Кадры решают все

Впереди еще много таких изматывающих дней.

* * *

Из-за тети Нининых угроз Лариса ходила грустная, и Настя поднажала на домашнее хозяйство. Она стала даже варить не только детские, но и взрослые супы, и пылесосила теперь каждый день, и вещи свои перестала разбрасывать по всей квартире, чтобы не бесить аккуратистку Ларису.

Однажды она решила сделать любимое Ларисино пирожное «картошка», специально оббегала с Данилкой все булочные округи в поисках ванильных сухарей, и за это время масло, строго по инструкции заранее вынутое из холодильника, вместо того чтобы размягчиться, предательски растаяло на солнцепеке. Хорошо еще она догадалась, выложила его в миску, а то пришлось бы всю кухню отмывать.

Вместо смекалки (масло перетопить, а сухари съесть в первоначальном виде) Настя проявила упорство, все-таки слепила пирожные, и получились они ровные, красивые, просто загляденье, но на вкус больше отдавали беляшом, чем изысканным десертом, и Лариса только хуже расстроилась и, кажется, немножко обиделась, хотя и постаралась этого не показать. Подруга рано ушла спать, а Настя, выкинув злосчастную «картошку», переживала, что не оказывает Ларисе поддержки столько, сколько нужно.

Только из-за Игоря и его суда у нее ни на что не было сил.

Настя ждала, что Игорь одумается. Ведь чудеса случаются, и любовь в конце концов оказывается сильнее всех препятствий, даже сильнее самого человека. Недаром об этом сложено столько стихов и песен. Не на пустом же месте они создавались…

Вдруг раздастся звонок в дверь, и он появится на пороге, обнимет сразу их обоих, ее и Данилку, и скажет, что пришел навсегда. Нет, наверное, сначала все-таки позвонит и будет долго молчать в трубку, а потом вздохнет и хрипло спросит: «Если я к тебе приду насовсем, не прогонишь?»

Воссоединение с любимым рисовалось ей очень ярко, почти как наяву, и Настя чувствовала себя в одном миге от счастья, но секунды падали в вечность, а телефон молчал и в дверь не стучали даже соседи.

В конце концов Насте стало невыносимо тяжело находиться рядом с безмолвным желтым аппаратом, и она, проводив Ларису на работу, уходила с Данилкой гулять, благо погода стояла хорошая.

Обычно они играли на детской площадке возле дома, а иногда Настя сажала сына в коляску и отправлялась в парк, расположенный через квартал.

Там всегда бегали спортсмены, большими стаями, топоча, как мустанги, и Настя с Данилкой любили на них смотреть. Спортсмены целеустремленно неслись по гравиевой аллее, так что тесемки номеров развевались за спинами, а потом, после пересечения финишной ленты, ходили, отдувались, высоко поднимая руки и наклоняясь вперед, а заодно подмигивали молодой мамаше с сыном. Настя улыбалась им в ответ, махала рукой и шла дальше, деликатно провозя коляску по самой обочине парковой дорожки, цепляясь колесиками за выступающие из земли узловатые жилы корней.

От свежего воздуха Данилка часто засыпал в коляске, как маленький, и Настя откидывала спинку, раскрывала навесик и принималась нарезать круги по парку, воображая, как сейчас в квартире телефон захлебывается от звонков Игоря, но довольно быстро мечты сменялись невеселыми житейскими мыслями.

Больше всего ее тревожило собственное бездействие. Игоря судят, а она сидит как квашня и ничего не делает для спасения любимого человека. Даже в суд не пришла, и очень вряд ли Игорь понял, что она это из деликатности.

Когда любишь человека, делаешь все для его спасения! Мама не зря говорила, что любовь – это великий дар, только даришь ты, а не тебе, так что надо не ждать, а действовать, бороться за свою любовь, вот только как? Не сядешь же вместо Игоря на скамью подсудимых… В убийстве или обычной краже она бы призналась, оговорила себя, лишь бы смыть позорное пятно стукачки, это не вопрос, но ведь речь идет о хищениях социалистической собственности… Кто поверит, что у Насти хватило ума придумать и провернуть столь остроумную комбинацию, если она с третьего раза только поняла, в чем там суть, и то не до конца.

Настя поправила козырек коляски и, последний раз улыбнувшись бегунам, свернула к ручью, через который перекидывался горбатый мостик. С трудом перекатив через него коляску, она побрела по узкой аллейке, усыпанной прошлогодней хвоей. Справа зеленел лужок, а за ним раскинулась старинная усадьба, красная с белыми колоннами, а слева сразу шел густой и темный ельник. Высоченные деревья стояли сплошной стеной, сплетались пушистыми изумрудными лапами над оврагом, по каменистому дну которого быстро и шумно бежал ручей. В зеленоватом сумраке, клубившемся у подножия елей, сверкали белые звездочки весенних цветов.

