Таблетка

Вяло проверив несколько счетов от транспортных компаний, я отправился в китайский ресторанчик «Харбин», используя дарованный мне корпоративным распорядком час на обеденный перерыв.

Почему я решил пообедать именно в китайском заведении? Было ли это связано с недавним трипом, путешествием в голову своего далёкого китайского коллеги?

Может быть, да, а может, и нет. Я довольно часто столовался у китайцев. Сравнительно недорого и сытно, если заказать к комплексному обеду, громко именуемому «бизнес-ланч», ещё двойную порцию риса по-ханьгански. Я привык есть палочками и обильно поливать еду соевым соусом.

В ресторане, пока я сидел в ожидании заказа, мой взор был прикован к администратору за стойкой, этническому китайцу. Администратор работал спокойно и серьёзно, хмурил лоб, выписывая счета, деловито отдавал распоряжения официанткам, русским девушкам, обряженным в цветное тряпьё, которое должно было изображать китайскую национальную одежду. Возможно, оно и было китайским национальным костюмом, но на наших девушках оно выглядело именно как цветное тряпьё.

Девушки ходили от стола к столу с выражением смертельной скуки на лицах, принимали заказы с чувством плохо подавляемого раздражения и затаённой злобы. Русские вообще не умеют прислуживать. Как это сказал Грибоедов? «Служить бы рад, прислуживаться тошно!» Русским тошно прислуживать, и эту свою рефлекторную тошноту они не могут скрыть даже ради самых щедрых чаевых.

Я имел возможность ощутить разницу на Востоке. В индийском ресторане, то есть в настоящем индийском ресторане, в Индии, мальчик-официант оближет вас с головы до ног за пару лишних рупий или даже вовсе без них. Он прислуживает с энтузиазмом, он видит в этом свой долг и профессию. Возможно, виновата кастовая система. Мальчик на побегушках, он не помышляет стать врачом или министром, его отец, дед, прадед – все были слугами, прислуживает и он. Это его естественное состояние. Если он сделает карьеру и станет к сорока годам старшим официантом, он будет считать, что его жизнь удалась. Он почти не думает о том, как ему стать министром, депутатом или большим богачом. Может, он мечтает разве что стать актёром – во всём виноват Болливуд[33], он отравил сознание бедных индийцев несбыточной надеждой.

Я говорю о надежде стать кем-то другим ещё в этой жизни. Насчёт следующей жизни любой индиец может желать всё, что только придёт ему в его маленькую круглую голову.

Самое удивительное, что ничто не мешает потомственному слуге, шудре, гордиться своим трудом и уважать себя. Он прислуживает творчески, аккуратно, но без тени уничижения или раболепства.

Как-то в Индии я по глупости и из вредности решил торговаться с бедным рикшей, назвавшим плату за провоз, а потом оставил ему больше денег и собирался слезать. Рикша довольно резко удержал меня за рукав и втолкнул в мою ладонь сдачу. Лишнего мне не надо, говорил весь его вид, я требую лишь твёрдой суммы, установленной профсоюзом.

Русский официант или официантка, обслуживая тебя, всегда покажет, неосознанно, лицом или позой, что делает тебе великое одолжение. Он или она полагают своё нынешнее положение временным, неестественным: пока я студент (студентка) и подрабатываю в ресторане, но вот закончу институт и сразу стану топ-менеджером или богатым бизнесменом, дайте только время, в крайнем случае, выйду замуж за олигарха.

При этом они, конечно, полагают, что достигнут желаемого положения уже в этой жизни. В следующую жизнь они не верят. Да что там не верят, они просто не знают про следующую жизнь. Зато они наивно принимают на веру тезис о том, что «если чего-то сильно желать», а ещё и «очень стараться», то обязательно «всё получится».

И ведь так оно и есть.

Вот только восточные мудрецы, впервые сформулировавшие это утверждение, вошедшее ныне в катехизис современного западного человека через голливудские фильмы, статьи в глянцевых журналах и книжонки многомудрого Пауло Коэльо, подразумевали не одну жизнь…

Да, русские не умеют искренне прислуживать другим. Зато если уж начинают лизать кому-то жопу, то изваляются в грязи по самое некуда, без всякой на то необходимости и пользы. А ещё и отмудохают друг друга за право лизнуть поглубже. Национальный садомазохизм.

Я смотрел, как китаец гоняет белых девушек, и поражался, как хорошо это у него получается. Он был явно на своём месте. Подумалось, что немного осталось, и древний восточный человек займёт приличествующее ему положение, а мы, белые бесхвостые обезьяны, ленивые самодовольные существа, будем скучно-послушно работать под его окрики.

