Кадры решают все

– Да?

– Ну конечно, Настя! Будем работать, и все у нас получится!

Настя поднялась. Хитрый худрук так подвел, что невозможно возразить ему, не выставив себя взбалмошной самовлюбленной истеричкой. Сразу видно, что человек собаку съел на партийной работе, воодушевил, надавал обещаний, а по сути его речи – полная чушь. Сплоченный коллектив в театре, ха-ха, где вы такое видели? И это на производстве где-нибудь начинают с азов, а у артиста карьера строится иначе, если начал с «кушать подано», то им же, скорее всего, и закончишь.

Худрук встал проводить ее и на пороге протянул Данилке для рукопожатия палец, который тот с восторгом потряс, и Насте стало обидно, что сыну так понравился ее враг.

Она вышла из театра и покатила колясочку с Данилкой мимо длинной прямоугольной клумбы, на которой уже готовились расцвести тюльпаны, показывали из бутонов розовые язычки лепестков, дразня ленинградцев наступающим летом.

Надо же, они с Ларисой весь год твердо собирались вывезти Данилку на свежий воздух, но так ничего и не придумали.

«Угораздило тебя, сын, родиться у такой растяпы, – сказала Настя мрачно, – ничего не может, ни дачу снять, ни на работу устроиться, ни папу тебе нормального найти. Главное, не поймешь, то ли сама дура, то ли просто не везет, а быстрее всего и то и другое. Вот откуда этот справедливый взялся на мою голову…»

Настя вспомнила, что Игорь отзывался о худруке крайне нелестно, да, в общем, и труппа театра, из которой худрук хотел сделать сплоченный трудовой коллектив, пока сплотилась только в одном – в презрении к новому начальнику.

Настя не застала прежнего главного режиссера и художественного руководителя, того уволили со скандалом из-за того, что ставил для детей не идеологически выдержанное унылое нечто, а яркие и интересные спектакли со сложной моралью. То был настоящий творец, великий художник, и вот его убрали, заменили полной серостью, который не имел даже опыта в постановке спектаклей, а только рос по партийной линии. Специально назначили бездарность, чтобы добить самобытную творческую атмосферу, созданную прежним худруком. Игорь всегда говорил, что уравниловке нет места в искусстве и что талант во всем мире считается даром, между тем в советском обществе он скорее похож на дурную болезнь, которой нужно стыдиться, от всех прятать и вылечить как можно скорее, если хочешь жить полноценной жизнью. Настя не знала, есть ли у нее талант, но сочувствовала Игорю, которому его дар действительно больше мешал, чем помогал жить.

Он говорил, что талантливые произведения искусства опасны не какой-то там неправильной идеологией, а просто тем, что талантливы, и на их фоне отчетливо видна бездарность и посредственность большинства деятелей культуры, попавших в эту сферу по блату или с помощью интриг. Потому-то шедеврам и приписывают антисоветский посыл, и запрещают, чтобы расчистить дорогу бездарной серости, и советский народ вынужден хлебать только их дерьмо. «Ну а через пару лет такой диеты люди забудут вкус настоящего произведения искусства, – заключал Игорь, и в голосе его Насте слышалось злорадство, – и будут с удовольствием жрать те помои, что им дают».

Подошел автобус, старый, с высокой подножкой. Настя уже хотела пропустить его, но стоящий рядом пожилой мужчина без всяких просьб с ее стороны помог поднять коляску в салон и устроиться на переднем сиденье.

Старушка, сидевшая у окна, взглянула на Настю с Данилкой неодобрительно, и не было в ее взгляде узнавания. Да и дядечка, после того как поставил коляску за водительским сиденьем, опустил в кассу пятачок, оторвал билетик, встал у заднего окна и больше уж на Настю не оглядывался.

Да, похоже, ее больше не узнают на улицах, мимолетная слава прошла.

Остается что? Прозябать в детском театре, ожидая, пока до нее дойдет очередь на роль с репликами? Так может получиться, что она только в тридцать лет на сцене рот откроет, а это что? Древняя старость, полшага до могилы. Бороться, требовать? Но кто ее поддержит? Серым бездарям, из которых в основном состоит труппа, то есть, простите, сплоченный трудовой коллектив, уравниловка только на руку. Благодаря ей получат они свой монолог Гамлета, и не важно, понравится это зрителям или нет. Главное, что все по справедливости.

