Кадры решают все

В разговорной речи существует множество слов для обозначения лиц мужского пола: чувак, кекс, мэн, клещ… Так вот Делиев был именно клещ, невысокий, худенький, но широкоплечий и кривоногий, с обветренной физиономией и монгольским разрезом глаз.

Слишком все просто, подумала Ирина, слишком уж они красноречиво выглядят, как будто не люди, а персонажи.

Из-за того, что дело групповое, много времени заняли чисто организационные вопросы, в том числе установление личности подсудимых, и в этом пункте Соломатин показал отличные актерские способности, без единого слова, одним выражением лица и парочкой скупых жестов показав свое негодование и презрение к плебсу, который имеет наглость спрашивать, кто он такой, хотя его личность известна во всем мире.

Наконец предварительная часть закончилась, и Ирина спросила подсудимых, понятно ли им обвинение и признают ли они свою вину.

Малюков заявил, что он только выполнял указания директора картины и больше ничего плохого не делал. Делиев готов был признать, что халатно исполнял свои обязанности, подписывал документы, не контролируя процесс, но преступного умысла не имел и выгоды никакой не получал.

Ну а Соломатин выдержал поистине мхатовскую паузу и заявил, что не только не понимает, но и категорически отказывается понимать, как, не будучи материально ответственным лицом, оказался на скамье подсудимых. «Это позор, – заключил он, – позор и произвол!»

Ирине даже чуть неловко стало оттого, что она не залилась краской стыда, как полагалось по мизансцене.

Поди знай, то ли подсудимые не пришли к соглашению, то ли, наоборот, пришли и решили дружно прикидываться дурачками.

Тоже грамотная тактика, ведь надо кроме фактической стороны доказать еще преступный умысел. Например, рабочие покажут, что Малюков приказал им монтировать старую декорацию, а он скажет: «Да, ну и что? Откуда я вообще знал, что получены средства на новую? Начальство передо мной не отчитывается. Я всего лишь хотел как лучше и как быстрее, поэтому дожидаться бумаг не стал. Сами знаете, какая у нас волокита… Как получил устное распоряжение директора картины, так и организовал рабочих, чтобы не случилось, не дай бог, простоя. За дело болел, а обогатиться даже не думал». После чего директор поудобнее устроится на скамье подсудимых и скажет: «Ага, давайте, доказывайте факт моего устного распоряжения, а я посмотрю и похихикаю».

Ну ладно, тут она слегка утрирует, Малюков с Делиевым не отвертятся, а вот Соломатин почти наверняка ускользнет от правосудия.

Ведь не зря же следователь его оставил под подпиской, а не отправил в СИЗО, как остальных. Понимал, что позиция обвинения в отношении Соломатина шаткая, оправдательный приговор для него вполне возможен, и как тогда компенсировать режиссеру время, проведенное в камере? Ведь какой- нибудь дядя Вася примет оправдательный приговор, как манну небесную, в ноги кинется, что отпустили, а всемирно известный режиссер – нет. Он свои права знает, а зарубежная пропаганда только и ждет, когда ей подкинут очередной жареный фактик о произволе властей.

Ирина покачала головой. К сожалению, руководство оценило гениальность Алексея Сергеевича Очеретного и повысило в должности аккурат посреди расследования этого дела, и без него железобетонных улик против Соломатина не нашли, отправили в суд как есть, надеясь, что судья придерживается принципа – отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия.

Мог бы следователь и освободить ее от лишней работы, исключив режиссера из состава обвиняемых, но нет, видимо, духу не хватило пойти против указания соответствующих органов…

Ирина покосилась на Келлера, сидящего нарочито поодаль от других адвокатов.

Интересно, а он как? Получил ли указания от компетентных сотрудников и если да, то что решил? Будет защищать вполсилы, чтобы Соломатину впаяли-таки срок, или не захочет портить себе репутацию гениального адвоката? Впрочем, он товарищ хитроумный, понимает, что судья скорее всего заряжена, вынесет приговор, который надо, поэтому ему можно проявлять свой высочайший профессионализм безо всякого риска.

Эх, выведать бы у Веры Ивановны, общая у них тактика защиты или каждый за себя, но это, к сожалению, неэтично.

Ладно, перед началом процесса всегда так. Кажется, что никогда ни в чем не разберешься, не справишься, не установишь истину, а потом шаг за шагом, потихонечку, и в конце концов правда выходит на свет…

* * *

Вера не собиралась смотреть, как судят Мишу, ведь он муж только формально, а по сути без пяти минут посторонний человек, и сколько бы ему ни дали, все будет мало за ее разрушенную жизнь.