После окончания рабочего дня я толкался в пробке по дороге домой. Поток машин медленно тёк по запруженной улице. Некоторые водители, как я, обречёно передвигались по своей полосе короткими рывками с длинными паузами, переключали радиостанции, смотрели устало по сторонам или без мыслей и эмоций упирались взглядом в лобовое стекло. Другие нервничали, постоянно перестраивались, норовили объехать поток по тротуару, но встречались с коллегами по пробке на ближайшем светофоре.

Я без особой злости привычно матерился вполголоса на торопыг. Можно подумать, что все они спешат на архиважные мероприятия, способные изменить мир, или теряют каждую минуту по тысяче долларов.

Я уверен, что на самом деле они просто доберутся до своих квартир, упадут на диван и включат телевизор. Самые активные ещё поедят или займутся сексом с домашними партнёрами. Стоит ли ради этого так торопиться? Часом раньше, часом позже – ничего не изменится.

Скоро всё станет хорошо: дороги отремонтируют, заделают выбоины, положат новое шершавое полотно, устроят развязки, расширят полосу движения, обновят разметку, выделят место под парковки, чтобы стоящие автомобили не занимали весь правый ряд, запустят скоростные диаметры в три кольца вокруг города, грузовому транзитному транспорту дадут удобную объездную дорогу. И всё станет хорошо. Может, не скоро. Но когда-нибудь.

А пока – скорость любой машины в потоке в конечном итоге равна скорости потока. Проявляя неуместную индивидуальность, ты заработаешь только лишние царапины и вмятины да испортишь нервы другим людям.

В пробке всё, как в жизни.

Достучаться до небес

Доехав к себе в район, я припарковал автомобиль на импровизированной платной стоянке около супермаркета. Вежливый и предупредительный мужчина армянской наружности помог мне втиснуться между «фольксвагеном» и «тойотой». На стоянке был аншлаг, как обычно. Я вручил сторожу (никак не могу запомнить его имя, пусть будет Ашот) сорок рублей – плату за ночную охрану.

Сначала я ставил машину около подъезда, но скоро сняли стёкла с боковых зеркал заднего обзора. Понимающие соседи объяснили, что, может, это, конечно, и не дело стояночных ребят, но похоже на то. В общем, можно и не платить сорок рублей организаторам нелицензированной стоянки. Тогда у тебя будут порой пропадать стёкла, или колпаки, или что-нибудь ещё. Проще платить.

Иногда, выйдя за машиной ночью, я не мог обнаружить рядом со стоянкой никакого сторожа. Охрана, видимо, заключалась в том, что местная шантрапа была жёстко проинструктирована авторитетными пацанами НЕ тырить ничего с машин на стоянке. А с машин у подъездов – наоборот.

Так или иначе, я стал ставить машину у супермаркета, вносить необременительную дань и спать относительно спокойно.

Ашот принял деньги левой рукой, изобразив на поношенном лице искреннее извинение.

У него зазвенел мобильный телефон, и правой рукой он прижимал к уху трубку.

– Да! Алло! Галя? Я прыду сэгодня. Дэнги? Дэнги принэсу. Падажды мэня, не спи, филм посмотрым. Дэнги? Дэнги ест, дэнги принэсу.

К чести Ашота надо сказать, что он самый ответственный из ночных сторожей. Тоже отлучается, конечно, но, бывает, что и ходит всю ночь из конца в конец по стоянке, напевая под нос мотив какой-то своей национальной песни. Я был тому свидетелем, и не раз.

Когда в смене местные, тех вообще никогда не найдёшь, напьются и спят в служебной «шестёрке».

Мне подумалось, что русские женщины могли бы организовать движение ЗА нелегальную иммиграцию. Гали, Любы, Клавы и Нади, лет сорока и далее, весом в восемьдесят и более, не имели бы никаких шансов поиметь рядом с собой частично трезвого мужика, умеющего работать и приносить домой деньги, равно как и ублажать свою матрону в постели, если бы не Ашоты, Тиграны, Дауды и Сулейманы.

Они (тетки) взялись бы за руки и вышли навстречу колонне ДПНИ, тяжёлыми грудями остановив манифестацию костлявых патриотов. Что, сказали бы женщины, вы хотите, чтобы все эти нерусские элементы покинули наши земли? Хорошо. Мы их выгоним из своих квартир, сегодня же. А вы, мужички, сможете сделать бабам приятно? Прямо сейчас! Ну-ка, болельцы за родину, уважьте-ка нас, да так, чтобы вдосталь, до упоения. А уедут чёрные, будете возделывать нас, как комсомольцы целину, каждую ночь, а днём работать, а ввечеру приносить домой картошку и мясо. Как вам такой русский мир, родимые?

На том бы и закончилось православно-патриотическое бдение борцов с черножопыми, разбежались бы бесславно по переулкам, придерживая руками разорванные штаны да крестясь истошно.

