки и переработки урожая, остатки растений (земледелие) и т. д. включают в себя несколько категорий других памятников, имеющих непосредственное отношение к определенной отрасли человеческой деятельности. Наконец, древнерусские археологические памятники третьего уровня — десятки категорий вещей (орудия труда, оружие, украшения и пр.), насчитывающие более 600 конкретных видов.

Все древнерусские поселения делятся на две большие группы: укрепленные и неукрепленные. Отличительным признаком первых является наличие искусственных оборонительных сооружений. Вторые таковых не имеют. Культурный слой древнерусских поселений известен двух типов. На ряде памятников культурные отложения подстилают водонепроницаемые слои, исключающие естественный дренаж осадков. В таком случае они оказываются насыщенными водой (Новгород, Смоленск, Полоцк, Киевский Подол и др.), препятствующей жизнедеятельности гнилостных бактерий. Культурный слой с повышенной влажностью прекрасно консервирует органику, в том числе дерево, кожу и пр. Сохранность органических веществ в свою очередь влияла на быстрое увеличение мощности культурного слоя. Такие слои имеют четко выраженную стратиграфию, так как их влажность не позволяла сооружать глубокие фундаменты, погреба, подпольные ямы и колодцы. Отсутствие многочисленных перекопов обеспечивает стратиграфическую чистоту древних комплексов. Памятники с культурными отложениями итого типа содержат исключительную по своему значению информацию: от множества не сохраняющихся в других условиях предметов и сооружений до возможности благодаря массовому дендрохронологическому анализу установить систему взаимосвязей между ними в узких хронологических пределах. Их стационарное исследование приносит важные научные результаты, ранее вообще для археологии не достижимые.

Таблица 4. Древнерусские города X–XIII вв.

а — города X — начала XI в.; б — города XI — начала XII в.; в — города середины XII–XIII в.; г — граница Руси; д — границы древнерусских княжеств; е — столицы древнерусских земель-княжений; ж — столицы формировавшихся удельных княжений; з — прочие города; и — городища.

Культурный слой других памятников не имеет избыточной влаги. Дерево здесь сохраняется плохо: иногда в виде трухи и тлена, а чаще исчезает без остатка. Для данных памятников характерны значительные нарушения культурного слоя. Он постоянно перекапывался различными погребениями, хозяйственными ямами, котлованами жилищ. Поэтому стратиграфически чистые комплексы выделяются с трудом. Особенно сложно проследить одновременные сооружения на обширных площадях. Методика раскопок подобных поселений предъявляет повышенные требования к стратиграфическим исследованиям. Они обеспечиваются частой сеткой разрезов-профилей, способных перекрыть все сколько-нибудь крупные сооружения, попавшие на территорию раскопа. Однако и эти памятники таят в себе исторически важную информацию, тем более что количественно их в несколько раз больше, чем поселений с культурным слоем первого типа.

В советской археологии выработана общая полевая методика раскопок поселений. Исследования ведутся широкими площадями, позволяющими изучить большие участки и даже целые кварталы древних поселении. Наиболее эффективный способ — сплошные раскопки всего памятника. К сожалению, по различным причинам (громадная территория, современная застройка, ограниченные возможности) подобные случаи чрезвычайно редки. Как правило, хорошо исследованными считаются поселения, раскопанные наполовину или на треть. Но даже археологически изученные 1,5–2 % площади таких средневековых гигантов, как Новгород и Киев, в корне изменили представления о процессе становления и путях развития древнерусских городов. Раскопки широкими площадями сочетаются с целенаправленным разведочным обследованием остальной территории памятника и его окрестностей. В результате удается более или менее полно восстановить картину жизни конкретного поселения.

Именно раскопки поселений открыли современникам повседневный мир, окружавший средневекового человека. Таким образом, успехи археологического изучения древнерусских поселений как исключительного по насыщенности информацией исторического источника определяют сегодня не только общий прогресс археологии Дровней Руси, но и обеспечивают фундаментальные исследования ее истории.

