Кадры решают все

– В выходной? – В голосе Татьяны Борисовны слышалось столько ужаса, что Настя заткнулась.

Тут из своей комнаты выглянула Лариса и энергично закивала. Настя приподняла брови, а Лариса прошипела: «Я посижу!» «В среду в три?» – проартикулировала Настя, и подруга снова кивнула.

Вне себя от радости Настя обещала прибыть на телестудию в среду ровно в пятнадцать ноль-ноль. Татьяна Борисовна попросила не опаздывать, потому что соберется весь коллектив, и распрощалась.

Давно Настя так не радовалась. Татьяна Борисовна дама суровая, но обязательная, если пригласила, то, считай, работа уже в кармане. Иначе она бы так и сказала, что проводим пробы, хотим среди прочих и вас посмотреть.

Как хорошо! Конечно, от ведущей детской передачи на Ленинградском телевидении до мировой известности расстояние в миллионы световых лет, ну и что. Зато она будет помогать детворе учиться, и Данилка, когда пойдет в школу, сможет хвастаться, что ведущая любимой программы его родная мать. У него сразу авторитет взлетит!

Постоянная работа приносит постоянные деньги, и ей больше не нужно будет выпрашивать у худрука роли.

В общем, жизнь налаживается, и Лариса, главное, не сердится на нее из-за этой несчастной газеты, раз сама предложила посидеть с Данилкой.

Настя чуть не расплакалась от благодарности. На всякий случай переспросила, точно ли Ларисе удобно и не нужно ли поискать какую-нибудь другую няньку, в крайнем случае договориться с мамочкой из соседней парадной, которая, когда муж был в командировке, пару раз оставляла у Насти свою дочку, чтобы сходить в магазин, и обещала тоже выручить при форс-мажоре. Но Лариса засмеялась, что своего парня она чужим людям не отдаст и с работы ее отпустят очень охотно, потому что она дисциплинированная до тошноты. Пора сходить с пьедестала.

Настя поняла, что инцидент исчерпан, мир в семье восстановлен, и на радостях забыла позвонить в справочное.

* * *

В понедельник утром Вера проснулась такой разбитой, что обрадовалась, вдруг заболела и появилась уважительная причина не ходить в суд. Она поставила градусник, который показал тридцать шесть и шесть. Вера стряхнула ртуть и снова сунула термометр под мышку, держала по часам десять минут, но результат оказался прежним.

Пульс тоже был очень даже ничего, пришлось признать, что чугунная голова у нее от двух дней, безвылазно проведенных дома в компании чая и плюшек.

А хуже всего, что она не просто забыла постирать свой единственный приличный летний костюм, но после разговора с начальницей, торопясь упасть в кровать, бросила его комом на стул, где он благополучно и провел все выходные, так что сегодня надеть его было невозможно.

Вера выглянула на балкон в робкой надежде, что похолодало, но нет. Солнце весело припекало с безоблачного неба, а тут еще и по радио сказали, что температура воздуха днем достигнет двадцати двух градусов.

Пришлось доставать старое платье, которое когда-то было очень хорошее, а сейчас подошло вплотную к той черте, за которой отслужившие вещи отправляются на дачу.

Черт, она будет выглядеть настоящей замарашкой среди всего этого бомонда, пришедшего поддержать Соломатина, а ну и ладно! Вера даже краситься не стала, все равно сегодня снова плакать.

Увидев ее, Мишины родители переполошились, что это она такая бледная, уж не больна ли, и в другое время Вере стало бы противно от этих хлопот, а сегодня нет. За дни, проведенные в суде, она как-то незаметно для себя сроднилась со свекром и свекровью, не полюбила, но чужими они для нее быть точно перестали.

До обеда выступали какие-то бухгалтеры, раскладывали, как пасьянс, договоры, платежные поручения, накладные, акты, путевые листы и другие документы, но Вера не понимала, хорошо это для Миши или плохо, отчасти оттого, что не разбиралась в бухгалтерии, а главным образом потому, что вся была поглощена предстоящей пятиминутной встречей наедине.