Папа приходил, уговаривал, подолгу пил чай на кухне, пока не звонила мама и не кричала в трубку: «Хватит мне расстраивать ребенка! Все она правильно решила, а ты вечно ничего сделать не можешь, только ходишь людям душу мотаешь! Немедленно домой!»

Папа вздыхал тяжело и шумно, как морж, которого они со Славиком однажды видели в зоопарке, обнимал внука, крепко целовал дочь и брел домой, а Вере хотелось плакать, но не от несправедливости судьбы, а просто так.

Отчаяние все еще накрывало ее свинцовыми волнами, но теперь удавалось иногда вынырнуть на поверхность и перехватить свежего воздуха надежды.

В любом положении можно найти плюсы, и, как ни странно, есть они и у жены преступника. Во-первых, разводят в одностороннем порядке, не спрашивая согласия мужа, а главное, не нужно делить с ним жилплощадь. Мишу просто выпишут, и все, и останутся они с сыном в любимой обжитой квартирке, а когда бывший муж освободится, она его на порог не пустит. Пусть идет к родителям. Воспитали вора, пусть с ним до конца и нянчатся.

Вера прикидывала, как отвезет Мишины вещи его родителям или просто выкинет весь его туристский хлам, а в освободившейся кладовке устроит гардеробную, но тут обычно поднимала голову совесть и нашептывала, что квартира эта в сущности Мишина, у него до свадьбы была однушка, и на обмен с доплатой заработал тоже он. Ее родители кое-что дали, но совсем чуть-чуть, как раз на кладовку-гардеробную. Справедливо ли будет лишить мужа честно заработанного жилья? Этот вопрос смущал Веру, но вскоре она сообразила, что это только у нас в стране имущество супругов делится пополам, а во всем цивилизованном мире кто виноват в разводе, тот и уходит с голым задом. Равноправие мужчины и женщины это, конечно, очень хорошо, но вступая в брак, люди доверяются друг другу, и если один предает, то должен компенсировать второму хотя бы материальный ущерб. В идеале, конечно, и моральный, но в нашем равноправном обществе это утопия.

Папа не говорит вслух, но считает, что предательница – она. Только нет, Миша первый ее предал. Муж был у нее первым, и после она была ему верна, и сын у нее от мужа, а не черт знает от кого, как, например, у соседки по палате роддома, которая, забеременев от женатого любовника, обманом затащила в ЗАГС давно влюбленного в нее дурачка. Нет, Вера была прекрасной женой и билась не за себя одну, а за всю семью. Ей не в чем себя упрекнуть, и не обязана она прощать предательство, и отсутствие ее в зале суда продемонстрирует всем заинтересованным лицам эту непреклонную позицию.

Однако накануне первого заседания ее снова вызвала начальница и, ласково улыбаясь, спросила, как Миша.

Вера пожала плечами:

– Понятия не имею, Альбина Семеновна.

– Но адвоката, я надеюсь, поменяли?

– Спасибо, что побеспокоились, я это очень ценю, – зачастила Вера, – но пусть уж идет как идет. Не стоит он ваших хлопот.

Начальница нахмурилась:

– Все-таки, Вера, поражаюсь я твоей черствости. Решается судьба родного мужа, а ты преспокойненько сидишь и смотришь, как он получает максимальный срок из-за безграмотного адвоката!

– Я даже смотреть на это не собираюсь.

– Ах, Вера, Вера! – Альбина Семеновна с укоризной покачала головой. – Вспомни, что ты все-таки женщина, и не руби сплеча. Да, муж твой оступился и должен быть наказан, но ты не только имеешь право, но и обязана поддержать его в трудную минуту и позаботиться, чтобы он получил наказание справедливое, но не слишком суровое. Выполни свой долг, а потом разводись сколько хочешь. Вот что, дорогая, я дам тебе отгулы…

– Но у меня нет…

– Ничего-ничего, разберемся. Потом отработаешь. Главное, иди завтра в суд и поменяй мужу адвоката.

– Вы так заботитесь обо мне, Альбина Семеновна…

– А как ты хотела? Мне надо, чтобы мои подчиненные отдавались работе, а не мучились угрызениями совести.