Указанное обстоятельство диктует необходимость в известных пределах установить степень археологической изученности данного источника. От этого прямо зависит обоснованность и практическая значимость большинства выводов, изложенных ниже. По состоянию на 1980 г., по данным археологических раскопок и разведок впервые собраны сведения почти с полутора тысяч (1397) укрепленных поселений IX–XIII вв. (табл. 1), находившихся на территории, некогда принадлежавшей Древнерусскому государству этого времени. В их число входят 414 надежно локализованных летописных городов и других населенных пунктов, упомянутых в письменных источниках XI–XV вв., но возникших, судя по археологическим материалам, не позже середины XIII в. Естественно, итоговая цифра укрепленных поселений по мере дальнейших изыскательских работ может несколько увеличиваться. Часть из них за истекшие века была уничтожена силами природы и хозяйственной деятельностью людей. Однако трудно ожидать, столь существенных ее колебаний в подсчетах, чтобы они отразились на конечном результате. Во-первых, укрепленные поселения хорошо заметны на местности и сравнительно легко обнаруживаются специалистами. Во-вторых, благодаря своим размерам и наличию искусственных укреплений они довольно успешно противостоят всяким разрушениям. Поэтому есть основания полагать, что собраны сведения о большинстве существовавших древнерусских укрепленных поселениях IX–XIII вв. Но исследованы они далеко не равнозначно. Объем и качество извлекаемой из материалов их раскопок и обследований информации различны. Сравнить и оценить ее можно, предварительно разделив все памятники на группы по степени их археологической изученности.

В первую группу вошли поселения, стационарно исследованные широкой площадью. Во вторую — памятники, изученные разведочными раскопами и шурфами. В третью — обследованные без целенаправленного вскрытия культурного слоя. В четвертую группу включены поселения, культурно-хронологический облик которых определен условно.

В итоге древнерусские укрепленные поселения IX–XIII вв. распределились по степени археологической изученности следующим образом: первую группу составили 236 (16,9 %) городищ; вторую — 626 (44,9 %); третью и четвертую соответственно — 458 (32,8 %) и 75 (5,4 %) городищ. Высокий процент (61,8) памятников двух первых групп определяет значительные информационные возможности основного источника, пригодного для дальнейшего многоаспектного анализа.

Этот вывод справедлив как для территории Руси в целом, так и для ее частей. Картографирование памятников и аналогичные подсчеты по отдельным историко-географическим регионам не обнаруживают сколько-нибудь обширных лакун (за исключением географически объяснимых: Полесье, Мещера, районы сплошных лесов и т. п.). Нигде процент поселений первой и второй групп не надает много ниже 50 % от числа выявленных городищ. Следовательно, исследователи уже сегодня располагают достаточно качественным и представительным материалом по этой важнейшей категории археологических источников.

Рассмотреть с аналогичных позиций степень изученности рядовых (открытых) сельских поселений Руси пока не представляется возможным. Эти памятники выявлены далеко не полностью, что в первую очередь связано с трудностью их обнаружения. До сих пор они привлекали внимание исследователей лишь эпизодически. Хорошо изучены сельские поселения отдельных регионов (Ярославское Поволжье, центральные районы Смоленщины, Подмосковье). Общую картину истории древнерусской деревни приходится восстанавливать по фрагментам. Если взять за основу детально обследованные районы, то выясняется, что на 5-10 укрепленных поселений (включая города) приходится 150–300, а иногда до 500 открытых сельских поселков. Таким образом, условно в Древней Руси X–XIII вв. существовало около 50–75 тыс. деревень. Важное историческое значение этой категории археологических памятников не вызывает сомнений. Именно в них проживало абсолютное большинство населения, тех самых крестьян-землепашцев, трудом которых был заложен экономический фундамент древнерусского государства.

Могильники IX–XIII вв. являются не менее существенным источником исторической информации. Во-первых, исследования погребальных древностей (особенностей обряда и инвентаря погребений) пролили свет на сложные проблемы этногенеза славян и соседних народов. Во-вторых, они опосредованно открывают социальную структуру общества, их оставившего. В-третьих, во всей совокупности похоронной обрядности преломлялись идеологические воззрения прошедших эпох, не прослеживаемые на других археологических материалах. Древнерусские могильники IX–XIII вв. известны двух типов: курганные и бескурганные. Все они подробно охарактеризованы в томе Археологии СССР «Восточные славяне в VI–XIII вв.» (Седов В.В., 1982).