Но все-таки это не настоящий лес, потому что вдалеке виднеются крыши высоток.

Настя вспомнила, как они с Игорем гуляли в таком же почти настоящем лесу, когда были на натурных съемках… Она уже знала, что беременна, и набиралась смелости сказать об этом любовнику, а Игорь все болтал о своей прекрасной новой даче, на которую они обязательно скоро поедут и будут гулять на природе, совсем как сейчас, и как, черт возьми, обидно, что за хлопотами забываешь, что такое свежий воздух… Тут Настя решилась, выпалила, что ждет ребенка, и на дачу так никогда и не поехала.

Соломатин порвал с ней отношения, а заодно и заменил на съемочной площадке. Хотя, если бы постарался, успел бы ее отснять до того, как беременность стала бы заметна. Насте вдруг стало очень обидно, что он этого не сделал. Ну конечно, успела бы она отыграть до декрета. Трюков роль не предусматривала, а ходить в красивом платье и произносить реплики женщина в интересном положении вполне способна. Даже если бы сроки затянулись, Игорь опытный режиссер, и оператор у него замечательный, сняли бы так, чтоб растущий животик в кадр не попал.

Теперь поди пойми, то ли Игорь от злости не дал ей доиграть, то ли, наоборот, из сентиментальности. Фильм ведь его детище, он будет иногда его пересматривать – и видеть, как по экрану ходит беременная от тебя женщина, которую ты любил и от которой вынужден был отказаться, наверное, очень тяжело.

По-человечески это вполне понятно, но все же жаль хотя бы потому, что, снявшись в этой картине, она стала бы свидетельницей и дала бы такие показания, какие надо для спасения Игоря. С него бы мгновенно сняли обвинения, а люди поняли, что никакая она не стукачка.

Настя миновала заброшенную часть парка, вышла на широкую аллею и покатила к выходу. Хорошо гулять, все-таки на ногах мысли в голову приходят не такие грустные, как когда сидишь дома, но пора возвращаться. Скоро время Данилкиного обеда, а она и так нарушила режим, позволив ему спать на утренней прогулке. Вообще бестолковая она какая-то, неприспособленная, будто ненастоящая. Мать несуразная, безответственная, вообще страшно подумать, как бы они с Данилкой выжили, если бы не Лариса. И в жизни ничего не может сделать, ни любимого спасти, ни подругу с мамашей помирить. Между тем проблему надо решать, и срочно, с ленинградской пропиской не шутят.

Подруга еще ни разу не уходила ночевать к родителям, хотя, по мнению Насти, давно пора было это сделать. Если тетя Нина ступила на тропу войны, то просто так с нее не сойдет, это уж точно. Надо либо принимать бой, либо капитулировать, причем лучше второе, ибо права Лариса, тетя Нина компромиссов не признает, всегда добивается, чтобы было как она хочет. Недаром ее любимая присказка на все случаи жизни: «Только так и никак иначе».

Интересно, если Настя к ней придет валяться в ногах и просить прощения, это смягчит суровую родственницу или нет? Достаточно будет этой полумеры? Опыт подсказывает, что нет, хотя попробовать нужно. Но боже мой, как не хочется снова соваться в это крокодилье болото…

Вспомнился давний разговор с мамой, когда она прожила у тети Нины первые полгода и прилетела на зимние каникулы. Настя тогда пожаловалась, что у родни обстановка дома, мягко говоря, похоронная, и спросила, почему так. Мама задумалась и много позже, когда Настя уже перестала ждать от нее ответа, сказала, что это все от трусости и от жадности идет. Люди боятся жить, сидят по своим раковинам, не высовываясь, но поскольку человек все же не улитка, то ему требуются всякие там душевные переживания, эмоции и даже потрясения. Но где их взять, если ты боишься лишний раз выйти за порог и поднять глаза на начальство? Только в семье устраивать трагедии на пустом месте. Обижаться, ссориться, мириться и сжигать таким образом адреналин, который иначе разрушит организм раньше времени. Трус вроде бы видит цель и направляет на нее оружие, но разворачивает его дулом к себе, а поскольку сам он одет в броню из эгоизма, то заряд рикошетит в его родных. Потом такой человек очень удивляется, почему у него ничего в жизни не получается, ничего он не достигает, но очень редко когда догадывается повернуть ружье нужной стороной. «А главное, если человек трус, то он трус во всем, боится не только жить, но и продешевить, – вздохнула мама, – как это дарить любовь, не ожидая ничего взамен? Граждане, вы в своем уме, ведь у меня ее так мало, за каждую крупинку я должна получить сторицей! Ведь это что же, если я буду просто заботиться о своих близких и радоваться тому, что они есть, так они, чего доброго, и под мою дудочку плясать перестанут, незачем им станет прыгать передо мной на задних лапках, как собачкам за лакомством. Так что, Настенька, если хочешь жить в радости, ничего не бойся и не жалей любви».