– Но я…

– Будешь, будешь, – хмыкнула начальница, – как все, кто не выполняет вовремя свой долг.

Так и получилось, что утром, отведя Славика в школу, Вера поплелась в суд с таким трудом, будто была закована в кандалы.

Мелькнула даже трусливая мысль вернуться домой и целый день лежать на кровати, тупо глядя в телевизор, откреститься от всех обязательств, а там пусть идет как идет, и она уже почти свернула к своей парадной, но чувство ответственности в последний миг направило ее на верный путь.

Много плохого ждало Веру в суде, но больше всего пугала встреча с Мишиными родителями. Еще накинутся на нее, публично оскорбят и унизят, что она, дрянь такая, не обивает пороги Крестов с передачами для их дорогого сыночка.

Вера очень отчетливо представляла себе эту безобразную сцену, и, пока ехала в автобусе, только и думала, как отреагировать. Проявить выдержку и не ответить или лучше нахамить в ответ?

Перед тем как войти в здание суда, Вера решила все-таки проигнорировать мамашины нападки, какими бы оскорбительными они ни оказались. Не станет она опускаться до уровня этой семейки, еще чего.

Пригладив волосы и вздернув подбородок, Вера поднялась на второй этаж по широкой мраморной лестнице. В конце широкого коридора возле двустворчатых дверей клубилась небольшая толпа, при виде которой Вера снова струхнула, но тут Мишина мама заметила ее и поспешила навстречу.

Вера приготовилась к удару, может, даже и не метафорическому, но свекровь взяла ее за руку и ласково улыбнулась:

– Доченька! А мы уж думали, не придешь… Слава сказал, у тебя давление.

Вера поморщилась. Она была немного суеверна, поэтому обиделась на папу, что рискнул накликать на нее болезни, лишь бы только обелить в глазах мужниной родни. Свекровь заглянула ей в глаза:

– А сейчас как себя чувствуешь? Высидишь заседание?

– Все в порядке, спасибо, – процедила Вера.

– Ну пойдем тогда.

Свекровь потащила ее к дверям, обняв за талию и приговаривая:

– Ты вообще говори, когда что нужно, не стесняйся. Мы ж родные с тобой.

Подошел свекор, взял ее за другую руку, и тут двери раскрылись, толпа ринулась в зал, и родители мужа отпустили Веру, чтобы отвоевать места в первых рядах. Вера с радостью пересидела бы в самом укромном уголке, но свекровь, заняв позиции, стала махать ей и кричать, так что пришлось присоединиться к родственникам.

Проходя вперед, она столкнулась с Малюковой, которая по случаю суда обновила перманент и надела довольно приличный венгерский костюм с погончиками и пластмассовыми кнопочками, но выглядела все равно как вокзальная буфетчица. Зимой Вера отстояла за таким же костюмчиком очередь в Кировском универмаге, но товар, как обычно, кончился перед самым ее носом, ведь судьба была сурова к ней даже в мелочах. Тогда она страшно расстроилась, а теперь, глядя на Малюкову, поняла, что не стоило.

Когда Вера обходила ее кресло, жена экспедитора специально выставила ноги в проход и прошипела: «Сука, доносчица», но она ждала чего-то в таком духе, была внимательна и поэтому не споткнулась. Ольга Соломатина стояла вместе с адвокатом и своим мужем, о чем-то беседовала с ними и на Веру не обратила внимания, возможно, она вообще не знала ее в лицо.

Мишины родители усадили Веру между собой. Она выпрямилась на стуле, вздернула подбородок и обвела зал холодным и презрительным взглядом, хотя понимала, что хорохорься не хорохорься, а жена преступника все равно выглядит жалко.

Мама всегда говорила, что главное для женщины – это гордость за своего мужчину, и при этом тяжело вздыхала, прозрачно намекая, что лично ей не дано было испытать сего прекрасного чувства. Но, черт возьми, ей хотя бы позориться по милости папы не приходилось никогда!

А Вера хлебает полной ложкой! Полгорода явилось сюда поглазеть, как судят кинорежиссера Соломатина, а заодно позлорадствуют и над женой директора картины Михаила Делиева, которая, вот дура, не сумела себе нормального мужика найти, с ворюгой связалась.

