Кадры решают все

В воскресенье состоялся отчетный концерт в музыкальной школе Егора, а вечером Ирина решила максимально наготовить на следующую неделю, потому что предвидела, что она получится напряженной.

Процесс гладко не пойдет, там и так-то много неясностей, так еще Соломатин пригласил в адвокаты Келлера, который цепляется к каждой мелочи. Со стороны это выглядит виртуозной работой, но похоже, что у него просто нет четкой стратегии защиты, вот и хватается сразу за все. Прямо по Марку Твену, какое-то козыряние в воскресной школе. Смотрите, как я могу! И так тоже могу! И эдак! Смотрите, никто не додумался, а я додумался, я же лучший, черт подери! Знает, хитрюга, что судьба Игоря Васильевича предрешена, судьи заряжены на обвинительный приговор, вот и выпендривается перед публикой. И пусть бы, но очень много времени уходит на эти уловки.

Эх, накинет она расхитителям лишний годик за то, что не проявляя деятельного раскаяния, заставляют ее заниматься самым противным делом на свете – разбирать кочан капусты для голубцов! Вечно руки обожжешь, или порвешь самый красивый лист, или передержишь в кипятке, в общем, дело муторное, зато потом удобно. Накрутишь голубцов, в морозилку забьешь, а на неделе только знай доставай. Но как же бесит!

Дождавшись, пока вода закипит, Ирина осторожно опустила в кастрюлю вилок капусты, подождала чуть-чуть и с помощью двух поварешек перенесла под холодную воду. Так придется повторять, пока от кочана не останется маленькая пупочка, и к завершению работы она, пожалуй, будет готова назначить бедняге Соломатину высшую меру за его хитроумного адвоката.

Может, есть смысл намекнуть Келлеру, что она судит непредвзято, а заседателям в этот раз вообще до луны, причем не только в переносном, но и прямом смысле. Они буквально слились в экстазе, так что стало невозможно объяснить им, что они ходят в суд не для совместной научной работы, а для вынесения приговоров подсудимым. Авторитарный судья Иванов душу бы продал за таких послушных заседателей, а Ирина предпочитала коллегиальное мышление, но что поделать, бодливой корове бог рогов не дает.

Пока внутреннего убеждения, что Соломатин причастен к хищениям, у нее не появилось. Разумеется, основные свидетели еще впереди, надо послушать, что покажут на суде директор ателье и руководитель танцевального ансамбля, но, с другой стороны, разве можно верить на слово мошенникам и ворам? Есть финансовые документы с подписями директора картины и экспедитора, есть экспертизы, что подписи эти подлинные, а вот подписи ребят в зарплатных ведомостях, наоборот, поддельные. Это убедительные доказательства вины, и она с чистой совестью вынесет обвинительный приговор ушлым администраторам. Но осудить режиссера только на основании свидетельских показаний… Не тридцать седьмой год, вообще-то, на дворе.

Да и внутреннее убеждение подсказывает, что Соломатин не виноват. Внешность, конечно, обманчива, но все равно не монтируется Игорь Васильевич со своими товарищами по несчастью. Те – простые хитроватые мужики, а в режиссере сразу видно образованного и умного человека, что называется, совершенно другого круга. Он бы просто побрезговал связываться с такими ухарями, особенно с экспедитором, у которого неоновыми буквами на лице написано, что он в случае чего родную мать продаст и недорого возьмет. А главное, Соломатин в этой преступной схеме пятое колесо, совершенно не нужен, поскольку отвечает за творческий процесс, а движением материальных средств и финансов не занимается вовсе. На кой черт его вовлекать? Ведь каждый уважающий себя расхититель знает, что меньше народу – больше кислороду, и чем меньше делитель, тем больше частное.

Если бы Ирина была адвокатом Соломатина, то напирала бы именно на это, не распыляясь по мелочам. Его использовали втемную, а может, он и знал, что мужики воруют, но денег от них никаких не получал и преступной деятельности не способствовал, стало быть, соучастником его считать нельзя.

Судить за халатность – другое дело. Это можно. Укрывательство тут будет трудно натянуть, а халатность самое то. И получит Сломатин условный срок и бешеную популярность среди интеллигенции. Смотрите, вот человечище! Не донес! Не заложил друзей кровавым палачам режима, за что от этого режима и пострадал. И пойдет Игорь Васильевич дальше по жизни с ореолом героя и великомученика.

И она тоже выиграет, удержится на тонкой грани, чтоб ни нашим, ни вашим. Хотя «наших» в лице Ирининых подруг больше интересует, такой же ли симпатичный Соломатин в жизни, как на экране, и кто из знаменитостей ходит в суд его поддержать, и за этими важнейшими вопросами суть проблемы как-то ускользает.

За размышлениями она не заметила, как расправилась с кочаном. С удовольствием посмотрев на горку капустных листов, Ирина села крутить голубцы.

Тут в кухню заглянул Кирилл:

– Не помешаю? Что-то чайку захотелось.

– А ты опять дома? – удивилась она.

– А где мне быть?

– В рок-клубе своем или в «Сайгоне», откуда я знаю. Ты что-то давно не ходишь.

Муж пожал плечами и зажег газ под чайником, бормоча, что человеку нельзя уже провести воскресный вечер в кругу семьи.

– Правда, Кирюш. Нагуляйся, а то сейчас в отпуске как заедешь на дачу, так и все.

– Прямо все-все?

– Нет, на выходные я тебя буду, конечно, отпускать в город, но пять дней придется сидеть в изоляции, без телефона, телевизора и общения с друзьями. Это не так просто, как кажется.

Кирилл отмахнулся:

– Уединение самое то для духовного развития творческого человека. Может, хоть диплом допишу…

– С двумя-то детьми? Попробуй, конечно, – засмеялась Ирина и сразу осеклась, – слушай, Кирюш, а ты как творческий человек потом, если что, не будешь меня ненавидеть?

– Точно не буду, ни при каких обстоятельствах, но чисто из любопытства спрошу, если что – что?

– Если я вынесу Соломатину обвинительный приговор?

– Нет, а какая связь?

– Тебе не кажется, что это будет выглядеть так, будто я наказываю творца за слишком смелые высказывания?

– Ира, я на своей шкуре испытал справедливость твоего суда и вообще полностью тебе доверяю. Делай как считаешь нужным.

– А ты что думаешь?

– Откуда я знаю, я дела-то не видел.

– Вы ж наверняка сплетничали с друзьями…

Кирилл засмеялся:

– Ира, девяносто процентов моих друзей понятия не имеют о существовании кинорежиссера Соломатина, а остальным десяти нет до него дела. Но если хочешь знать мое личное мнение, то кто платит, тот и музыку заказывает.

– В смысле?

– В смысле, он хорошо устроился, поносит государство на государственные деньги. Я – да, я могу говорить все, что хочу, и петь любые песни, потому что родина мне за них не платит и вообще игнорирует сам факт моего существования как поэта и музыканта. Мы с ребятами сами себя обеспечиваем, покупаем оборудование на собственные средства, так что заработали свое право говорить то, что мы хотим. А Соломатин дело другое, он получает деньги от народа, чтобы снимать кино для народа, а вместо этого самовыражается да еще гадит в руку, которая его кормит. Ах, не дают ему свободы… Мне вот интересно, попади он в Голливуд, много бы ему там позволили наснимать его любимой нудятины?

Ирина пожала плечами.

– Вот именно, Ирочка! Наши творцы вопят о засилье цензуры так, будто она не фильмы режет, а их самих, и думают, что на Западе все иначе, привольно, свободно, твори что хочешь. Но ведь это не так, там еще жестче даже – провалился в прокате, пошел вон, и никто разговаривать не будет, зачем да почему, а твоя гениальность всем до одного места, если она не окупается. Знаешь, Ира, вопли о свободе слова, тотальной цензуре и засилье идеологии – это все, конечно, очень хорошо, но вообще-то у нас в стране людям творческих профессий была предоставлена уникальная возможность создавать по-настоящему глубокие произведения, а не работать на потребу толпе, поточным методом выдавая дешевку для удовлетворения самых низких инстинктов человека. К сожалению, сейчас эта система слегка окостенела, покрылась коростой кумовства, но все-таки… Может быть, во мне говорит обида, что меня в эту систему не позвали, но сильно сочувствовать Соломатину я не могу, ведь и на елку влезть и попу не поцарапать вообще редко у кого получается.

– Бывают исключения.

– Увы, Соломатин в них не попал, но в одном ему точно повезло. Он попал в твой суд, поэтому получит то, что заслужил, ни больше ни меньше.

Сказав это, Кирилл вышел.

– Очень лестно, – прошептала Ирина ему вслед, – но ясности по-прежнему никакой.

Она завернула последнюю порцию фарша в последний капустный лист, очень довольная, что так точно все рассчитала и не осталось ничего лишнего, утрамбовала продукцию в морозилку, обернулась и сразу очутилась в объятиях Кирилла.

– А накажи меня, пожалуйста, за слишком смелые высказывания, – шепнул он, – заткни-ка рот моей свободе слова, цепная псица режима. Дети уже спят.

* * *

Мама с папой увезли Славика на дачу, и у Веры пропал последний стимул вставать с кровати и что-то делать. Последний раз она лежала в постели днем лет в двенадцать, когда болела корью, и с тех пор не позволяла себе такого позорного и отвратительного сибаритства. Могла понежиться после пробуждения минут десять, но после становилось противно, Вера вскакивала, бежала в ванную, где обливалась ледяной водой из тазика, и, взбодрившись, начинала новый день. А сейчас тазик впервые за двадцать лет висел в ванной без применения, а Вера лежала в ночной рубашке, натянув простыню на голову, чтобы не било в лицо горячее летнее солнце.

От этих вездесущих солнечных лучей становилось особенно гадко, ведь в такую погоду, редкую для робкого ленинградского лета, надо делать какие-нибудь очень важные и хорошие вещи, например, копать грядки на родительской даче, или ехать со Славиком на велосипеде, или хоть пойти в парк с интересной книжкой, сесть возле пруда на старую скамейку, шершавую от множества слоев белой масляной краски, и читать, глядя то ли на буквы, то ли на то, как танцует по страницам легкая кружевная тень от кроны дерева.

Все, что угодно, можно делать, только не лежать в кровати. А она лежит, и чем больше презирает себя за то, что лежит, тем труднее встать.

Если бы хоть шторы нормальные, но нет! Мама считает тяжелые портьеры мещанством, а Миша любит свет, вот и ограничились они газовой занавеской, которая только пыль на себя собирает, а больше никакого толку…

В пятницу вечером ей позвонила начальница и предложила встретиться возле Эрмитажа. «Погуляем по центру, Верочка. Не будем забывать, что мы с тобой работаем в отделе культуры, а получается, чем руководим, того не видим».

Вера удивилась, но поехала. Эрмитаж давно закрылся, но на Дворцовой было многолюдно, как всегда во время белых ночей, и Вера с трудом отыскала Альбину Семеновну среди пестрой праздничной толпы. В джинсовом платье и босоножках она больше напоминала туристку, чем партийную руководительницу. Вера невольно улыбнулась, вспомнив, как в детстве всегда бывало интересно случайно встретить учителей на улице, убедиться, что они не просто марионетки, которых после уроков запирают в чулан до следующего утра, а живые люди с собственной жизнью.

Взяв Веру под руку, начальница двинулась в сторону Адмиралтейства.

– Я слышала, Верочка, что вы еще не поменяли адвоката, – сказала она ласково.

– Ой, Альбина Семеновна, я вам так благодарна за хлопоты, – зачастила Вера, – вы так заботитесь обо мне, что прямо неловко, я ваша должница на всю жизнь…

– Ты адвоката замени, и все.

– Да пусть уж идет как идет. Хватит Мише и того, что есть, вообще он не стоит вашей заботы.

Альбина вдруг резко оттолкнула ее:

– Ты совсем, Вера, что ли, дура?

– Я просто…

– Просто-непросто! Господи, какая же ты тупая! – Начальница поморщилась и закатила глаза, как от острой зубной боли. – Жалкая и тупая, как ты вообще собираешься удержаться на партийной работе, если вообще не понимаешь намеков! Да что там намеков, прямых указаний не понимаешь!

– Альбина Семеновна, вы только скажите, что я должна…

– Да уж сказала двадцать раз! Ладно, двадцать первый повторю для имбецилки: поменяй мужу адвоката! Поняла?

– Я предлагала, просила даже, – соврала Вера, – но если ему эта баба нравится, что я могу сделать?

Фыркнув, начальница достала из кармана сигареты с зажигалкой и закурила, не предложив Вере.

Они как раз остановились возле скверика, где играли припозднившиеся дети, и какая-то мама собралась сделать Альбине Семеновне замечание, но та так зыркнула, что мать быстро ретировалась.

– Вот знаю, что гадость, и вредно, но как не курить с такими идиотками, как ты?

Вера опустила глаза и промолчала.

– Скажи пожалуйста, ты вообще дальше хочешь работать у меня в отделе?

– Конечно, Альбина Семеновна!

– Так какого черта ты игнорируешь мои распоряжения? В общем, слушай: в понедельник у тебя будет пять минут с мужем наедине, я договорюсь. За это время ты должна будешь убедить его взять все на себя.

– Как это? – оторопела Вера.

– Очень просто. Муж тебя любит и послушается, если ты доходчиво объяснишь, что сидеть и так и так придется, разница только в том, как на воле будет жить его семья.

– Но ведь организатору дают самый большой срок…

– А с каких пор тебя это волнует? – ухмыльнулась Альбина Семеновна. – Ты же с ним разводиться собиралась, насколько я помню.

– Да, но…

– Слушай, давай без этого вот. Я с тобой открыто, и ты не кривляйся, ибо незачем, да и бестолку. Я тебя насквозь вижу! – Начальница вдруг по-свойски подтолкнула ее локтем. – Поэтому и люблю, и не бросаю, а ты не ценишь!

Не поднимая глаз, Вера пробормотала, что очень ценит.

– Ситуация, доложу я тебе, сложилась довольно пикантная, – Альбина Семеновна бросила окурок в урну, подхватила Веру под руку и, крепко прижавшись теплым мягким боком, потащила вперед по тротуару. Асфальт еще хранил тепло полуденного солнца, слегка пружинил под ногами и пах смолой, – ладно Миша твой проворовался, с кем не бывает, но, увы, ситуацией воспользовались компетентные органы, чтобы прижучить Соломатина. Это политическая акция, Верочка, направленная на то, чтобы опорочить творца, которому хватает храбрости честно и бескомпромиссно высказывать свою гражданскую позицию.

Вслед за начальницей Вера сокрушенно покачала головой, хотя раньше никогда не замечала за Альбиной Семеновной любви к дерзким творцам. Совсем наоборот…

– Наверное, твой муж, запуская руку в государственный карман, не думал, что подставляет честного человека, но, к счастью, у него есть шанс исправить хотя бы это. Ведь не совсем он у тебя бессовестный?

– Нет, конечно.

– Уже и так достаточно провинился, чтобы еще возводить напраслину на порядочных людей.

– Хорошо, я скажу, – промямлила Вера.

– Вот и умница.

Начальница подошла к «Волге» цвета белой ночи и постучала в стекло. Водитель стал складывать газету, до этого полностью закрывавшую его лицо. Альбина Семеновна открыла заднюю дверь машины, уже пригнулась, чтобы сесть, но вдруг снова выпрямилась.

– На всякий случай, для тупых, – сказала она тихо, – твой входной билет в нормальную жизнь – оправдание Соломатина. Если освободят его, все у нас будет как раньше, нет – пеняй на себя. Обком партии, английские школы и высшие учебные заведения твоя семья будет видеть только снаружи, так что ты уж постарайся, найди убедительные аргументы.

– Все сделаю, Альбина Семеновна, – пробормотала Вера.

Начальница снова улыбнулась и похлопала ее по плечу:

– Не тушуйся, Верочка, Миша твой вор, но семьянин хороший, ради тебя и сына он на все пойдет.

Вера ехала домой, так глубоко погрузившись в свои мысли, что чуть не пропустила остановку, и, вероятно, другим пассажирам казалось, что она пьяна. «У тебя будет пять минут», – сказала начальница. И как за это время убедить Мишу принять удар на себя? Какие найти слова?

Альбина Семеновна забыла, что он рос в другой семье, на других ценностях, его английской школой не проймешь и неполным средним образованием не напугаешь. Скажет, ну и ладно, в ПТУ пойдет, рабочим станет, как батя. В институт не пустят? И отлично, высшее образование не всегда благо, посмотри хоть на моем примере, куда оно меня довело. Тебя с работы выгонят? Ну Вера, мне бы твои проблемы, ей-богу! Пойдешь трудиться в школу или в училище вернешься. Что, говоришь, не берут в школу с судимыми родственниками? Ну найди такую, где не привередничают из-за кадрового голода. Господи, да у тебя английский язык, а ты тут ноешь! Иди вон вахтершей сутки через трое, а остальное время занимайся репетиторством, и будешь поднимать в три раза больше, чем в обкоме своем идиотском. А если найдешь выходы на сотрудников вузов, чтобы преподавать язык не просто так, а с перспективой поступления, то вообще хо-хо! Каждый день станешь благословлять начальство, что оно тебя уволило.

И что возразить? Если он за тридцать пять лет жизни не понял, что кроме материальных ценностей есть еще и духовные, то за пять минут она ему это точно не объяснит.

Напирать на свою слабость? Типа, его все равно посадят и она без мужа пропадет, но если он сделает, как просят, то ее поддержат хорошие и влиятельные люди. И она, соответственно, не пропадет, а в целости и сохранности дождется мужа из мест не столь отдаленных. Хороший прием, действенный, но чтобы иметь сейчас возможность воспользоваться им, не стоило, наверное, все годы брака изображать сильную женщину-лошадь, в одиночку тянущую семейный воз.

Приехав домой, что называется, на автопилоте, Вера продолжила думать.

Два дня, проведенные в суде, не убедили ее в виновности мужа, а, наоборот, заронили сомнения. Как мог Миша проворачивать все эти аферы, не вступая в контакт ни с одним из участников преступной схемы, вольных или невольных? Директор ателье его не опознал, руководитель танцевального ансамбля тоже, дети вроде видели на площадке, но не разговаривали с ним. И рабочие как один показали, что распоряжение монтировать старую декорацию дал им Малюков, а не Делиев. Разве так бывает? В теории можно представить себе, что Миша паук, серый кардинал, Наполеон преступного мира, сидит, затаясь, и дергает за ниточки, но только в теории… А в реальности он вчерашний выпускник-заочник, не слишком умный, не слишком подкованный и, что уж там, простодушный и бесхитростный парень, только что пришедший на новую работу. Никак не мог он все организовать и не засветиться.

И, самое главное, где деньги? Из уст свидетелей звучали суммы, которые ну никак не могли влиться в семейный бюджет незаметно для нее. До суда Вера думала, что речь идет о паре тысяч, которые Миша спустил на туристское снаряжение, но порядок цифр оказался совсем другой. Куда дел награбленное? Любовница? Нет, она бы знала. Не хотела бы знать, но все равно знала.

При обыске милиция ничего не нашла, хотя простучала каждый миллиметр квартиры, чуть ли не полы вскрыла в поисках тайника, Славику бедному пришлось три дня жить у бабушки с дедушкой, пока Вера ликвидировала последствия.

Главное, денег в доме не нашли, а больше Мише прятать их негде. Если только у родителей заныкал, а они теперь решили с Верой не делиться, так это и к лучшему. Ворованные деньги ей не нужны.

Нет, посмотрим правде в глаза, Миша в этой шайке был явно не на первых ролях, а может быть, его вообще использовали втемную. Ведь он такой, не то чтобы совсем дурак, но страшно боится обидеть человека недоверием. «Как же я пойду проверять, если он честное слово дал, что сделал?» – этот принцип Миша использовал не только в отношении Славиковых уроков, но и во всей своей жизни.

Ну и дурак. И нечего жалеть.

Поздно плакать о пролитом молоке, надо думать, как жить дальше. Воровал Миша или просто ушами хлопал, разницы большой нет, все равно сядет, и надолго. Так и надо ему сказать, действительно нечего кривляться. Пусть поймет, что для него все кончено, пришло время думать не о себе, а о семье.