Настя вздохнула, подумав, что вроде живет по маминым заветам, ничего не боится и любви не жалеет, а радости все нет…

Проснувшись, Данилка скуксился и собрался заплакать, но Настя покатила коляску очень быстро, как он любил, и сын передумал.

После пробежки на солнцепеке Настя раскраснелась и затхлую прохладу парадной ощутила особенно остро. Зябко поведя плечами, подхватила Данилку одной рукой, второй потянула сложенную коляску по ступенькам. Коляска, подскакивая, гулко звенела на весь подъезд. Почему-то именно в эти минуты Насте становилось остро жаль, что она не замужем. Со всем можно справиться самой, но как, наверное, хорошо, когда муж таскает вверх-вниз детскую коляску…

Выспавшись на прогулке, Данилка отверг идею тихого часа, как недостойную себя, и после обеда они с Настей устроились играть на полу. Она подложила стопку книг под один конец широкой чертежной линейки, которую Лариса зачем-то принесла с работы, и началась любимая игра «Утя-моряк катается с горки».

Настя покупала сыну игрушки при каждом удобном случае, но любимцем Данилки был облезлый пластмассовый утенок на четырех колесах и в бескозырке, подаренный соседкой по коммуналке. Выглядел он довольно жутко, и Настя недоумевала, что за гениальная голова додумалась приделать утке колеса вместо ног, но Данилка, возможно, потому, что никогда не видел живых уток, полагал Утю-моряка верхом совершенства.

Снова при воспоминании о соседке мелькнула какая-то важная мысль, и Настя уже почти поймала ее за хвост, как вдруг зазвонил телефон.

Утя как раз съехал с горки прямо в объятия хохочущего Данилки, и Настя, оставив сына на полу, с колотящимся сердцем побежала в прихожую.

В глубине души она знала, что это не Игорь, поэтому постояла немножко, продлевая секунды надежды, и только потом взяла трубку и услышала веселый бас Рымарева.

– Настя? Как ваши котлеты?

– Что? – от разочарования она плоховато соображала.

– Котлеты не сгорели?

– Ах, это… Нет, отлично получились, спасибо.

– Вам спасибо. Я очень переживал, – сказал Рымарев серьезно.

Настя промолчала, чтобы не засмеяться.

– Хочу доложить, Настя, что жители нашего города вас любят и ценят, в связи с этим вопрос: вы не хотели бы к нам приехать с творческим вечером?

– Простите, а к вам – это куда?

В трубке засмеялись:

– Так я и знал, что вы меня не помните.

– Нет, я помню, помню. Почти все.

– Н-да?

Она выдавила из себя вздох сожаления сквозь рвущийся наружу смех:

– Хорошо, хорошо, признаюсь. Не помню.

– Мы с вами как-то ехали вместе в поезде «Аврора».

Настя вздрогнула. Господи, это же тот самый сосед по купе СВ, дядька из Иркутска! Странно, что она не узнала его по голосу.

– Нет?

– Да, Дмитрий Зосимович, я прекрасно помню эту поездку, – сказала она сухо. – Вы просто своей фамилии тогда не называли.

– Вот я баран, – воскликнул Рымарев.

– Вы просили звать вас запросто, Димон, – мрачно заметила Настя и спряталась в закуток между стенкой и тумбочкой, как в окоп. Черная пластмассовая пружинка телефонного шнура натянулась. С этим дядькой у нее было связано одно очень стыдное воспоминание. Когда они целовались, то вдруг в животе у нее сделалось одновременно пусто, тяжело и жарко. Будто в омут потянуло, она еле выбралась, еле нашла в себе силы высвободиться из объятий Рымарева, куда ее влекло, как в водоворот.

Она не хотела, а иногда вспоминала Дмитрия, как он целовал ей шею возле ключиц и запустил под юбку сухую нетерпеливую ладонь, и в животе снова что-то екало и сжималось. Настя гнала эти мысли, но коварный попутчик пробирался в ее сны, и там они занимались любовью, и просыпалась она счастливой и почему-то заплаканной, а потом сразу становилось стыдно.

Почувствовав, что краснеет, Настя напомнила себе, что в безопасности, от приставаний наглого Рымарева ее надежно защищают необъятные просторы нашей страны.

– Так что, Настя? Айда? Обещаю, что примем вас как королеву.

Вздохнув, Настя посмотрела на Данилку, который, пыхтя, пытался самостоятельно спустить Утю с горки. Хорошо бы полететь в Иркутск или все равно куда, она ведь так давно не садилась в самолет, даже в аэропорту сто лет не бывала. Поезда Настя тоже любила, но самолеты – это что-то особенное. Она даже собиралась стать стюардессой, пока не попала в жернова кинематографа.

Сейчас бы собрать любимую сумочку да и полететь в неведомый город Иркутск, туда, где Игорь не сможет ни найти ее, ни дозвониться… Снова почувствовать себя знаменитой и любимой артисткой, хотя бы на пару часов творческого вечера…

Ага, и снова ей под юбку полезет этот оголтелый, и снова она еле устоит! И хорошо еще, если устоит!

Впрочем, это все пустые размышления, Данилку с собой брать опасно, а оставлять не с кем, Лариса боится долго приглядывать за ним. Два-три часа – пожалуйста, а дольше она начинает паниковать.

Как-то зимой Настю пригласили на эпизодик. Роль крошечная, но в картине у очень хорошего режиссера, который, как ей шепнули по секрету, давно присматривался к молодой артистке, и если бы она достойно проявила себя в эпизоде, показала бы профессионализм, дисциплинированность и субординацию, то получила бы более заметную роль в следующем фильме мэтра. Поэтому Настя, досуха сцедившись (тогда она еще кормила), понеслась на студию, оставив Данилку на попечение Ларисы. И только она погрузилась в работу, как ассистент режиссера сообщил, что ее просят срочно позвонить домой. У Насти душа в пятки ушла, так что она не с первого раза сумела набрать номер, понимая, раз Лариса нашла ее на студии, случилось что-то по-настоящему страшное.

Лариса в трубке кричала, что Данилка плачет, никак не успокоится, сучит ножками, два раза уже срыгнул, и она боится, что у него что-то с животиком, а в таких случаях нельзя терять ни минуты, но без согласия матери она боится что-то предпринимать.

Даже не отпросившись у режиссера, Настя вызвала такси и, наспех переодевшись, помчалась домой, с сердцем, колотящимся где-то на уровне ушей, взлетела по лестнице и, выронив связку ключей из трясущихся рук, нажала на звонок. Ей открыла рыдающая Лариса с веселым Данилкой на руках. Вскоре после того, как она вызвала Настю, ребенок покакал, отошли газики, и он совершенно успокоился. Лариса пыталась снова дозвониться на студию, но было уже поздно.

Настя схватила Данилку, прижала к себе изо всех сил, потрогала губами лобик. Температуры вроде нет, животик мягкий… И только она начала успокаиваться, как глаза выхватили фразу «период мнимого благополучия» из груды распахнутых книг по уходу за ребенком, которые Лариса в волнении штудировала до ее прихода.

Снова сердце уехало в пятки, Настя с Ларисой подхватили Данилку и побежали в приемный покой ближайшей детской больницы, где симпатичный пожилой врач над ними посмеялся и сказал, что такое часто бывает. У родной матери особая связь с ребенком, она на биологическом уровне чувствует, здоров он или нет, а тетушки и бабушки вечно паникуют из-за ерунды. Особенно бабушки, повторил он с тяжелым вздохом.

Лариса страшно переживала, что сорвала подруге съемку, просила прощения, но Настя и так не сердилась, хотя это и стоило ей расположения знаменитого и влиятельного режиссера. До звонка Ларисы они успели отснять один дубль, и настолько приличный, что он вошел в картину, но все равно ни один вменяемый режиссер не станет работать с артисткой, которая убегает с площадки посреди процесса. Да, опозорилась она тогда знатно, но это ничего, все равно, когда дело касается детей, лучше испугаться тени, чем не заметить настоящей опасности.

В общем, просить Ларису остаться с Данилкой на сутки с лишним будет настоящим свинством. Она, конечно, справится в лучшем виде, но сама сойдет с ума от тревоги и беспокойства.

– Может быть, осенью, – сказала Настя.

Рымарев вздохнул:

– Вы правы. Сейчас все разъезжаются в отпуска, у детей каникулы… А осенью в самый раз, хотя до сентября еще так долго. Целое лето, маленькая жизнь.

– Пролетит быстро.

– Как и большая, – засмеялся Рымарев, – ладно, Настя, буду ждать. А вы сейчас заняты работой над новым фильмом?

– Нет, из театра не отпускают, – зачем-то соврала Настя.

– Понимаю.

«Попроси его об Игоре, – сказал внутренний голос, – ясно, что он не просто так тебя приглашает, ты нравишься ему, так попроси. Потом отработаешь, ничего страшного, прилетишь в Иркутск осенью и отработаешь, ничего у тебя не отвалится, зато Игорь выйдет на свободу и будет с тобой, когда узнает, что это ты его спасла. Ну что ты молчишь, попроси, Настя!»

– А я хотела… – начала она и растерялась, не зная, как облечь в слова свою просьбу.

– Да, Настя?

– Дмитрий Зосимович…

– А вы больше не станете называть меня Димон?

Она не хотела, а засмеялась.

– Так что, Настя?

Она набрала побольше воздуха, и снова язык не повернулся. Да что с ней такое? Что это за любовь, если она не способна ради Игоря даже унизиться?

– Как вы узнали мой номер телефона? – спросила она.

– Воспользовался служебным положением, уж простите. Но был бы очень рад, если бы вы разрешили мне дать вам свой.

– Давайте, что уж там…

– И то правда. Что уж там… Чем записать, есть?

Конечно же, не было. Лариса иногда клала к телефону ручку или карандашик, но проходило совсем немного времени, и он таинственным образом исчезал, и обнаруживалось это в самый ответственный момент, когда срочно требовалось записать важнейшую информацию. Так и сейчас. Настя пометалась по квартире, но смогла найти только старый размочаленный фломастер, которым с большим трудом вывела телефон Рымарева на полях «Ленинградской правды», номер которой, по счастью, лежал в прихожей.

Впрочем, суетиться не стоило, потому что иркутский номер содержал на две цифры меньше и был очень простым, так что она сразу запомнила его наизусть.

– Буду ждать звонка, – сказал Дмитрий Зосимович.

Повесив трубку, Настя повеселела. Она проявила малодушие, не попросив Димона Рымарева о помощи, но зато теперь у нее есть его номер, и она позвонит, как только соберется с духом. Надо подобрать правильные слова и вообще так подать, чтобы он не смог ни в коем случае отказаться, а это требует подготовки.

Она все продумает, отрепетирует и позвонит.

* * *

Выходные были полны хлопот и поэтому получились очень длинными. В субботу Ирина и Кирилл, оставив детей на попечение Гортензии Андреевны, съездили без ночевки подготовить дачу к заселению. Ирина надраила полы, разложила по шкафам привезенное из города белье, перемыла всю посуду и, хоть стояла теплая погода, наскоро протопила печь, чтобы освежить атмосферу в доме.

Кирилл занимался разным мелким ремонтом и покосил уже подросшую траву на участке и перед забором. Острый запах лета и земных соков навел Ирину на грустные мысли о быстротечности времени, ведь, казалось, еще вчера трава робко пробивалась из земли, и вот ее уже надо косить. Только-только она принесла Володю из роддома, а сейчас он уже сам бегает, и такой стал шкода, что страшно оставлять его на целый день даже со столь суперответственными людьми, как Кирилл и Гортензия Андреевна.

Да что там Володя, в ее собственных ушах еще звенит последний школьный звонок, а она уже женщина средних лет, мать семейства и судья городского суда, давно не молодой специалист, а опытная и авторитетная сотрудница. Какой ужас…

Но горевать некогда, пора вешать новые прекрасные занавески из белого ситчика в розовую клеточку, обшитые кружевной тесемочкой. Сплошное умиление, и не догадаешься, что вышли они из-под рук суровой Гортензии Андреевны.

В комнаты она тоже настрочила новые гардины из тюля, который передавался в семье Ирины из поколения в поколение и пожелтел от старости еще до того, как попал к ней в руки. Но для дачи оказалось самое то.

Сарафан, с которого старушка начала свою швейную эпопею, был давно готов и вышел таким вызывающим, что Ирина стеснялась носить его за пределами спальни, хотя Гортензия Андреевна восклицала, что, если женщина может позволить себе быть красивой и соблазнительной, она просто обязана ею быть.

После сарафана старушка бросилась обшивать детей, используя для пополнения их гардероба преимущественно старые брюки отца, так что в конце концов Кирилл взмолился, чтобы ему оставили хотя бы треники. Дома-то он может и в трусах, а на работе не поймут.