Как ей действовать? К кому обращаться? В чье ухо прошептать сакраментальную фразу: «Я от Альбины Семеновны, вас должны были предупредить»?

Ведь страшно подумать, в какую ярость придет начальница, если Вера не поймет сигнала и пропустит свидание, о котором та с таким трудом договорилась. Нет, надо быть начеку!

Вера сидела как на иголках, жадно ловя взгляды конвойных, но те не обращали на нее никакого внимания.

Миша тоже почти не смотрел на нее, потому что сейчас как раз проводился анализ финансовых документов, которые подписывал непосредственно он, ключевой для него момент во всем процессе.

Только перед самым перерывом на обед, когда Вера почти отчаялась, она поймала многозначительный взгляд Келлера, адвоката Соломатина.

Решив, что ей почудилось, Вера потупилась, но когда снова подняла глаза, адвокат по-прежнему пристально смотрел на нее. Она слегка шевельнула бровью, он еле заметно кивнул.

Когда судьи вышли из зала, Вера хотела подойти к мужу, но Келлер украдкой показал ладонь, мол, притормози, а потом подошел и незаметно-незаметно, бочком вывел в маленькую комнатку, больше похожую на кладовку, и исчез.

Вера не успела осмотреться, как конвойный ввел Мишу, с грохотом подтащил единственный стул к двери и уселся, скрестив руки на груди и демонстративно глядя в потолок.

Муж обнял ее изо всех сил, так что, казалось, ребра затрещали. От него пахло земляничным мылом и горечью. Чужой, незнакомый запах.

– Как ты, любимая?

– Хорошо, хорошо.

Не успела она ответить, как он закрыл ей рот поцелуем.

– Ты разводись со мной, – сказал он, с трудом оторвавшись от ее губ.

Вере вдруг стало так грустно, будто она собиралась его ждать.

– Почему? Ты меня больше не любишь?

– Люблю, конечно, поэтому и говорю, что надо разводиться. Ведь десятку дадут, не меньше.

– А ты виноват?

– Ну конечно, виноват, Вера, что за вопрос, – усмехнулся Миша, – разводись, а сыну скажи, что я умер.

– Ты с ума сошел?

– Вер, времени нет на эмоции, сейчас главная задача – вас со Славиком обезопасить. Ни к чему ему папаша-зэк, сама понимаешь. С таким пятном на биографии его никуда в хорошее место не примут.

– Как знать…

– Да так и знать, Вера! Но главное даже не это, а есть опасность, что его потянет на блатную романтику, если он будет знать, что папа у него зэк. Я тут наслушался подобных историй, как сын по стопам отца, и очень не хочу, чтобы Славик следом за мной очутился в этом заведении.

– Миша…

– Для вас так будет лучше, – муж снова прижал Веру к себе и жадно вдохнул, – ах, как ты пахнешь… Короче, любимая, разводись и с посылками не заморачивайся. Об одном прошу – родителей не забывай.

Вера покосилась на конвойного. Он по-прежнему глядел в потолок. Где-то рядом Келлер, благодетель, устроивший это свидание, только не по доброте душевной, а чтобы Вера уговорила Мишу заслонить собой режиссера Соломатина. Разве это хорошо, порядочно? Если ты не виноват, оправдывайся, но не за чужой счет.

– Миша, – начала она, еле увернувшись от очередного поцелуя, – родителей не брошу, внука им предоставлю по первому требованию, не волнуйся, а сейчас послушай меня, пожалуйста, внимательно.

– Да, любимая…

Вера понизила голос:

– Ни в коем случае не бери на себя лишнего. Не поддавайся на эти штучки про чистосердечное, что, если скажешься организатором, тебе за это срок накинут, зато за признание скостят, и якобы то на то и выйдет. Не выйдет.

– Но сама видишь…

– Миша, у них на тебя ничего нет, – прошипела Вера, – настолько ничего, что они меня к тебе подослали.

– В смысле?

– Чтобы я уговорила тебя признаться, а взамен они меня с работы не уволят.

– Так, может…

– Не вздумай! Сиди, молчи и слушай своего адвоката. Она, верно, хорошая тетка, раз у меня требовали заменить ее на какого-то мрачного обсоса. Сиди, не дергайся, свое получишь, а чужого нам не надо.

– Какая ты… – выдохнул Миша.

Вера дернула плечом:

– Какая уж есть. Ладно, сейчас поборемся, а после суда видно будет.

– Ты только не плачь.

– А я плачу?

Действительно, по щекам текли слезы, а она и не замечала.

– Подвел я вас…

– Не начинай!

Тут конвойный очнулся и выпустил Веру из каморки, а через несколько минут вывел Мишу.

Вера проводила его до машины с зарешеченными окнами, которая повезла арестантов обедать, помахала вслед, а потом подошла к речке и, облокотившись на чугунную ограду, стала смотреть, как, блестя на солнце, неспешно течет темная тягучая вода, отбрасывая на гранитные берега легкую колеблющуюся тень, похожую на вуаль.

Банальная метафора жизни как реки не перестает быть верной из-за своей банальности. Все течет, все меняется, и вообще, как говорил преподаватель математики в ПТУ, жизнь – категория динамическая, а смерть – статическая.

Кажется, ухватишь момент, и вот он уже прошел, встанешь на путь, а он – раз, и свернул, и никогда не знаешь, что будет с тобой через секунду. Зато и против течения не выгребешь, ни на секунду в прошлое не вернешься. Непредсказуемо, страшно, но есть одно, чем ты можешь управлять – это ты сам.

Если бы она сейчас сделала как говорит начальница, то отказалась бы от себя самой и совсем потерялась в этом потоке.

Мимо поплыла пивная бутылка, подныривая, как поплавок, и Вера вспомнила, как читала Славику про Винни-Пуха и игру в «Пушишки», и он потом донимал на даче родителей, чтобы шли с ним на мост и бросали в воду всякие палочки… Так было хорошо, сын, муж, здоровые, радостные, а она почему-то все равно чувствовала себя несчастной, ведь у других было больше и лучше.

И папа ведь пытался ее образумить, но он же был дурак, ничего не добился, ничего не понимал, и слушать его было просто смешно.

Она, несчастная ломовая лошадь, тянущая на себе сына и никчемного мужика, себе не принадлежащая, каждую секунду сворачивающая горы ради семьи, наступившая на горло собственной песне и отдавшая себя на растерзание трудностям и заботам, образец самопожертвования, на самом деле жила как хотела, а муж ломал себя ради ее фанаберий, жесточайшим образом за это поплатился, и ни слова упрека она от него не услышала. А если бы наоборот? Она была бы простой работницей, в угоду интеллигентному мужу получила бы высшее образование и проворовалась? Господи, да она бы ему голову откусила сразу, на первом же свидании!

Вера поняла, что наделала много глупостей и откровенно дурных вещей, но странным образом чувство вины не рвало ей душу, так, укусило и ушло. Ведь жизнь – категория динамическая, сама меняется, и человек меняется вместе с нею. Сделанного не переделаешь, значит, и терзаться глупо.

Ничего хорошего, скорее всего, их не ждет, но в будущее надо смотреть не с надеждой, не с оптимизмом, а с интересом.

Солнце светило так ярко, что блики на мелких волнах сливались в один ослепительный поток. Вера прищурилась и огляделась. Мишины родители стояли возле багажника своей раритетной машинки и пили чай. Она поспешила к ним.

* * *

Все-таки права пословица «Глаза боятся – руки делают». Как она трусила перед началом процесса, буквально паниковала, что не справится, а потихоньку, свидетель за свидетелем, и картинка в общих чертах сложилась.

Заправляли всем Делиев с Малюковым, один подписывал липовые бумажки, а второй осуществлял непосредственное движение материальных ценностей в нужном направлении мимо государственного кармана. Соломатин был в курсе преступных замыслов примерно в той же степени, что и работницы пошивочного цеха, которые, как бы сейчас ни делали невинные лица, не могли не знать, что должны шить кожу вместо сатина, но промолчали, соблазнившись повышенными расценками. А возможно, кстати, и не промолчали, а стукнули куда надо в обмен на то, что их не привлекут к ответственности.

Вообще интересно, кто заложил команду ушлых кинодеятелей, потому что просто так правда не всплыла бы наружу. Чем хорошо кино для экономических преступлений, так это завершенностью. Картина отснята, все, на этом точка. Преступная схема реализована, подвели итоги, подчистили документацию, поделили барыши и разошлись до следующего фильма.

На производстве и в торговле другое дело, там отлаженный механизм создания и реализации неучтенных излишков работает годами. Это или нарушение технологии, или пересортица, или подмена одного вида продукции другим, а иногда и то и другое вместе. Главное, что если схема эффективна, приносит доход, то зачем от нее отказываться? Нетрудовой доход превращается в привычку, привычка притупляет осторожность, и возрастает риск попасться случайно.

А в кино что? Фильм готов, по документам все сошлось, кто поедет в Тихвин проверять костюмы, из чего они там пошиты? Но слава богу, нашелся неравнодушный гражданин, доложил куда следует, и сейчас наверняка сидит в зале, наслаждается унижением бедняги Соломатина. Может быть, тот когда-то не взял его на роль, или на худсовете убедил положить на полку его новый фильм, или тупо переспал с его женой, или стукач и есть та самая жена… К счастью, система так устроена, что позволяет людям сводить личные счеты.

Ирина повеселела, представив разочарование доносчика, когда она оправдает Соломатина, и для общественного мнения тоже это будет важно. Граждане пристально следят за процессом режиссера, вот и увидят, что правосудие осуществляет справедливое возмездие и не является орудием личной мести.

Поправив перед зеркалом новую прическу – «Каскад», Ирина засмеялась. Она долго колебалась, но вчера после работы зашла в парикмахерскую, без записи, как в холодную воду нырнула. Села к незнакомой мастерице, заранее уверенная, что получится ужас и придется до осени ходить в Володиной панамке, и до конца стрижки не открывала глаз, а когда посмотрела в зеркало, пошатнулась от изумления, с трудом узнав в молодой и стильной девушке себя. В полном восторге она дала парикмахерше три рубля на чай и побежала домой, где Кирилл с Егором и примкнувший к ним Зейда чуть не упали от восторга, и даже Володя с большим интересом подергал маму за пышно взбитые волосы.

Расхрабрившись, Ирина надела на работу непристойный сарафан от Гортензии Андреевны. Старушка к нему сшила еще скромный шелковый жакетик, в котором Ирина смотрелась вполне прилично на судейском месте, а голые коленки из-под стола было не видно.

Главное, она выглядела так хорошо, что индифферентные заседатели при виде ее на секунду вынырнули из своих научных эмпиреев и блеснули очками. Пользуясь случаем, Ирина попыталась обратить их мысли к процессу, но оба в один голос сказали, что мало понимают в юриспруденции, бухгалтерии и кинопроизводстве, поэтому предпочтут довериться судье, ибо истина, что бурная деятельность невежды гораздо опаснее бездействия гения, известна им слишком хорошо и, увы, не понаслышке. Нет, они люди добросовестные и вникают в то, что говорят свидетели и эксперты, и покамест вина директора картины и экспедитора представляется им очевидной, а про режиссера они ничего не могут сказать. Астроном еще добавил, что как-то видел кусок фильма Соломатина по телику и пока уверен только в одном – если бы он не украл эти деньги, а снял на них еще одну картину, то совершил бы гораздо более тяжкое преступление перед советским народом.

Ирина засмеялась и оставила своих заседателей в покое.

Когда по городу распространился слух, что именно она судит Соломатина, ей стали звонить даже те знакомые, которые годами о ней не вспоминали. Школьным подружкам, университетским приятелям и коллегам с прежней работы вдруг страшно захотелось узнать, как она вообще и что происходит в ее жизни, но очень быстро разговор съезжал на процесс кинорежиссера. Приятели думали разное, но в основном примыкали к одному из двух лагерей. Первые возмущались произволом властей, настойчиво, если не сказать навязчиво, советовали Ирине оправдать великого Соломатина, чтобы в чистоте и непорочности сохранить для истории собственное имя, а вторые, коих было большинство, считали, что «все они там повязаны, ну а что? От государства не убудет, ведь если посчитать, сколько оно денег отжимает у граждан вообще и у деятелей искусств в частности, то съемочная группа даже свое не вернула».

Отчасти Ирина была с этим последним тезисом согласна. У нее самой была очень приличная зарплата, а Кирилл получал по средним меркам просто космические деньги, так что приобретение абсолютно ненужной и дорогой швейной машинки совершенно не отразилось на их бюджете. А вот Гортензии Андреевне пришлось бы копить на немецкий шедевр годами, и то она не смогла бы его купить просто так, потому что машинки «Веритас» продавались только инвалидам Великой Отечественной войны, а старушка была всего лишь участником. Много чего не может позволить себе учительница с полувековым стажем, но никогда не жалуется, наоборот, не устает повторять, что, пережив такую страшную войну, мы сегодня живем настолько хорошо, насколько возможно, и нормальные взрослые люди должны это понимать, если они не нытики и не маменькины сынки. Великая Победа, давшаяся огромным напряжением сил всего советского народа, стоившая больше двадцати миллионов жизней, едва не оказалась уничтоженной бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки, и стране, не переведя духу, пришлось бросить все силы на разработку собственного ядерного оружия, иначе нас поставили бы на колени, несмотря на победу над фашизмом. В таких условиях мечтать о коврах и хрусталях и ныть, что тебе чего-то не додали – позор и трусость.

Так-то оно так, и, конечно, возможность максимально реализовать свой трудовой и творческий потенциал на благо человечества, – это лучшее, что только может дать тебе родина, но есть маленькие нюансы, ложка дегтя в бочке меда.

Можно воспитать в себе чувство ответственности и внутренней свободы, поставить духовные ценности выше материальных, и честь и хвала людям, которым это удалось. Ирине тоже хотелось бы стать такой, как Гортензия Андреевна, засыпать и просыпаться с чувством исполненного долга и не волноваться больше ни о чем. Например, очень хорошо было бы не завидовать подруге Аллочке, которой муж купил на чеки роскошную норковую шубку, такую мягкую и пушистую, что не хочется выпускать ее из рук. Страшно приятно было бы гордо вышагивать в тяжелом пальто гробового кроя фабрики «Большевичка» и о норочке даже не думать. Но нет, хочется шубку, и финские сапоги, и новую веранду на дачу, и о собственном автомобиле мечтается. Слабые крылья пока у ее души, не может взлететь на ту высоту, где парит Гортензия Андреевна.

Человек есть человек, и, как бы ни хотел он свободно трудиться, все равно заметит, что отношения в обществе барско-холопские. Ты начальник – я дурак, и наоборот. Впрочем, это не так страшно, если у тебя есть чувство собственного достоинства и ты хороший специалист, то ни один начальник тебя не унизит. Не повысит, да, но и не унизит. Будешь пользоваться всеобщим уважением и пойдешь на пенсию с той же должности, на которую когда-то пришел.

Ты можешь хоть до посинения освобождать свой дух и развиваться морально, но материальное твое благосостояние зависит не от твоего труда, а от милостей начальства.

Гортензия Андреевна права, «холодная война», то-се, надо терпеть. Хорошо, будем терпеть, что половина зарплаты уходит на вооружение и поддержку стран третьего мира, чтобы они шли по пути социалистического развития, и искренне порадуемся за них, если они с нашей помощью достигнут в этом деле успеха. Но снова есть нюанс. Она судья, так что ее вклад в мировую экономику трудно выразить в денежном эквиваленте, но вот Кирилл, например, получает пятьсот рублей. Огромная сумма, но фактически зарабатывает он намного больше, как минимум в три раза. Итак, пятьсот на руки, тринадцать процентов налоги, еще пятьсот уходит дружественным державам и на вооружение, но остается еще около трехсот рублей, которые идут на строительство бесплатных квартир, детские сады, школы, бассейны и прочее. Но несмотря на то, что он честно вносит свой вклад в социальную сферу, квартиру получит не он, а Мариванна, производительность труда которой равна нулю, зато она дружит с председательницей месткома. И в садик с уроками английского пойдут не их с Кириллом дети, а дочка секретаря парторганизации завода или внучка личного водителя директора.

Причем Кирилл недополучает примерно две трети того, что заработал, а если взять деятелей культуры, там совсем другая ситуация. При абсолютно честной бухгалтерии им в карман падает процентов пять от реальной выручки, а то и меньше, поэтому ничего удивительного, что они злы на советскую власть и при первом же удобном случае готовы ее объегорить.

Если быть откровенной, то подсудимые не вызывают у нее возмущения и тем более гнева. Так, легкое презрение пополам с восхищением, ай, молодцы, придумали такую аферу, сумели заработать так, что никто при этом не пострадал. Правда ведь, абсолютно никто! В торговле и на производстве идет реальный обман потребителя, взять, например, громкое дело меховщиков, когда один ушлый товарищ придумал технологию, позволяющую растянуть шкурку так, что вместо двух шапок из того же количества материала выходило три. Естественно, нигде он эту прекрасную методику патентовать не стал, а по-тихому внедрил ее на своей меховой фабрике, и преступная группа здорово заработала на неучтенке. Одна беда – сшитые по новой технологии шапки через пару месяцев скукоживались и носить их больше было нельзя. Но это шапка, предмет материальный, а фильм – произведение искусства, с граждан все равно возьмут по тридцать копеек за взрослый билет и по десять за детский, независимо от того, что запечатлено на пленке. Если подумать, то фильм окупил затраты даже с учетом ворованных денег и принес прибыль, где тут хищение? Почему тогда не судят киношников, которые на государственные деньги снимают фильмы такого низкого качества, что их не пускают в прокат? Или, наоборот, цензоров, которые из страха перед начальством, зависти или мести кладут на полку отличные картины, способные принести большую прибыль? А также душат потенциально коммерчески успешных творцов в других сферах искусства? Ирина вздохнула, потому что одним из этих творцов являлся ее собственный муж. Ах, пожалуй, не станет она возиться и переквалифицировать статью Соломатина на недонесение, оправдает его, и все, а остальным даст минимум. Делиеву даже из симпатии к Вере Ивановне определит ниже нижнего.

Все-таки хорошо, что ей поручили это дело, теперь она перестанет бояться хозяйственных процессов как огня, а со временем наберется опыта, поднатореет в финансовой документации и станет признанным авторитетом в этой области. Все-таки расхитителей не так тяжело судить, как убийц, соприкасаешься больше с жадностью, чем с настоящим человеческим горем.

Тронув губы яркой помадой, потому что грех не нанести завершающий штрих, когда ты так хороша, Ирина вышла из здания суда. Сегодня ей казалось, что она и идет как раньше, – словно юная девушка, легко и быстро. Захотелось вдруг, чтобы Кирилл купил ей плеер, какие в последнее время появились у молодых ребят. На поясе висит коробочка с кассетой, от нее тянется шнур к наушникам оранжевого или красного цвета, в которых играет любимая песня, и тебе становится намного веселее идти.

«Купит-то он купит, но Егор быстро экспроприирует, я даже одну сторону кассеты дослушать не успею», – засмеялась Ирина про себя и вдруг почувствовала, как ее мягко взяли за локоть.

От неожиданности она взвизгнула и обернулась. Рядом стоял ничем не примечательный мужчина средних лет.

– Не волнуйтесь, Ирина Андреевна, – улыбнулся он, – я отвлеку вас буквально на секундочку.

– А вы?

– Капитан госбезопасности Терещенко, – быстро представившись, мужчина отработанным жестом махнул перед ее лицом красными корочками.

Сердце екнуло, но Ирина постаралась не выдать своего волнения.