Глава третья

Древнерусские поселения

Среди всех категории археологических памятников наиболее концентрированную и важную историческую информацию содержат в себе остатки поселений. Стремительное расширение географии раскопок и многократное увеличение масштаба работ ставят на повестку дня вопрос о всестороннем изучении характерных черт и особенностей, свойственных различным типам древнерусских поселений. Расширение этой проблемы сопряжено с определенными трудностями. Параллельно существуют как бы две типологии поселений: археологическая и историческая. Первая опирается на набор формальных признаков: местоположение поселения, наличие или отсутствие укреплений, их планировка, размеры поселения, характер культурных отложений, застройка и т. п. Вторая использует сведения письменных источников. Из летописей и актового материала известно о существовании на Руси стольных городов и городов — волостных центров, городов-пригородов, погостов и слобод, сел и весей. Встречаются и другие наименования населенных пунктов: городок, городец, городище, сельцо, селище и др. К сожалению, далеко не всегда ясно, какой социальный смысл древнерусские летописцы вкладывали в то или иное понятие.

Однако совокупность древнерусских населенных пунктов в целом укладывается в сложную иерархическую систему, своеобразную пирамиду, в основании которой находилась масса рядовых сельских поселений, а вершину венчали крупные стольные города — центры самостоятельных земель — княжений Руси. Ступени между ними занимали, надо полагать, поселения переходных типов, связанные друг с другом отношениями административно-хозяйственною соподчинения. В эту пеструю мозаику вклинивались территориально все расширявшиеся раннефеодальные вотчины и, наоборот, неуклонно сокращавшиеся островки еще не охваченных процессом окняжения и феодализации свободных сельских общий.

В свою очередь археологическими наблюдениями на всей территории Древней Руси зафиксированы и микроскопические неукрепленные селения в один-два двора, и обширные, иногда в несколько десятков гектаров поселки. Среди укрепленных поселений известны городища площадью менее 0,1 га и такие огромные центры, как Киев и Новгород, оборонительные системы которых защищали площадь свыше 100 га. Таким образом, множественности наименований населенных пунктов, в значительной степени отражающей их социально-экономическую градацию, соответствует не менее сложная структура археологически выявленных поселений. Исследователи решают сегодня задачу соотнесения конкретных археологических памятников с теми или иными исторически сложившимися типами поселений. По внешним признакам они разделяются на две большие группы: укрепленные (городища) и неукрепленные (селища) поселения. Вторые численно значительно превосходят первые, но изучены они много хуже.

Укрепленные поселения

А.В. Куза

Археологическая классификация. В настоящее время исследователи располагают сведениями о 1395 памятниках этого времени. Среди них укрепленные поселения, как известные по письменным источникам (414), так и поселения, ставшие достоянием науки благодаря археологическим изысканиям. Для первичной классификации, основанной на формально-типологических признаках, по совокупности имеющихся материалов (планы, характеристика культурного слоя, вещевые находки) пригодны 1128 поселений. Археологическая типология древнерусских укрепленных поселении подробно разработана П.А. Раппопортом (1958, 1961, 1967б). Классифицирующими элементами в ней служат плановая схема оборонительных сооружений в ее взаимосвязи с защитными свойствами рельефа местности. По этим признакам все памятники распадаются на два основных типа: простые и сложные. К первому относятся поселения, имеющие одну укрепленную площадку, а ко второму — несколько. Варианты и подварианты выделяются по степени использования при возведении укреплений местных топографических условий, по расположению, форме и количеству оборонительных линий. В результате сложилась разветвленная классификация. Однако построенная прежде всего по признакам, существенным для изучения развития оборонного зодчества и его особенностей, она в силу своей дробности затрудняет социально-историческую интерпретацию памятников. Поэтому целесообразно обобщить типологическую схему П.А. Раппопорта, распределив все памятники по четырем типам.

Тип первый (табл. 5 и 6). Поселения с планировкой оборонительных сооружений, полностью повторяющей особенности рельефа местности. Это поселения на мысах, останцах, холмах, островах. Они имеют укрепления по всему периметру занимаемой площади или только с наиболее угрожаемых сторон.

Тип второй (табл. 7). Поселения с планировкой оборонительных сооружений, лишь частично использующей защитные свойства рельефа местности. К ним относятся поселения на естественно укрепленных площадках, оборонительным линиям которых искусственно придана правильная геометрическая форма: круг, полукруг, прямоугольник со скругленными углами и т. д. В плановой структуре укреплений городищ этого типа чувствуется стремление совместить природные условия обороны с достижениями инженерной мысли.

Тип третий (табл. 8 и 9). Поселения с оборонительными сооружениями правильной геометрической формы, вне зависимости от особенностей рельефа местности. Сюда входят поселения, расположенные преимущественно на ровной поверхности, будь то высокое плато или низменный берег, оборонительным линиям которых сознательно придана в плане форма круга, полукруга, овала, трапеции, четырехугольника. Их общая особенность — отсутствие природных рубежей обороны. Отдельные городища этого типа опираются одной стороной на крутой берег реки или балки. Иногда ров переходит в овраг. Но в целом у данных городищ роль естественных преград малозначительна в сравнении с искусственными.

Тип четвертый (табл. 10, 11 и 12). Поселения со сложным планом оборонительных сооружений, построенных как с учетом защитных свойств рельефа местности, так и без него. Эти поселения имеют несколько укрепленных площадок. Они могут занимать весь мыс или часть его; вершину холма и территории, расположенные на других уровнях от нее; размещаются на мысе и соседних участках берегового плато; на холме и окружающей его местности; на нескольких соседних мысах со своими укреплениями, но объединенными сверх того общим валом (рвом); целиком на высоком берегу или целиком на низменной поверхности и т. п.

Из учтенных в классификации 1128 памятников доля поселений первого типа (651) составляет 57,7 %. На три других типа приходится соответственно 12,85 % (145), 16,6 % (187) и 12,85 % (145). Статистика и картографирование (табл. 13, 14) свидетельствуют о достаточно пропорциональном распределении укрепленных поселений всех типов по отдельным областям Руси. Резких колебаний в процентном соотношении различных типов памятников не наблюдается, за исключением районов с малым числом городищ, где разница в одни-два поселения выражается в десятках процентов. Таким образом, при сооружении укреплений на Руси широкое применение нашло максимальное использование защитных свойств рельефа местности. Это простое, по вполне эффективное решение задачи обороны с наименьшими затратами трудовых и материальных ресурсов было самым распространенным. Другие типы городищ встречаются значительно реже и нигде не преобладают над первыми.

Неукрепленные селища (посады) отмечены около 464 (41 %) укрепленных памятников всех типов из 1128. Безусловно, их было значительно больше, но исследователи не всегда фиксируют наличие культурного слоя за валами и рвами изученных поселений.

Несмотря на неполноту собранных данных, результаты подсчетов оказались чрезвычайно выразительными. У трети из известных древнерусских укрепленных поселений, помимо крепости, достоверно существовали еще обширные (до 50 га) открытые посады. Только этот факт заставляет по-новому взглянуть на их плановую и социально-экономическую структуру. Однако открытые поселения не составляют характерной особенности какого-либо одного типа памятников или географического ротона. Они известны у городищ всех типов на всей территории Руси.

Если общую территорию изучаемых поселений (крепость, неукрепленное селище-посад) удается установить лишь в некоторых случаях, то внутренняя площадь укреплений известна у 802 (76,4 %). Этот показатель имеет определенное значение, так как площадь памятника косвенно может свидетельствовать о численности его населения.

Сплошная систематизация памятников по размерам защищенной территории учитывает имеющийся в археологической практике опыт. Таким способом П.А. Раппопорт (1967б, с. 186–191) пытался вычленить из общей массы поселений подлинные города. 135 смоленских городищ распределил по размерам укрепленной площади на семь групп В.В. Седов, также стремившийся найти объективный критерий выявлении социально различных поселений (1978, с. 143–149). Оба исследователя отметили огромную амплитуду колебаний в площади памятников как летописных, так и не упомянутых в письменных источниках: от менее 0,1 га до более 40 га. Данный факт лишний раз свидетельствует о социальной неоднородности древнерусских укрепленных поселений.