Постаравшись придать лицу строгость и холодность, Вера осмотрелась и, поймав на себе полный ненависти взгляд Малюковой, вдруг сообразила, что быть сукой и стукачкой не так уж и плохо. За время работы инструктором она обросла кое-какими связями в периодической печати, не бог весть, но для того, чтобы тиснуть небольшую статеечку, вполне хватит. Сейчас у журналистов модно рассуждать о том о сем, гонять из пустого в порожнее, вот пусть и напишут, как плохо расхищать социалистическую собственность, и как бы между строк упомянут принципиальную Веру, не согласившуюся покрывать своего вороватого супруга. Другие жены делаются пособницами мужей-расхитителей, а Вера вот нет, долг коммунистки оказался для нее сильнее семейных уз. Такая публикация сильно укрепит ее позицию, а дальше как знать… Вдруг статья попадется на глаза серьезным людям, и Веру поднимут на щит, сделают эдаким Павликом Морозовым для супругов. Тема-то актуальная, потому что действительно люди распоясались совершенно, тащат с работы все, что плохо лежит, а что хорошо лежит, перекладывают и тоже тащат. В борьбе с этим прискорбным явлением все средства хороши, и внедрить в массовое сознание положительный образ жены, донесшей на мужа…

Тут в зал ввели подсудимых, и размышления ее прервались. Вера уже настроилась увидеть в муже грязного и опустившегося уголовника и удивилась, что он выглядит в точности так, как обычно. Аккуратно подстрижен, чисто выбрит, одет в неприметные брюки и старый пуловер, но у него и не было никогда модных вещей.

Вере немножко боязно стало встречаться с ним глазами, ведь Миша наверняка обиделся, что она ни разу не пришла к нему, но муж, увидев ее, просиял, как будто вернулся домой из своего дурацкого похода, а не сидел в тюрьме. От этой собачьей радости стало совсем тошно, и она жестами показала, чтобы сосредоточился на суде, на нее не отвлекался.

Адвокатом Миши, предположительно дикой тупицей и полной дурой, оказалась сочная женщина с доброжелательным и милым лицом, всем своим видом подтверждающая поговорку «Сорок пять – баба ягодка опять». Альбина Семеновна лучше знает, но если бы Веру попросили выбрать, то она точно предпочла бы в качестве адвоката эту даму, чем малахольного протеже начальницы. Нет, внешность, конечно, обманчива, но не до такой же степени!

Вера покосилась на других жен. Ольга Соломатина сидела спокойно, с легкой улыбкой, а вот Малюкова при виде своего лысого обрюзгшего муженька стала ерзать на стуле, слать ему воздушные поцелуи с такой энергией, что даже похорошела.

«Надо же до такой степени достоинства не иметь, – желчно подумала Вера, – ведь смотреть противно, глазки сальные, одутловатый весь, на роже написано, что вор, да наверняка еще и алкаш в придачу, а все равно родненький и любименький. И плевать ей, что люди скажут, главное, чтобы дорогой супруг заметил, как она его обожает. Вот что это? Неужели великая самоотверженность русской женщины? Не дай бог, если так…»

Секретарь строго сказала: «Встать, суд идет», и началось заседание.

Вера представляла себе судебный процесс исключительно по книге Харпер Ли «Убить пересмешника» и фильму «Всадник без головы» и ждала страстных обвинительных речей прокуроров, иезуитских вопросов адвокатов, стука молотка судьи, в общем, чего-то такого напряженного, но в реальности суд оказался скучнее профсоюзного собрания.

Проверяли личности подсудимых, своевременность вручения им обвинительных заключений, еще какую-то бюрократическую рутину, так что Вера быстро запуталась и заскучала.

В окне был кусок голубого, как незабудка, неба, перечеркнутый двумя линиями проводов, и больше ничего. Миловидную молодую даму и двух мощных мужиков, занимающих судейские кресла, Вера разглядывать стеснялась, золотистый герб СССР, висящий над их головами, был изучен вдоль и поперек, и земной шарик, и колосья, и ленты с названиями республик, и все остальные атрибуты. На стенах, до половины обшитых деревянными панелями, а выше побеленных, тоже не за что было зацепиться глазу, а оборачиваться и рассматривать публику было неприлично. Вот и получилось, что, как бы она ни хотела игнорировать мужа, взгляд ее все чаще останавливался на нем, и приходилось сознавать, что с этим человеком она делила ложе, родила ему сына, ухаживала за ним, и вообще… И как вышло, что супружество, продолжавшееся много лет, промелькнуло словно один день и почти улетучились из памяти моменты, когда они были вместе.

