Кадры решают все

– Чему, как говорится, обязана? – она холодно приподняла бровь.

– О, сущая формальность, совершенно нечего бояться. Я вас провожу, разрешите?

Он взял ее под руку удивительно мягкой и прохладной рукой и повлек в сторону метро.

– Как проходит процесс кинодеятелей? – спросил Терещенко вкрадчивым тоном. – Не нужна ли наша помощь?

– Спасибо, справляюсь.

– Смотрите, дело сложное, а вы, насколько я знаю, раньше никогда не работали по экономическим преступлениям.

Ирина пожала плечами и заметила, что с чего-то надо начинать.

– Да, разумеется. Но ведь неопытный специалист всегда может воспользоваться помощью старших товарищей, спросить совета… Больше того, он просто обязан это сделать.

– Согласна с вами.

– И вы получаете на рабочем месте должную помощь и поддержку?

Немного помедлив, Ирина обтекаемо ответила, что Павел Михайлович замечательный специалист, прекрасный начальник и чуткий наставник. Когда общаешься с чекистами, чем меньше конкретики, тем лучше.

– Рад за вас. А скажите, Ирина Андреевна, какое мнение сложилось у вас о товарище Соломатине?

Она сказала, что до конца судебного следствия не хочет делать выводов.

– Понимаю, понимаю… – собеседник покачал головой, – но есть мнение, что необходимо оправдать товарища режиссера.

Ирина чуть не споткнулась от удивления.

– Оправдать?

– Да, Ирина Андреевна. Доказательства его вины весьма жиденькие, а вернее сказать, вовсе отсутствуют, согласны?

Она пожала плечами.

– Давайте посмотрим правде в глаза, – мягко, но напористо продолжал комитетчик, – в деле нет ни одного весомого подтверждения его вины, и то, что товарищ Соломатин оказался на скамье подсудимых, можно объяснить только тяжелым обвинительным уклоном следователя. Вы извините, что я так о ваших коллегах, но там явно усердие преобладало над разумом.

Ирина засмеялась:

– Похоже на то.

– Человек перестарался, а начальство не проконтролировало. Бывают, к сожалению, такие недоработки у руководителя, особенно если он озабочен только тем, чтобы удержаться в своем кресле.

Ирина поняла, что это камень в огород Макарова, но промолчала. Да и что она могла сказать? Собеседник меж тем коротко засмеялся и интимным движением сжал ее локоть:

– Рад, что вы со мной согласны. Правосудие обязано быть точным и объективным, не так ли?

– Безусловно.

– А советский народ должен видеть, что любой человек в нашей стране имеет право выражать свое мнение, не опасаясь, что его за это отправят в колонию по нелепому и ложному обвинению.

– Конечно.

– И не будем забывать про вражьи голоса. Представьте, какой вой они поднимут, если Игорь Васильевич отправится в колонию?

– Да уж, – засмеялась она, – ведь по их представлению у нас в стране интеллигентный человек ни по какой другой статье, кроме политической, сидеть не может.

– Совершенно верно! Не стоит нам с вами лить воду на мельницу западной пропаганды.

– Ни в коем случае.

– Что ж, Ирина Андреевна, уверен, вы исправите ошибки, допущенные следствием.

– Я тоже на это надеюсь, – сказала Ирина.

– А вот и метро! – воскликнул Терещенко с радостью. – Вам вниз? А я пешочком. Что ж, очень приятно было с вами познакомиться.

– Мне тоже, – соврала Ирина и заставила себя улыбнуться.

– Надеюсь, как говорится, на дальнейшее сотрудничество. Ирина Андреевна, вы обращайтесь, если что, поможем! Мы за вами присматриваем и, честно скажу, будем рады оказать услугу такому замечательному специалисту, как вы.

Расплывшись в улыбке, Терещенко энергично пожал ей руку, попрощался и тут же затерялся в толпе. Будто и не было его.

Встреча с кагэбэшником немножко взбодрила, но не испортила настроения. Кажется, у этих ребят нынче круг обязанностей немного пошире, чем был очерчен Солженицыным в его произведении «Архипелаг ГУЛАГ», но так или иначе, Терещенко нашел окошечко в своем плотном графике расстрелов, предупредил ее, что следователь слегка перестарался и не надо сажать честного или сравнительно честного человека в назидание другим. Впрочем, бесполезно думать о резонах капитана, все равно КГБ не перехитришь и замыслов их не разгадаешь, главное другое. В кои-то веки ее внутреннее убеждение совпадет с требованием соответствующих органов, а то и бери выше, с государственной необходимостью. Первый раз в жизни она вынесет тот приговор, который от нее хотят вышестоящие инстанции, и это будет хорошо. Молодость уходит, и вместе с ней должна уйти ершистая строптивость, а зрелости свойственна степенность и лояльность, а также умение видеть дальше собственного носа.