Я всегда, когда иду пешком, думаю о чём-нибудь эдаком. Иногда я ещё шевелю губами или смеюсь. В общем, выгляжу как настоящий придурок.

Но это только так кажется. На самом деле я очень умный.

Просто чувствительный.

К людям, к жизни, к справедливости, к истине, к искусству.

Дома я включил компьютер и запустил универсальный проигрыватель. Открыл специальную папку «Knokin' on Heaven's Door», выделил и поставил на проигрывание все mрЗ-файлы из папки.

Я говорил, что мне надоели старые хиты. Но только не этот. Я никогда не устаю слушать «Стучась в двери небес» Боба Дилана. Я даже коллекционирую версии этой песни. Вы представить себе не можете, как много исполнителей отметилось треками с «Knokin' on Heaven's Door»! На моём компьютере 39 файлов. Композицию играют: U2 (концертная запись), Dana Robbins, Bryan Ferry, Randy Crawford, Daniel Lioneye, Wyclef Jean (когда-нибудь слышали о таком?), Roger Waters (да, тот самый, из Pink Floyd), Warren Zevon, Avril Lavigne (даже эта попсовая девчонка!), Leningrad Cowboys (стоит послушать только из-за одного названия группы), Jerry Garcia, один, и он же со своей бандой – Jerry Garcia Band, Calva Y Nada (не спрашивайте меня, кто это), Seliq (альбом называется так же, «Knockin' on Heaven's Door»), Ed Robinson – 2 трека, Guns'N'Roses – 7 треков, Sisters of Mercy – 5 треков (представляете себе Sisters of Mercy, рычащих Knock-knock-knocking?..), Eric Clapton – 7 треков (I.M.H.О. лучший – из альбома «Crossroads»), и, конечно, сам Bob Dylan – 4 трека. Особенно трогательно он скрипит старческим голосом на версии концерта «MTV Unplugged».

Само собой, есть у меня и диск с фильмом «Knokin' On Heaven's Door», история двух парней, приговорённых к смерти последней стадией рака и отрывающихся по полной.

Вовсе не нужно слушать много песен или читать много книг. Достаточно одной, если вникнуть в её суть. Вот кришнаиты поют всё время «Харе Кришна, Харе Рама» и читают «Бхагавад-Гиту», а понимают и чувствуют больше, чем иной академик или искусствовед.

Главное, чтобы песня или книга были правильные. «Knokin' On Heaven's Door» – правильная песня. Таково моё мнение. Старина Боб мог бы вообще больше ничего не написать, одной этой песни достаточно, чтобы двери Небес открылись перед ним.

Когда я напишу свою главную и единственную книгу, я буду остаток дней просто работать в офисе, как обычный человек, и пить пиво по вечерам. Хм…

Я пил пиво и медитировал под песню, звучащую снова и снова, разными голосами, в разных аранжировках. Потом разделся и, выключив компьютер, лёг на тахту. Моя бессонница осталась в далёком прошлом, когда я не работал в офисе с девяти до шести, вёл богемный образ жизни и мог заниматься сексом хоть каждый день, было бы с кем.

Не прошло и десяти минут, как я провалился в свой странный сон о Хазарии, канувшей в Лету…

Звезда падучая

Загорелась звезда падучая, в южном небе, в пустоте зияющей, чёрной. Летела звезда из космоса, хвостом вертела, ровно кошка.

Каждую ночь горячее и ближе.

Саат лежал на пригорке, положив руки под голову, и смотрел. К беде, говорили старые люди, к трагедии.

А какая беда может в Хазарии приключиться? А всякая. Может, недород.

Или перерод – тоже несчастье. Одним годом хлеба уродились в рост коню. Саблями косили, молотили булавами. Самим не съесть, беда! Грузили подводы с верхом, везли за горы, молили соседей: спасите от перерода! Возьмите хлеба наши, дайте взамен камней тяжёлых. Соседи помогали.

Запрудили тракты подводами, в одну сторону хлеба везут, в другую – камни. Тракты узки, по полю. Истоптали чернозём. Всё одно, не пройти не проехать. Молоко киснет в кочевье, а в городе только камни горой, пить-есть нечего! Больные к знахарям добраться не могут, мрут в дороге среди подвод.

А пахать под зиму, скот пасти некому.

Все хазары только хлеба вывозят да копят камни. Поля бурьяном поросли, скот разбежался. А все одно, не вывезли хлеба!

Амбары ломились. От изобилия завелись в подполах мышата невиданные, хольные, злые. Буде человека у амбара поймают, кости поперекусывают и оставят стонать да гнить. Для баловства и из вредности.

Оно сказать, всякой животине, кроме хлеба, ещё и шоу надобно, о том дальние цари говорили, емператоры. Скучно мышатам с такой провизией, вот и потешались.