Ведь они же много раз встречали Новый год, и праздновали дни рождения свои и сына, и вместе отвели Славика в первый класс… И кроме этих официальных радостей должны были быть приятные события, например, Мишин диплом. Хоть один час за эти восемь лет они должны были быть счастливы вместе, хоть одно яркое пятно обязано было отпечататься в памяти, но нет, годы брака вместе с днем свадьбы спрессовались в один серый ком, тягучее безвременье.

Встречая ее взгляд, Миша улыбался, раскосые глаза жмурились, от их уголков к вискам разбегались острые лучики морщин. Теплый, доверчивый взгляд, и поди пойми, был ли муж счастлив или тоже тянул лямку…

Вера не представляла, как высидит целый день этой зеленой тоски, но вскоре объявили перерыв, Мишин отец повел их к своему древнему «Москвичу», в багажнике которого ждал большой малиновый термос с белым драконом на боку и пакет с бутербродами. Чай из термоса был отличный, а бутербродам полдня на солнцепеке на пользу не пошли. Сыр размяк и пустил слезу, а колбаса вроде бы не испортилась, но пахла слишком убедительно, чтобы ее хотелось есть.

Мишины родители стали расспрашивать, как она думает, чего ждать, но Вера только плечами пожимала. Мать поинтересовалась, как ей кажется адвокатша, хорошая ли, можно ли доверять, и это был удобный случай потребовать замены защитника, но Вера промолчала, сама не понимая почему.

Через несколько минут появился папа, бодрый, моложавый в своих любимых парусиновых брюках и рубашке поло, похожий на Челентано. Славик гордился этим сходством, а Вера – не очень, потому что тяжеловатая челюсть и длинный нос перешли ей по наследству.

Папа не мог ничем помочь, но господи, как же хорошо, что он пришел, просто встал рядом, и можно взять его за руку… Вера отвернулась, чувствуя, что сейчас заплачет, но в конце концов, кто как не она имеет сегодня право на слезы?

Раз всхлипнув, она уже не могла остановиться, слезы лились и лились, так что папе пришлось отдать ей свой носовой платок, огромный, красный в белую клетку, который она с таким удовольствием гладила, пока жила дома. Уже уголки затрепались, а папа все с ним ходит, и мама до сих пор, гладя, складывает платок в шесть раз, как и она когда-то.

Это была не истерика гнева, а слезы печали, после которых становится чуть-чуть легче, жаль только, что они настигли ее в самый неподходящий момент.

Перерыв кончился, и папа отвел ее в зал суда.

Стараясь не всхлипывать и ежесекундно промокая глаза, Вера, как в тумане, слушала показания каких-то ребят, видимо, юных артистов, которые утверждали, что снимались в плащах из простой ткани, а не из кожи, почти две недели провели на съемочной площадке, а денег за свою работу не получили. Потом выступил хрупкий старичок с белоснежной шевелюрой и в дымчатых очках, видимо, эксперт, и с научной точки зрения доказал, что изъятые из тихвинского Дома культуры кожаные плащи, переданные туда в качестве шефской помощи, являются изделиями из сатина и ничем иным. Следующей свидетельское место заняла элегантная дама средних лет, швея из костюмерного цеха, показавшая, что никакой кожи они в глаза не видели ни при работе над костюмами к фильму Соломатина, ни вообще никогда, потому что это очень глупо – шить костюмы из такого дорогущего и дефицитного материала, когда сатин на пленке выглядит ничуть не хуже. У них и опыта такого нет, но она подозревает, что для работы с кожей нужны совершенно другие мощности, чем располагает их цех.

Последним выступал мужчина средних лет, как поняла Вера, тоже эксперт, который долго и непонятно объяснял, что наиболее вероятно в представленном фрагменте кинофильма сняты артисты, одетые в плащи из тканевого материала, однако фактических данных недостаточно для категорического вывода.

Всхлипывая и сморкаясь, Вера все же старалась внимательно следить за работой Мишиной адвокатессы и ловить все проявления ее тупости и некомпетентности, чтобы убедить папу сменить защитника.

Но, черт возьми, в первые же полчаса вынуждена была признать, что на месте Веры Ивановны задавала бы те же самые вопросы.

У молодых артистов адвокатесса интересовалась, видели ли они хоть раз директора картины на съемочной площадке и получали ли распоряжения лично от него, и работнице из цеха задала тот же вопрос. Приходил ли Делиев хоть раз в пошивочный цех? Объяснял ли, почему они должны шить из сатина, хотя в карте раскроя у них стоит кожа?

Тут швея с несколько излишней горячностью сообщила, что они простые работницы, в документацию не смотрят, а что им принесут, из того и шьют. Что касается директора картины Делиева, то она его сегодня видит первый раз в жизни.

К экспертам у Мишиной адвокатессы вопросов не возникло, зато адвокат Соломатина замучил их разными юридическими тонкостями. Ах, простите, он не сомневается в выводах товарища эксперта, но разве может тот утверждать, что анализировал именно те костюмы, которые Дому культуры передала киностудия? Ведь нельзя исключить, что из Ленинграда приехала прекрасная кожа, а тихвинцы подменили ее уже на месте.

А уж когда адвокат Соломатина услышал от другого эксперта, что вывод экспертизы у него предположительный, а не категоричный, то вцепился в него, как бульдог, и не отпустил, пока эксперт с тяжелым вздохом не признал, что судить о материале, из которого изготовлен предмет, только по его киноизображению, не имея самого материала, крайне сложно, а то и невозможно. Ювелир никогда не скажет, запечатлен на фотографии бриллиант или копия, и врач остережется ставить диагноз по кинохронике. Максимум сделает предположение, которое посоветует проверить коллеге, находящемуся в непосредственной близости с пациентом, но категорически настаивать на своей версии и назначать лечение без непосредственного контакта с больным ни за что не станет.

В общем, адвокат изрядно дезавуировал показания эксперта, но что толку в этом цирке, если полно других доказательств подмены? Только измучил специалиста, потянул время и продемонстрировал свое хитроумие.

У ребятишек защитник Соломатина спрашивал, обещали ли им вообще какие-нибудь деньги, или они с самого начала знали, что будут работать на общественных началах, видимо, готовил почву для какого-нибудь юридического фокуса.

Ясно, что Соломатин доверился не первому попавшемуся юристу, а настоящему зубру правосудия, но все же его виртуозность пришлась Вере меньше по душе, чем простая прямота ее тезки Веры Ивановны.

Надо ли настаивать на замене?

Всхлипнув последний раз, она решила, что не имеет права вмешиваться в Мишину судьбу, раз все равно с ним разведется. Она высидит процесс, передаст ему теплые вещи, и на этом их дорожки разойдутся, поэтому пусть Миша сам принимает решения насчет своего будущего. Как начал без нее решать, что можно воровать государственные деньги, так пусть продолжает и дальше, ей дела нет. Для очистки совести предупредит его, что папа, стремясь помочь, пригласил самого тупого адвоката города («ну естественно, никто и не ожидал ничего другого от нашего папочки», вставила бы мама) и есть кандидатура получше, но настаивать ни на чем не будет.

Вера промокнула глаза и вернула платок отцу. Все-таки напрасно она пришла сегодня в суд. Мало того, что себя измучила, так еще и выставила себя верной и преданной женой, такой же бесхребетной идиоткой, как Малюкова, которой все равно с кем жить, лишь бы цепляться за мужские штаны. Сейчас, слегка успокоившись, Вера готова была убить себя за эту безобразную истерику и попыталась снова принять надменный вид и больше уже не смотреть в сторону мужа, но, когда заседание кончилось, конвойные разрешили родственникам подойти к подсудимым. Вера отступила перед Мишиной матерью, но та неожиданно вытолкнула ее вперед. Она оказалась прямо перед мужем и стояла, как отупелая, не зная, что сказать этому чужому человеку.

Миша заглянул ей в глаза:

– Верочка, не плачь…

Муж потянулся к ней, но тут же отступил, опустил руки и потупился, как виноватый ребенок.

Следовало сказать ему что-нибудь холодное и вежливое, но у Веры вдруг так заныло сердце, что она почти бессознательно обняла мужа, прижалась к обветренным сухим губам.

Очутившись в его объятиях, Вера опомнилась, хотела сказать, что это ничего не значит, но тут подошел конвойный, и Миша нехотя выпустил ее из своих рук.

Все-таки папа накликал. Выйдя из здания суда, Вера почувствовала себя по-настоящему больной. Голова кружилась, поташнивало, и больше всего на свете хотелось упасть в кровать, накрыться с головой и уснуть, надеясь, что завтра станет лучше.

Но надо было бежать на продленку за Славиком, весь вечер изображать перед ним веселую беззаботную маму, а главное, спи не спи, а завтра лучше точно не станет.