Павел Михайлович увидит, как она растет над собой, поймет, что ей не нужен протест ради протеста, нет, она принимает спокойные и взвешенные решения, и детское желание сделать наперекор давно ее покинуло. А там как знать… Да, все свои блестящие карьерные возможности, открывшиеся пару лет назад, она проворонила, родив второго ребенка. Депутатом Верховного Совета ей теперь не стать, но ведь Павел Михайлович когда-нибудь уйдет на пенсию, а по возрасту она больше всего подходит, чтобы сменить его на должности председателя суда. По другим параметрам тоже, но из скромности будем думать, что только по возрасту. Дети к тому времени как раз подрастут, она сможет больше времени уделять работе, и почему бы, черт возьми, и не подняться хотя бы на одну ступеньку по служебной лестнице?

* * *

Со справочной ничего не вышло. Настя дозвонилась в Иркутск с таким трудом, будто он находился в другой галактике, но телефонистка на удивление любезным тоном сказала, что для получения номера телефона кроме имени нужно знать еще и адрес человека, иначе никак. В ответ Настя вздохнула, и, видимо, так тяжело, что телефонистка продиктовала ей адрес горсправки, куда можно отправить запрос по почте. «Но желательно еще какую-то информацию, кроме имени, – добавила она, – год рождения хоть приблизительно».

Положив трубку, Настя поняла, что если номер Дмитрия каким-то чудом не всплывет в памяти, все кончено. Ответ из горсправки придет месяца через три, тогда приговор будет уже вынесен, и даже возможностей Рымарева не хватит его отменить.

Странно, Настя ведь не знала, какую должность занимает Дмитрий Зосимович, каковы его реальные возможности и насколько сильно он симпатизирует ей, чтобы выручать ради нее постороннего человека, но сейчас, когда она проворонила этот крохотный шанс для спасения Игоря, он казался ей почти гарантией его освобождения.

Соломатин будет сидеть в тюрьме только потому, что разгильдяйка Настя поленилась записать телефон влиятельного руководителя! – эта мысль жгла ее, не давала покоя, и собственное бездействие казалось Насте позорным и преступным. Куда-то надо было бежать, кому-то падать в ноги, но Настя не знала, куда и кому, поэтому просто металась по квартире, как загнанный зверь.

Она даже на прогулке не могла сосредоточиться и играть с детьми, соседская мама, глядя на нее, даже забеспокоилась и спросила, не случилось ли чего. Настя соврала, что нет.

Так в пустых терзаниях промелькнул вторник и наступила среда, день визита в телецентр.

Лариса утром убежала на работу, обещав вернуться в начале второго, так что Настя успеет спокойно собраться и накраситься.

Настя вздохнула. Спокойно – это в последнее время явно не о ней. Полное бессилие перед судьбой дает смирение, но ей все время казалось, что она может что-то сделать, как-то переломить ситуацию, только не понимает, как именно, и от этого чувствовала себя будто под электрическим током.

Она посмотрелась в зеркало – бледная, дерганая, глаза лихорадочно блестят, – просто эталон ведущей детских передач. Для ребят нужно быть спокойной, убедительной, приветливой, такой, как тетя Валя из «Спокойной ночи» и «В гостях у сказки», и у Насти получился бы такой образ, если бы тревога за Игоря отпустила хоть ненадолго.

Как было бы здорово, если бы Лариса отпросилась на целый день и позволила ей от души полежать в ванне, этого бы хватило для того, чтобы собраться и приобрести приличный вид. Но нельзя требовать слишком много, подруга и так жертвует работой ради нее.

Настя погуляла с Данилкой в парке, на ходу занимаясь аутотренингом. Этот остромодный метод казался ей дикой чушью и напрасной тратой времени, но за неимением гербовой пишут на простой.

Она шла по парку, повторяя себе под нос: «Я спокойна и уверена в себе, у меня все получится», – и в итоге только сильнее разозлилась.

Вернувшись домой, Настя пораньше покормила Данилку обедом, чтобы не оставлять это хлопотное дело на подругу, и принялась ждать. Наступил час дня, по «Маяку» передали новости, начался концерт по заявкам радиослушателей, а Ларисы все не было.

Уложив сына в кроватку, Настя открыла шкаф и достала свое единственное однотонное летнее платье. Она обожала яркие пестрые расцветки, особенно в цветочек, но на экране они выглядят совсем не так здорово, как в жизни. А вот жемчужно-серое шелковое платье в самый раз, хоть оно и делает ее взрослее, зато в момент съемки не расплывется на весь экран, и в нем Настя просто вылитая учительница. Еще указку в руки и кругленькие очочки на кончик носа, и она станет такой педагог, что лучше искать будете – не найдете.

Повесив платье на спинку стула, Настя достала к нему трусики, лифчик и самые тонкие колготки, в которых будет жарко, но в носочках идти глупо, а с голыми ногами – неприлично. Ради этой работы придется попотеть не только в переносном, но и прямом смысле слова, но ничего, она потерпит, привычная. Издержки производства, ведь во время съемок приходится в шубе разгуливать по жаре, а в ноябре купальник надевать.

Проверив, что на колготках нигде нет стрелок и затяжек, Настя стала заплетать строгую учительскую косу.

Радио «Маяк» тем временем от имени сослуживцев поздравило некоего Василия Михайловича Колычева, передовика производства и наставника молодежи, и передало для него песню «Надежда».

– Надежда – это, конечно, хорошо, – мрачно сказала Настя зеркалу, – самая такая штука, что не поймешь, то ли она не дает тебе умереть, то ли, наоборот, убивает.

Анна Герман допела, прозвучали позывные «Маяка», и снова пошли новости. Значит, уже половина второго, а Ларисы все нет.

Ничего, наверное, просто долго ждет автобуса. Днем так бывает, что минут по двадцать ни одного на линии нет. Знающие люди утверждают, что водители в обед садятся играть в преферанс и, пока партию не добьют, работать не выходят. Сейчас придет Лариса, нечего паниковать.

На всякий случай Настя проверила, работает ли телефон. Все в порядке, значит, Лариса появится с минуты на минуту. Ведь подруга – очень обязательный человек, позвонила бы, если что.

Данилка в кроватке раздумывал, то ли ему лечь спать, то ли беситься в полное свое удовольствие, и, похоже, склонялся ко второму варианту.

Настя улыбнулась ему и дала Утю, которому немедленно пришлось пересчитать прутья кроватки своей многострадальной головой.

Одевшись для выхода, Настя лишь слегка подкрасила губы, зная, что для проб ее будут гримировать, убедилась, что паспорт, без которого не пустят в телецентр, лежит в сумочке вместе с деньгами на дорогу, и опустилась на стул. По радио запел не кто иной, как Челентано, значит, это последняя песня в концерте по заявкам. Зарубежную эстраду всегда оставляют на сладкое.

Она в ужасе взглянула на часы: и правда, без трех минут два. Пора выходить, а Ларисы все нет.

Снова проверив, работает ли телефон, Настя выглянула на лестницу и прислушалась. Парадная отозвалась гулкой пустотой, нигде не звучали шаги, и лифт неподвижно висел этажом выше.

Настя зачем-то выглянула в окно, хотя оно выходило на другую сторону, и попыталась не паниковать, ведь Лариса вот-вот появится.

Время полетело со страшной скоростью, как на карусели. Не успела она оглянуться, как пять минут третьего часа канули в вечность. Выходить надо или немедленно, или никогда.

Схватив Данилку, по закону подлости именно сейчас решившего вздремнуть, Настя быстро одела его, бросила в большую сумку пару сменных подгузников и ползунков, стремительно налила в бутылочку морсу и, посадив сына в коляску, побежала на студию, едва не забыв от волнения запереть дверь.

Сердце колотилось как бешеное от страха, что она не успеет, от тревоги за Ларису, потому что случилось явно что-то серьезное, раз она не пришла, а когда чуть отпускало, наползал жгучий стыд, что она такая плохая мать, нарушила ребенку режим ради своей жажды славы. Одно хорошо – эти переживания ненадолго вытеснили тяжелые думы об Игоре.

Настя бежала до метро и от метро, насколько позволяла коляска, но все равно опоздала на пять минут, и это было очень плохо, потому что Татьяна Борисовна могла простить все, кроме суеты и опозданий.

Редактор встретила ее уже раздраженной, а когда увидела Данилку, вовсе пришла в ярость и прервала арию одинокой матери «не с кем оставить» одним нетерпеливым движением руки.

– Ты в своем уме, Астахова? – грозно спросила Татьяна Борисовна. – Кто тут будет нянчить твоего младенца, пока ты пробуешься? Вот он?

Длинным пальцем с безупречным кроваво-красным маникюром она указала на испитого мужичка в синем рабочем халате.

– Я думала, мы сегодня просто поговорим, – пролепетала Настя.

– Ты погубить хочешь своего ребенка, что ли? Он же умрет, если хоть полчаса посидит у нас в редакторской, там такой табачный смрад, что взрослые не все выживают.

Настя потупилась:

– Татьяна Борисовна, я обо всем договорилась, подруга должна была посидеть, просто не смогла в самый последний момент.

– И сколько еще нас ждет таких последних моментов? Каждый раз запись срывать, когда тебе не с кем будет оставить ребенка?

– Нет, это сейчас только, а с осени Данилка в ясли идет.

Татьяна Борисовна фыркнула:

– Знаешь что, моя дорогая, обычно я советую девушкам крепко подумать, что они хотят: быть хорошими женами и мамами или работать на телевидении. Очевидно, что тебе этот совет давать поздно, ты свой выбор сделала. Займись семьей, Астахова, и не морочь голову занятым людям.

Данилка потянулся к большой бирюзовой брошке под горлом Татьяны Борисовны, а когда Настя перехватила его ручку, скуксился и захныкал.

– Я смогу совмещать, – пробормотала она.

– Я вижу. Опоздала, явилась с младенцем, которого здесь совершенно некуда приткнуть, а дальше что? Как еще ты продемонстрируешь нам свое наплевательское отношение? Все, Астахова, иди домой, пока тут ребенка не угробила. Смотри, он спать хочет у тебя.

Действительно, без дневного сна и избытка новых впечатлений Данилка не мог ни бодрствовать, ни уснуть и горько заплакал у нее на руках.

Выйдя в вестибюль телецентра, Настя поняла, что обратная поездка на метро окажется для сына слишком серьезным испытанием, и поймала такси, хотя такая роскошь была ей теперь не по карману.

Снова она проворонила свой шанс, господи, надо же быть такой дурой несуразной! Ее послали, она и пошла, а надо было каяться, падать в ноги, умолять, напирать на свою трудную долю матери-одиночки. Все так поступают, одна она не умеет.

Татьяна Борисовна хорошая женщина, она наверняка эту свою тираду произнесла в воспитательных целях, специально, чтобы Настя в перспективе прочувствовала ответственность и налегла на дисциплину, а сейчас пала в ноги и раскаялась, а она взяла и ушла. Не бежать же солидному редактору за строптивой актрисулькой, в самом деле.

Плохо, что Лариса не предупредила, что не придет. Тогда Настя попросила бы посидеть дружелюбную соседку, с которой сегодня гуляла на площадке и которую выручала в такой же ситуации. Или, зная, что Лариса не может, вышла бы с Данилкой пораньше, и не было бы этого дурацкого пятиминутного опоздания, воздействовавшего на редакторшу, как красная тряпка на быка.

Вернувшись домой и уложив сына, которому эта поездка, похоже, будет стоить режима дня, Настя принялась названивать Ларисе на работу, представляя себе всякие ужасы, но голос подруги был совершенно спокоен.

– Лариса, все в порядке?

– Настя! – в трубке раздался бодрый Ларисин голос. – А я звоню-звоню! Тоже уже не знала, что и думать!

– А почему ты не пришла?

– Ой, слушай, тут такой форс-мажор, что меня никак не отпустили! Вот понимаешь, как назло! Закон подлости, именно когда тебе что-то нужно позарез, возникают обстоятельства непреодолимой силы.

– Прямо никак было невозможно?

– Под угрозой увольнения.

– Ты бы хоть позвонила.

– А я звонила, между прочим, но трубку то никто не брал, то было занято. Я раз пятнадцать набирала, пока начальница меня не отчитала, что я занимаюсь черт знает чем, пока все работают.

– Понятно… – протянула Настя, – ну, слава богу, ты жива, а то я уже надумала…