А подъели мышата хлеба, и начался голод.

У хазар на новую весну ни скота, ни посевов. Пробовали камни есть, да поломали зубы и животы тяжёлым попортили.

Так и дохли. Много народу вымерло.

Только те живы остались, кто наловчился мышат камнями побивать и жарить на костре из сухого бурьяна.

Вот вам и год урожайный. Нет, хорошо, когда в меру. Чтобы бедному хазарину на миску похлебки только, а уж мурлам обжорство.

В другой год объявили, что мурлы беду на себя принимают, спасают от перерода люд и земли. Лишний хлеб за бугры вывозят.

И нелишний прихватят. Всё с тайным умыслом, суверенным. Чтобы у недругов мышата завелись, кости им грызли, точили силу вражью. А родной люд чтобы в труде да здоровье. Хитро так! За то мурлам привилегии, синий фонарь под хвостом кобылы.

Если бы не мурлы, сплошная погибель.

Ну и Великий каган, конечно.

Всякая беда бывает. Сухота – несчастье, а мокрость – того пуще. Теплынь людей изводит, хладень морит.

Но паче всего – могилород, вдовье семя, ключ слёзный, умерщлятово, смертень.

Война.

Лежал Саат на пригорке, звезду падучую смотрел, думы думал. Чу, топот конный.

Поднялся, видит: скрытная сотня кагана скачет, при полной конспирации, к холкам пригнулась, не гикнет. Только плетью стегает, пятками бока бьёт да коней торопит – «хоц, хоц!». В руках смольные факелы.

А поутру пожар в Итиле. Да пара деревень окрест дотла выгорела, с насельцами.

Ветер дым горький по степи катает.

Дети плачут, жёны воют. Мужики в золе копошатся, кости родные ищут, а глаза пустые, мёртвые.

Вот оно, горе от звезды падучей!

Но сталось так, что горе то – зачин беды большей, свальной.

Шаманы утку распотрошили, на печени гадать. И сказала печень, что пожары те – от злых чечмеков из скальных гнёзд.

Печень утиная не соврёт. Для верности её с травами истолкли да съели.

И точно: чечмеки виноваты.

Поутру на площадях да базарах оруны хазарам правду сказали. Попомнили чечмецкому корню всё зло былое, историческую неприязнь. Слова кагана в дома носили: не дадим поругать купность Хазарии! Усмирим чечмеков недобрых, концевой нарядок восправим!

А на то нужно войско в конец тартар хазарских отправить, к самым гнёздам скальным, где чечмеки преют, зло в котлах кипятят, ненависть шершавым бруском натачивают.

Вспомнили про Саата, тропу к шатру дырявому, травой поросшую, вынюхали.

Мытарь всех кобыл Саата увёл, для нужды военной. Даже малого жеребёнка поволок, привязал к телеге. У скотинки ноги тонкие, как камыш в протоке, чуть не ломаются.

Саат причитает: куды его, разве ж это транспорт военный? Не помянуть седло, а кинь платок из шёлка китайского, тонкого, такому коняшке на спину, он и бумкнется оземь! А мытарь молчать велит да грозит каганским указом в свёртке писчем. Оно ведь и мытарю хочется нежной жеребятинки родным детишкам: на то и война.

Сидел Саат, плакал. Ночь просидел, клял звезду падучую. А она близёхонько, бороду подпаливает, если лицо задрать.

Но тоска-кручина по кобылам назавтра прошла. Впору стало о себе самом горевать.

Пришёл тысячник с животом круглым, гладостным, да враз мобилизовал Саата подчистую, всего, как есть! Определил в пращный полк, дал мешок на верёвке и камней горсть – разгрузку.

Собралось войско несметное в путь далёкий.

На заре дудки засвистели, и тронулась армия. Шли день, вот Итиль стал невиден.

Только малые сёла кругом дороги. Ночь шли.

Где блеснет огонек, а где и темень. Снова шли день. В степи дорога, земля кругом пустая, трава, как океан, колышется.

Не пахана, не топтана, целка-девица!

Снова ночь, малость покемарили, и в дорогу.

Другой день, дорога кончилась. Прямо по травам пошли, от солнца. Шли и шли.

Дальше Саат дням счёт потерял.

Ох, и велика страна Хазария! Истопчешь ноги по самую задницу, покуда пройдёшь её из края в край.

И ведь пустая.

Топал Саат, гремел разгрузкой, думал.

Он хотя телом и крепок, а головой болезен был. Потому думал. Думы все от головного недуга, вроде как газы в животе. Пучат и пучат. Иной раз аж глаза навыкат и пар из ушей. Ладно бы через рот не выпукивать, а то беда.

Чудно как! Возьми Итиль-город: