Кадры решают все

Она ведь еще ни разу не говорила ему, что разведется, и пока подождет с этой новостью. Наоборот, пообещает ждать, а ему это важно, потому что он действительно ее любит.

Любит, любит, любит… Странное слово, и от частого повторения теряет смысл, как все остальные слова.

Солнце ударило в глаза, и Вера нахлобучила на голову подушку. Уснуть бы…

Но вместо сна ее обволокло противное душное марево безнадеги. Любит-любит… А ей вот не довелось испытать этого великого чувства и уже никогда не доведется. Судьба пронесла мимо нее один из своих лучших даров. Вера даже в школе не была влюблена до замирания сердца, и позже тоже. На первом курсе ей нравился артист Жерар Филипп, что-то екало в груди, когда она смотрела фильмы с его участием, и потом мечталось, как в ее жизни появится такой же красивый, сильный и смелый герой и тоже будет биться за нее, как Жерар Филипп дрался за своих возлюбленных на экране. Потом детство кончилось. Потом утекла, как вода в песок, молодость, и не успеет оглянуться, как настанет пора помирать. Не любив, не совершив… Зачем только жила, непонятно. Судьба такая, вздохнут на поминках родственники, и будут правы. Действительно, судьба.

Когда-то давно Вера убирала в квартире с включенным для фона телевизором, и там показали сюжет о том, как забивают овец. Неизвестно, к чему это было снято, фрагментом какой передачи являлось, но на Веру произвел сильнейшее впечатление репортаж, как овец загоняли в широкий коридор, они радостно бежали по нему, толпясь и перепрыгивая друг через друга, а коридор постепенно сужался и становился все у´же и у´же, вплоть до того момента, когда по нему могла пройти только одна овца, где ее уже ждал забойщик. На этом месте Вера выключила, не стала выяснять, каким инструментом он воспользуется, чтоб отобрать жизнь у бедного животного.

Вот и она, как та овца, судьба безжалостно гонит ее по коридору, откуда не свернуть ни вправо, ни влево, а если вдруг сжалится, предоставит Вере самой принять решение, то это будет выбор между двумя одинаково ужасными вещами.

Солнце стало припекать, как в духовке, и Вера все-таки поднялась и, как была в ночнушке, нечесаная, перешла в кухню, окно которой выходило на другую сторону дома.

В холодильнике тихо угасал позавчерашний суп, и больше ничего интересного не нашлось, зато в буфете стояла коробочка с домашним печеньем, которое мама напекла для дачи, а заодно и Вере оставила.

Заварив чай, Вера принялась поглощать одну печенинку за другой, почти не чувствуя вкуса. Знала, что при ее склонности к полноте все это немедленно осядет на бедрах, но остановиться не могла, а зачем? Когда жизнь ставит перед выбором – радость или от булочки, или вовсе никакой, резонов беречь фигуру не остается.

Если она не уговорит Мишу на чистосердечное, то бывшая каторга в ПТУ покажется недосягаемым карьерным успехом, ибо никуда выше технички ее не примут, уж Альбина постарается, она жутко мстительная, Вере ли не знать, ведь именно благодаря этой черте характера начальницы началась ее карьера. Тот режиссер детского театра, которого Альбина сожрала с Вериной помощью, не просто ставил ужасные пьесы, а имел неосторожность лет двадцать назад пропихнуть своего человека на место завлита, которое вожделела Альбина, и она не простила. И двадцать лет выжидала подходящего случая, чтобы сокрушить врага. Увольнение – само собой, но она ведь еще и исключение из партии организует, а с таким пятном на биографии вообще никуда не примут, разве что в глухой деревне. На руководящей работе и вообще на самореализации в профессии можно ставить жирный крест, на личной жизни тоже. А Славик? Что будет с ним? Наверное, ничего, ведь Альбина умеет не только наносить точные и безошибочные удары, но и вовремя остановиться. Месть, говорит она, это такое блюдо, после которого надо вставать из-за стола с чувством легкого недоедания. Сына она не тронет, скорее всего, просто не поможет никуда его устроить, и этого будет достаточно.

К счастью, Слава – мальчик здоровенький, спортивный, выносливый, пошел больше в жилистого отца, чем в рыхлую мать, он бредит самолетами, так, может быть, и поступит в летное училище. Уедет, и останется она совсем одна. Тупое существование с тупыми животными радостями. Поесть, поспать, попялиться в телевизор на чужую интересную жизнь, в которую судьба ее так и не пустила. А утром поплестись на тупую работу, где ничего не делать и именно от этого страшно уставать.

Только ощутив в желудке неприятную тяжесть, Вера поняла, что умяла почти все печенье из коробочки. Осталось две штучки, ни уму ни сердцу, поэтому Вера прикончила и их.

Нет, кого она обманывает, Миша согласится! Альбина права, он любит жену и сына. Действительно любит. Однажды она спросила, счастлив ли он. Уже не вспомнить, почему ей вдруг стало это интересно, но вопрос был задан, а Миша сказал. «Счастлив – несчастлив, я не понимаю, что это такое. Главное, что ты со мной, и мне этого достаточно».

Пафосные, надутые слова, но они были правдой, любовь мужа была такой естественной и удобной, что Вера к ней привыкла и перестала замечать. Он пошел учиться только потому, что этого хотела она, и директором картины устроился тоже ради нее, но кроме этих подвигов, была еще ежедневная забота, которую Вера воспринимала как что-то само собой разумеющееся, а ведь другие женщины о таком отношении даже не мечтают.

Когда он на заводе работал в первую смену, ни разу не попросил Веру встать вместе с ним и приготовить завтрак. Нет, он тихонько поднимался, собирался, варил кашу и перед самым уходом будил жену, подавая ей кофе в постель. Ни разу не ушел, не поцеловав ее, и вечером, вернувшись, первым делом обнимал жену и сына.

Он был хорошим мужем, но ведь и она тоже была хорошей женой! Наверное, именно потому, что не любила, и ей было наплевать, где он и с кем, и пусть идет в свой чертов поход, меньше будет под ногами болтаться. Вера редко обижалась, потому что слова и поступки нелюбимого не ранят, и вообще не привязывалась к Мише.

В современных фильмах иногда показывали страдания жен, мужья которых слишком заняты на работе и не уделяют внимания семье. Предлагалось сочувствовать этим персонажам, но Вере хотелось крикнуть им: «Очнитесь, дуры! Радуйтесь, что вы замужем за человеком, которым можете гордиться, чего вам еще? Да вы первые на стенку полезете, когда он сядет у вашей юбки! Накормили-напоили – спать уложили, а дальше каждый сам по себе, вот основа хорошего брака!»

И вот странность, чем больше она отпускала Мишу в походы, тем сильнее он норовил остаться дома, а мужья сестер ровно наоборот. Чем крепче сестры их удерживали возле себя, тем сильнее они рвались на свободу.

Нет, ей почти не в чем себя упрекнуть, кроме разве что принудительного высшего образования для мужа. Но ведь тоже она старалась не для себя, а для всей семьи.

Был еще один случай, который Вера с удовольствием бы вычеркнула из памяти. Миша не то что бы любил поесть, но если ел, то стремился выжать из этого процесса максимум удовольствия. Он вечно то досыпал специй в рагу, то подогревал сметану, прежде чем положить в борщ, то растапливал масло для каши, словом, производил множество бессмысленных движений, которые не делали пищу вкуснее, но добавляли суеты и грязной посуды.

Вера старалась злиться молча, но настал момент, когда терпение ее лопнуло.

Славик поехал с дедом в зоопарк, и они сели обедать вдвоем с Мишей. Вера налила суп, муж попробовал и захотел добавить зелени. Пока помыл укроп с петрушкой, пока порезал, пока рассыпал по тарелкам, пока сообразил, что хочет есть со сметаной, пока достал из холодильника банку, пока взял чистую ложку, чтобы зачерпнуть…

Наблюдая за этим священнодействием, Вера дошла до белого каления, но молчала.

Наконец муж сел за стол, попробовал суп и обнаружил, что тот остыл. Не сильно, градуса на полтора, не больше, но для гурмана Миши это оказалось принципиально, поэтому он перелил суп из тарелки в ковшик и поставил на плиту подогреть, а потом неловко повернулся, задел за длинную ручку ковшика, и все содержимое вылилось на плиту, которую Вера только что отмыла до белоснежного состояния.

– Ну что, поел? – заорала она, вскакивая. – Тварь!

– Любимая, извини, я все уберу сейчас.

– Да не убирать надо, а есть, что дают, и не выпендриваться!

Суп вылился не только на рабочую панель, но и на дверцу духовки, и внутрь, наверное, затек, и на пластмассовые ручки попало, которые она тоже оттерла так, что стали чище, чем из магазина. И на полу лужица, и брызги полетели по всей кухне. Она орала, что не обязана целыми днями уродоваться из-за привередливости мужа, которому не харчами перебирать, а жрать из помойного ведра больше пристало, потому что он всем душу готов вытрясти ради своих прихотей, а сам тряпка, быдло, ничтожество и хам.

Много чего она наговорила тогда, и ведь знала, что нельзя так оскорблять человека, ради минутного злого удовлетворения наносить такие раны, которые не затянутся никогда, а все равно не могла остановиться.

Выговорившись за все годы своего безрадостного брака, Вера хлопнула дверью так, что зашатался дом, и бросилась в спальню на кровать, заливаясь слезами. Она пролежала часа два, сначала от плача, а потом просто не знала, что делать дальше. Извиняться самой или гордо ждать повинной от мужа? Второй вариант лучше, он назидательнее и полезнее и не создаст ненужного прецедента, и Миша виноват, что опрокинул ковшик, но, с другой стороны, она тоже наговорила… Ужасно оскорбила в муже человека и мужчину, когда он всего лишь был неаккуратен. Очень не хочется просить прощения, но надо, в конце концов, надоело лежать без дела среди дня. Можно выйти с надутым видом, но скоро сын вернется из зоопарка, а пребывание в ледяной атмосфере ему не полезно совершенно. Только Вера собралась с духом, как в спальню вошел муж и сказал, что все отмыл, она может принимать работу. Он не сердился, но Вера уже настроилась каяться, и извинилась, а он сказал, что она просто устала, и ничего страшного, мало ли какие слова в запальчивости скажешь, хорошо хоть ковшиком в голову не запустила, спасибо и на этом.

И так они хорошо полежали вместе до возвращения Славика, и посмеялись, и Вера тогда решила, что все прошло, инцидент, как говорят у нее на работе, исчерпан. А сегодня вот сообразила, что после того дня Миша всегда ел, что дают.

Вера посмотрела на свою чистейшую плиту. Больше Миша никогда ее не заляпает, и зеркало в ванной тоже в полной безопасности. Все в доме теперь как ей нравится.

А, к черту, кого она обманывает, бояться надо не того, что Миша не согласится, а того, что она уговорит его!

Вера встала и умыла лицо холодной водой из крана на кухне. Хорошо ли, плохо ли, но она исполняла долг жены. Совесть ее была чиста, а что будет дальше? Сможет ли она жить с чувством, что предала своего мужа? Наверное, да, но не будет ли это тяжелее, чем крах карьеры? Переносим ли груз лжи и обмана? Вера не знала, потому что до сегодняшнего дня всегда старалась жить честно, подвирая только по мелочам.

Но с другой стороны, если она скажет все как есть, это же не будет предательством, верно? Она передаст Мише ультиматум Альбины Семеновны и предупредит его, что в любом случае с ним разведется, а решать предоставит ему. Готов ли он ради жены, с которой почти десять лет прожил в согласии, отсидеть лишний годик или предпочтет пустить под откос всю ее дальнейшую жизнь ради скорого освобождения, которое, кстати, под очень большим вопросом. За чистосердечное должны сбавить срок, а если Миша будет запираться и отрицать вину, наоборот, накинут. Получается, для Миши тоже будет лучше поступить как требует Альбина Семеновна.

Да, так она с ним и поговорит, ведь честность – лучшая политика. Вера повеселела и побежала в ванную, наполнять тазик ледяной водой.

* * *

Не успевала Настя утром почистить зубы, как вспоминала, что надо позвонить Рымареву, и от этого сразу портилось настроение.

Она с трудом, будто брела по колено в песке, начинала выдумывать фразы, которые стопроцентно заставят Дмитрия Зосимовича нажать на все имеющиеся в его распоряжении рычаги и надавить на все кнопки, чтобы вытащить Игоря со скамьи подсудимых.

Настя точно не знала, какую должность занимает Рымарев, в поезде он сообщил, что слегка не чужд авиации, а когда она спросила: «Летчик?», ответил: «Нет, конструктор».

Больше он не распространялся о своей работе, и, хоть выглядел Димон довольно скромно, женская интуиция подсказала ей, что он не просто чертит по линеечке на ватмане. Она определила это не по билету в СВ и не по отлично сидящему костюму, тем более что пиджак Рымарев, заручившись ее согласием, довольно быстро снял и закатал рукава сорочки, обнажив загорелые жилистые руки. Нет, дело было во внутренней силе и уверенности, тех мужских качествах, которые женщины чувствуют на биологическом уровне.

Водитель встречал его прямо возле вагона, не без подобострастия подхватил легкую дорожную сумку, и Димон, последний раз спросив у Насти, не подвезти ли ее, и услышав решительное «нет», быстро пошел вперед, не оглядываясь. Насте вдруг стало любопытно, она проследовала за своим попутчиком до выхода из вокзала и видела, как Рымарев сел на заднее сиденье черной «Волги» и сразу открыл какую-то папку.

Личный водитель есть у многих бюрократов средней руки, но он остается дома, в командировках начальник передвигается самостоятельно. А для Димона вот отрядили человека… Да что там говорить, если он из Иркутска выяснил ее телефон, не зная адреса. Настоящим звездам, которых караулят у парадной, тем да, тяжело живется, поклонники передают друг другу их домашние номера и бывают так назойливы, что телефон приходится менять. Но Настя не достигла такого уровня популярности, у нее и обожателей-то было раз-два и обчелся. Один Димон, да и тот по пьяни, ну еще таджик, называвший ее красивой красавицей. Самое точное, кстати, определение. Она именно красивая, а не соблазнительная и не обаятельная. В прошлом году они с Ларисой читали роман Моэма «Театр» и голову сломали, пытаясь понять, что такое секс эпил, о котором так переживала главная героиня, пока не додумались, что это просто вульгарная соблазнительность.

Лариса сказала, что у Насти ее, пожалуй, нет, и была права, ведь все время, пока она снималась в кино, удавалось обходиться без назойливых поклонников под окнами и писем с предложениями руки и сердца.

И очень хорошо, что нет в ней секс эпила, без него прекрасно проживет, главное, что Игорь ее любит. Или любил. Нет, такая любовь, как была у них, длится вечно, но она и не дается просто так, а требует преодоления разных трудностей и препятствий. В сказке вон Марьюшка семь железных сапог износила, семь железных посохов изломала, семь железных хлебов сгрызла, прежде чем нашла свое счастье.

Все хорошее и стоящее в жизни дается великим трудом. Сейчас надо терпеть и бороться, зато пройдет время, и они с Игорем, сидя в обнимку у потрескивающей печки на его любимой даче, будут с удовольствием вспоминать былые лишения и невзгоды, которые им пришлось преодолеть ради любви. Хотя нет, дачу он должен будет оставить жене при разводе.

Да и бог с ней, новую отстроят, еще лучше. Надо только начать, надеть первую пару железных сапог, и в дорогу… То есть позвонить Рымареву, да и все. Речь еще не отрепетирована, ну и ладно, экспромт даже лучше. Главное, она придумала концепцию, что она должна была сниматься у Соломатина, а из-за того, что он под судом из-за ложного обвинения, сидит без работы и очень от этого страдает. Может, Димон такого уровня начальник, что даже вникать не станет, что к чему. Скажет, не волнуйтесь, Настя, да чтобы посмотреть новый ваш фильм, мы Прометея с цепи спустим, Цербера из Аида вытащим, а тут какой-то Соломатин. Плевое дело вообще.

Настя побрела к телефону с таким трудом, будто на ней действительно были надеты железные сапоги. Нет, сегодня не надо его беспокоить. Она уже придумала легенду, уже поработала для освобождения Игоря, уже не зря прожила этот день. Просто по пятницам обращаться с просьбой не очень удобно, в выходные никто никакие вопросы не решает, а до понедельника Рымарев забудет. Кроме того, правила хорошего тона гласят, что нельзя перезванивать сразу, надо проявить выдержку, и вообще помариновать мужчину никогда не вредно. Школа тети Нины. Настя, правда, не видела воочию еще ни одного парня, который бы изнывал в ожидании звонка от девушки, но, наверное, есть определенный смысл в этой экспозиции, все-таки тетя Нина умный человек, хоть и стерва. Так что лучше будет связаться с Рымаревым в понедельник. Или даже во вторник, ведь понедельник – день тяжелый. Но если в понедельник уже вынесут приговор? От этой мысли Настя похолодела и скорее набрала номер Ольги Гариной, своей последней приятельницы с «Ленфильма».

Уйдя в декрет, Настя долго не замечала, как одна за другой рвутся ниточки, соединяющие ее с миром кино. Сначала ее перестали звать на мероприятия, потом на дружеские посиделки, потом перестали звонить, но охотно общались, когда звонила она, а вскоре стали отделываться скупыми казенными фразами, а Настя не умела быть напористой, поэтому все приятельские отношения завершились, примерно когда Данилка выучился сидеть. Осталась только художница по костюмам Оля Гарина, роковая женщина средних лет с ультракороткой стрижкой и метровым мундштуком в левой руке, в котором вечно дымилась вонючая сигарета. Почему-то она осталась единственной, кому Настина жизнь до сих пор была интересна. Оля иногда звонила, спрашивала, не надо ли помочь, а заодно делилась последними сплетнями. К счастью, она оказалась дома и охотно сообщила, что судья – молодая баба, сразу видно, опыта нет, и вообще, похоже, ни бе ни ме ни кукареку, зато послушная, сделает все, как начальство скажет, но все равно тягомотина эта растянется еще недели на три, а то и на месяц.

От сердца отлегло. Есть еще время собраться с духом для позорного звонка. Почему он позорный, Настя толком не могла сама себе объяснить, но чувствовала, что, попросив за Игоря, сразу станет для Димона жалкой девкой. В принципе, и ладно… Как выразился бы Гамлет, что он Гекубе, что ему Гекуба… На одной чаше весов жизнь и свобода Игоря, а на другой – ее репутация в глазах человека, которого она видела один раз в жизни, и она еще думает, выбирает!

Настя промаялась все выходные, крутила в голове свою речь, проигрывала ее в ванной перед зеркалом, чтобы соблюсти в тоне нужное соотношение просительницы и повелительницы, в общем, готовилась к выходу, понимая, что второго дубля у нее не будет.

Увы, как она ни старалась, все равно выходило жалко. «Просто у меня нет опыта просить, – вздохнула она, – родители запрещали, да и самой не хотелось. Папа вечно повторял, протягивай человеку руку за рукопожатием, а не за милостыней, вот я как-то и приучилась обходиться. Мне, конечно, легко все давалось, но если бы я просила, то получала бы еще больше. Даже придурок худрук в театре дрогнул бы, если бы я начала канючить и плакаться о тяжелой доле матери-одиночки. Надо было так и сделать, а я такая „дашь? – не дам! – ладно, спасибо, до свидания!“. Разве так нормальные люди поступают? Черт, я ведь даже Игоря не умоляла остаться по-настоящему, не валялась у него в ногах, чтобы бросил жену ради беременной меня. Приняла его выбор. Нет навыка клянчить, поэтому и тяжело, а для другого человека в этом ничего особенного, и для Димона тоже. У него небось в день по десять штук таких просителей, и он никого из них не презирает».

В понедельник она проснулась, полная решимости.

Проводила Ларису на работу, покормила Данилку и собралась звонить, но вспомнила о разнице во времени. Рымарев, может, уже спит, и вообще, интересно, какой он ей дал номер, домашний или рабочий?

Раздумывая, как узнать иркутское время, Настя подошла к тумбочке за «Ленинградской правдой», на которой был записан номер Дмитрия Зосимовича, и обнаружила, что газеты нет.

Она посмотрела под телефоном, потом под тумбочкой. Отодвинула тумбочку. Потом полочку для обуви. Газеты не было.

«Ничего страшного, – подумала Настя, – я же помню номер наизусть, он очень простой». Оказалось, что нет. Память не выдала ей ни одной цифры.

«Нет, не может быть, – Настя со всей силы потерла лоб, – он отпечатался у меня в сознании, я видела его написанным на бумаге. Вот тут лежала газетка, а на ней…»

Перед мысленным взором вместо цифр всплывало только мутное пятно. Настя попыталась задействовать слуховую память, воссоздать голос Рымарева, диктующий ей номер, но ничего. Белый шум.

Нет, не могла память, от природы отличная, да еще натренированная заучиванием ролей, так сильно подвести ее!

Настя сходила с сыном на прогулку, потом уложила спать и прилегла сама, но ни ходьба, ни сон не подействовали.

Странно, обычно если забываешь телефонный номер, то частично, или просто путаешь порядок цифр, сомневаешься, как правильно, шестнадцать – двадцать четыре или двадцать четыре – шестнадцать, звонишь туда и туда и связываешься с нужным человеком, а тут будто корова языком слизала.

Прямо хоть садись в самолет да лети в Иркутск. И прямо от аэропорта начинай кричать: «Рымарев, ау!» Она же ни должности не знает, ни места работы.

Настя перетрясла содержимое тумбочки, в которой находился весь хлам мира, кроме газеты «Ленинградская правда» от четверга.

Посмотрела в кухне, у себя, даже заглянула к Ларисе в комнату, хотя у них было так заведено, чтобы без разрешения друг к другу не заходить.

Морщась от отвращения, перерыла мусорное ведро, и как только Данилка проснулся, побежала с ним к помойке, попрыгала возле грязных и сильно вонючих по летнему времени баков, в дурацкой надежде, что газетка лежит с самого краю и ждет, когда Настя заберет ее домой.

Прямо хоть пальцы в розетку суй, чтобы освежить память электрическим разрядом, или придется ждать, когда Димон соскучится и сам позвонит, а сделает он это примерно никогда. Такие серьезные деловые мужики притягивают женщин как магнитом, они не добиваются неприступных красавиц, а выбирают их.

Сто процентов, за выходные он забыл ее так же прочно, как она его телефонный номер. Разве что в Новый год покажут по телику ее Снегурочку…

Понимая, что шансов нет, Настя все же до вечера искала газету в квартире, так что Лариса, вернувшись с работы, остолбенела на пороге:

– Господи, ну и бардак! Обыск, что ли, был?

– Ты не видела «Ленинградскую правду»? – накинулась на нее Настя. – Здесь лежала.

– Не помню, – пожав плечами, Лариса сняла босоножки и огляделась, – а где мои тапочки, Насть?

– Где-то тут. Вспомни, пожалуйста, где газета?

Лариса наклонилась и, недовольно поморщившись, достала свои тапки из поддона Данилкиной коляски.

– Боже мой, неужели весь этот тарарам ради несчастной газетки?

– Там был записан очень важный номер! Это ты ее выбросила?

– Не знаю, Насть.

– Ты же убиралась в субботу, наверное, выбросила! Записки наши старые оставила зачем-то, а номер выбросила!

– Настя, прости, но если я делаю уборку, то на сто процентов, а не оставляю мусор лежать разбросанным по всей квартире. У тебя другие стандарты чистоты, а у меня вот так.

– Ты же видела, что там номер записан! Очень крупно, между прочим, бросался в глаза!

– Ну не обратила внимания, что ж теперь. Вообще-то ты должна была занести его в записную книжку, раз он такой важный, какие ко мне могут быть претензии?

– А ты могла смотреть, что выбрасываешь! Лежит газета у телефона, чем она тебе помешала?

– Тем, что это мусор. Ты бы еще на зеркало подышала, пальцем номер записала и удивлялась, почему он не сохранился. Извини, конечно, но я не должна отвечать за твою несобранность и безалаберность.

Насте очень хотелось крикнуть, что зато она не разрушила ничью жизнь своей идиотской аккуратностью, но хватило сил сдержаться.

– Ладно, извини, – буркнула она, – погорячилась, просто действительно очень важный номер был.

Лариса улыбнулась:

– Разве я могу на тебя сердиться… Мне жаль, что так вышло, Насть, но что поделаешь? Действительно важный номер был?

– Очень!

– Ничего, восстановишь! Зато впредь будешь внимательнее.

Насте почему-то сделалось обидно. Не такая уж она фантастическая неряха, и обычно записывает нужные контакты в свою красивую записную книжечку, и вообще-то большая загадка, почему она не поступила так с номером Рымарева. Странно даже для нее.

Надо же было так глупо проворонить свой шанс на счастье!

Вздохнув с подвыванием, потому что квартира действительно напоминала подпольную большевистскую типографию после визита жандармов, Настя принялась наводить порядок и думать, как теперь связаться с Дмитрием Зосимовичем. Ленинград с Москвой слишком большие, а в городах поменьше в телефонных справочниках указаны не только организации, но и домашние номера. Да, у них в поселке в каждом доме лежала брошюрка с телефонами, и в городе Горьком она видела такую книгу, так что, наверное, в Иркутске тоже есть. Надо просто позвонить туда в справочное и узнать. Ну да, точно! Из любого положения есть выход, если подумать. Повеселев, Настя тихонько запела, быстренько разложила вещи по местам и побежала к телефону набрать ноль девять, чтобы узнать справочную службу Иркутска, но вернулась за книжкой, чтобы скрасить минуты, а может, и часы ожидания ответа телефонистки, и тут аппарат, вокруг которого последнее время крутилась вся ее жизнь, затрезвонил сам. Неужели Рымарев?

Нет, это оказалась Татьяна Борисовна, художественный редактор с телевидения. Когда-то она приглашала Настю для интервью в детской передаче и, наверное, осталась довольна, потому что сейчас предложила ей работу ведущей новой программы для младших школьников.

– Дети вас обожают, – сказала Татьяна Борисовна сурово, – так что давайте попробуем.

Цель передачи, насколько поняла Настя, состояла в том, чтобы помочь первоклассникам приспособиться к школьной жизни. Объяснить сложные моменты учебной программы, рассказать что-то интересное по теме и дать чисто житейские советы, как учиться. Например, что после школы надо часик отдохнуть, погулять, а потом только приниматься за уроки и начинать с самого трудного задания. Настя с удовольствием бы поучаствовала в таком хорошем начинании, даже если бы по горло была завалена работой, а уж сейчас-то это для нее просто спасение.

Татьяна Борисовна предложила ей приехать на студию в среду к пятнадцати часам, чтобы подробно все обсудить и попробовать Настю в качестве ведущей. Все же телеведущая и артистка это не совсем одно и то же, есть нюансы, и надо точно знать, что Настя справится с новой работой. Кроме того, они сами еще на распутье, пробуют разные форматы и не знают, на чем остановиться: на более игровом, где Настя и ее соведущие дети станут в костюмах изображать атрибуты школьной жизни, или на серьезном, строгом, в котором Настя будет не пятеркой, и не линейкой, и не каким-нибудь пеналом, а учительницей Анастасией Ивановной. Попробуют ее и так и так и выберут лучший вариант.

Настя растерялась. Она очень хотела получить эту работу, но на кого оставить ребенка? Лариса на службе, и неловко просить ее взять отгул, особенно после того, как окрысилась из-за этой дурацкой газеты. А больше у нее никого нет…

– В три часа в среду? – переспросила она грустно.

– А что, не можете? Плохо, конечно, но назовите ваше время.

– В субботу нельзя?