Тут Насте стало стыдно, что она беспокоится о себе, когда Игоря вот-вот приговорят. В первую очередь надо думать, как ему помочь. Ведь она же любит его, значит, должна быть готова жизнь за него отдать!

Дома, покормив и уложив Данилку, Настя принялась расхаживать по коридору, пытаясь понять, как следует действовать, чтобы вывести Игоря из-под удара и доказать, что она не стукачка.

Достала из сумочки свою хорошенькую записную книжку с лохматой белой собачкой на обложке, перелистала в робкой надежде, что там обнаружится телефон кого-нибудь влиятельного, но увы… Некого ей просить за возлюбленного.

Нашелся домашний телефончик одного народного артиста, с которым она снималась в первой «Снегурочке». Вроде бы он был тяжеловес, вхож в самые высокие кабинеты, говорили, что в три щелчка решал вопросы с жильем для неустроенных коллег, и к своей юной партнерше по фильму относился очень хорошо. По-настоящему хорошо, с добротой, а не просто хватал за попу, как делают иные несознательные граждане. Когда родители погибли, он дал ей целых триста рублей, не общественных, собранных по пятьдесят копеек, а своих личных денег, и без всяких там оговорок, просто сунул в карман, возьми, пригодятся.

Может, позвонить ему, попросить заступиться за Игоря? Он ведь может, такая величина, чуть ли не со всем Политбюро на «ты»… Господи, надо было сразу набрать его номер, как только Игоря обвинили, а она сидела, кулема несчастная! Унижаться, что ли, не хотела, но ради такой любви, как у них с Игорем, унизиться не грех. Любовь все оправдывает и возвышает.

Настя хотела поднять трубку, но рука висела как свинцовая. Наконец удалось себя заставить, она начала набирать номер с таким трудом, будто телефонный диск был каменными жерновами, но перед последней цифрой вдруг резко нажала на рычаг.

Ах, если бы на месте этого артиста был кто-то другой, не такой добрый и порядочный человек! Кто-то, кто не помнит ее хорошей и чистой девочкой…

С тяжелым вздохом Настя отошла от телефона, твердо пообещав себе позвонить завтра. А вдруг Игоря сразу оправдают, в первый же день?

Вообще, надо ли идти на суд? Как это будет воспринято? Если общественность убеждена, что именно она настучала на съемочную группу, значит, их с Игорем связь была вовсе не такой тайной, как она думает. Возможно, даже его супруга в курсе дела.

Как в таком случае будет выглядеть, если Настя явится на заседание и займет место в первых рядах? Предстанет она преданной возлюбленной или, наоборот, злорадной дрянью? Оскорбится ли жена? Ну, это вопрос риторический.

Вообще нехорошо, на бедную женщину и так столько всего свалилось, а тут еще любовница явится и сядет с видом победительницы на соседний стул.

Игорь говорил, что они с женой давно чужие люди, друг друга не любят, не понимают, но официально лямку жены преступника тянет именно Ольга, а вовсе не Настя, и в случае чего имущество конфискуют у законной жены, а не у любовницы.

Получается, она вроде как спряталась в окопчике, пока Ольга отдувается на передовой, и хоть и не Настина вина, что ее не взяли в атаку, это все равно.

Если она припрется в суд, то как будто Ольге в спину стрельнет.

И все же так хочется его увидеть…

Вскоре Настя почувствовала, что страшно устала от этих мыслей, будто кирпичи ворочала. Она прилегла на диванчик и сама не заметила, как уснула, и проспала до самого возвращения Ларисы с работы.

Данилка давно бодрствовал и намочил штанишки, но не заплакал, а тихо сидел в кроватке, занимаясь своими машинками.

Настя подхватилась его переодевать и стала оправдываться, якобы только прилегла, но Лариса, не дослушав, сообщила, что у них проблемы посерьезнее, мать хочет выписать ее из квартиры.

– А так можно? – удивилась Настя.

– Не просто, но можно. Составить акт о непроживании и через суд выписать, почему нет.

Настя потрясла головой, прогоняя остатки сна:

– Бред какой-то…

– Ты маму не знаешь? – фыркнула Лариса.

Настя задумалась. Тетя Нина действительно была женщина мстительная и суровая и всегда старалась стократ отплатить за зло, которое ей, по ее собственному мнению, причинили. Но это выражалось все-таки в основном в таких безобидных штуках, как скандалы и бойкоты, еще могли тебя не пустить на праздник, или отменить твой день рождения, или отобрать какую-нибудь ценную вещичку. Но лишить родную дочь ленинградской прописки… Это даже для тети Нины было многовато.

– Да она просто запугивает тебя.

– Думаешь?

– Конечно!

– Ну что ж, я рада, что тебя это не беспокоит, – сарказм получился у Ларисы почти так же здорово, как и у тети Нины.

– Правда, не пустит она в ход такую тяжелую артиллерию.

– Ошибаешься. Ей обязательно надо, чтобы было как она хочет. Плевать на остальных, что у них есть какие-то там желания или чувства, главное, чтобы все было по ее, – заговорила Лариса с жаром. – Пока для того, чтобы заставить нас плясать под свою дудочку, хватало запугиваний и шантажа, все было нормально, но теперь что? Теперь мы выросли, и она с ужасом увидела, что прежние рычаги больше не работают. Раньше можно было надавить на нас угрозами, что она нас разлюбит, а теперь нам плевать. Раньше можно было пригрозить лишением подарков, а теперь мы сами можем купить себе все, что захотим. Раньше мы старались ей угождать, чтобы не слышать в свой адрес «дряни неблагодарные», а теперь ее мнение для нас ничего не значит. Наверное, она офигела, как водитель, у которого на крутом повороте внезапно отказали руль и тормоза, но в итоге сообразила, что есть у нас государственные органы, с помощью которых можно приструнить непослушных дочерей.

Настя поежилась, злясь на себя за глухое раздражение, с которым слушала подругу. Вроде бы все правильно она говорит, но зачем с такой злостью вспоминать старые обиды?

– Так поживи пока дома, – сказала она.

– Что?

– Поночуй хоть пару раз в неделю, вещи разложи по комнате, чтобы всем было видно, что ты там живешь. А можно еще ордера разделить, – авторитетно заявила Настя. Много общаясь с соседями по коммуналке, она невольно постигла некоторые тонкости жилищного законодательства.

– В смысле?

– Ну у тебя будет как бы своя комната в коммуналке, и все.

Лариса пожала плечами:

– Ты так легко к этому относишься…

– Ларис, а как?

– Да если я хоть на порог сунусь, она меня вышвырнет!

– Тогда можно будет, наоборот, встречный акт о самоуправстве выкатить. Но вообще я думаю, что тетя Нина будет только рада, – Настя заглянула подруге в глаза, обрадовавшись, что появился повод поговорить о том, что давно ее тревожило, – наверное, она давно хочет с тобой помириться, она же твоя мама все-таки.

– Она признает только одну форму примирения – безоговорочная капитуляция, – процедила Лариса.

– А может, и нет.

– Мне странно слышать, что после того, как она поступила с тобой, ты ее защищаешь!

Настя вздохнула. Момент не самый подходящий, но когда-то надо об этом заговорить:

– Ларис, но ведь, если подумать, лично мне она не сделала ничего плохого, а совсем наоборот. Могла бы выкинуть на улицу сразу после смерти родителей, и мои деньги за фильмы могла бы сразу присвоить…

– Какое благородство!

– Вообще-то да. Это я деньги зажала, а в довершение всего еще решила в подоле принести. Кто угодно, вообще-то, мог взбеситься, а не только тетя Нина.

Лариса пожала плечами и заметила, что это все равно был не повод выкидывать Настю на улицу.

– Раньше я тоже так думала, а теперь, если честно, мне даже стыдно перед тетей Ниной. Она меня приняла в дом, а я ее с родной дочерью рассорила.

Лариса поморщилась:

– Да ты вообще ни при чем. Нет, ну ее к чертям, пусть лучше выписывает, хоть поймет наконец, что никто ее любить не будет из-под палки.

Настя повторила, что утрата ленинградской прописки не стоит этого материнского прозрения, поэтому лучше всего Ларисе с тетей Ниной помириться, а если уж никак не получится, то что ж… Придется ночевать дома хотя бы изредка.

– Не волнуйся, мы тут справимся, – улыбнулась она, – ночку с Данилкой вдвоем пересидим, а на следующий день встречать тебя будем, как после горячей смены.

– Посмотрим, – буркнула Лариса и пошла переодеваться в домашнее, а Настя взяла на руки заскучавшего Данилку и прижала к себе крепко-крепко.

Глаза защипало то ли от нежности, то ли от грусти. Черт возьми, ведь тетя Нина тоже была молодая и тоже, наверное, любила Лариску так же радостно и самозабвенно, как она любит сына. А что потом? Или счастья стало мало, или стало очень страшно его потерять, или померещилось, что счастье только тогда счастье, когда оно такое же, как у других? И пошли в ход палки, цепи и крючья, и счастье съежилось, как побитая собака, спряталось в конуру, откуда его теперь выманишь разве что поджогом…

– Ах, растяпушка, – весело закричала Лариса из кухни, – про ужин опять забыла?

«Вот черт! – пронеслось в голове у Насти. – И правда забыла!»

С сыном на руках она вышла в кухню, где Лариса, уже переодетая в домашний халатик, проводила инспекцию провизии.

Деревянная дверка хлебницы со стуком захлопнулась.

– Горбушки сухой даже нет…

Настя вздохнула. Петухи с расписной хлебницы смотрели на нее суровыми круглыми глазами.

– Я еще успею на угол сбегать, там до восьми, – сказала она, – как раз с Данилкой перед сном пройдусь.

– Ладно, не надо. Я сейчас быстро блинчиков напеку, благо одно яйцо у нас в холодильнике все же каким-то чудом нашлось.

Отмахнувшись от попыток Насти отправить ее отдыхать, Лариса достала венчик и свою любимую миску в форме полусферы.

– Данилке-то хоть есть из чего завтра обед сварить? – деловито спросила подруга, быстро вращая венчиком.

– Телятина вроде в морозилке еще осталась.

– Вроде! Проверить надо, Настя, если сомневаешься.

Настя заглянула в морозилку и отрапортовала, что есть, нормальный кусок, хватит и на супчик, и на котлетки.

Лариса засмеялась:

– Ну и как я вас брошу, скажи, пожалуйста! Вы же тут без меня оголодаете.

Настя промолчала. Действительно, без Ларисы будет тяжело, но ведь это всего несколько ночей. А может, нужно самой позвонить тете Нине, повиниться, а там она и Ларису простит? Нет, пожалуй, с этим повременим. Положить голову в пасть льва всегда успеется.

Сейчас надо сосредоточиться на Игоре.

* * *

Ирина с детства знала, что судить о человеке по внешности нельзя. Индивидуум, при виде которого так и хочется воскликнуть «Ну и рожа!», может оказаться великим ученым и гуманистом, слащавый красавчик-сердцеед будет верным мужем и отцом семейства, хорошенькая девушка совсем не обязательно глупа, а задохлик в очках не окажется математическим гением со стопроцентной вероятностью.

Жизнь дает нам бесчисленное множество комбинаций черт лица и черт характера, но благодаря многолетней судейской практике Ирина убедилась, что внешность не так обманчива, как принято считать.

Все-таки некоторые черты, трактуемые буржуазными учеными и писателями как черты вырождения, являются именно чертами вырождения и ничем иным, хотя вслух, конечно, такие мысли высказывать нельзя, да и думать их не слишком прилично.

Дело тут даже не в анатомических особенностях, а в чем-то совсем другом. Бывают люди откровенно страшненькие, неказистые, но смотреть на них приятно и радостно, а общаться с ними хорошо и спокойно, а есть красивые, глядя на которых сразу понимаешь, что ничего хорошего от них не дождешься.

Гортензия Андреевна имела свою теорию на этот счет. Человек не может спрятать свою душу за внешностью, она все равно просвечивает, как свет в окне. В одних домах мерцает теплый очаг, а другие смотрят темными и страшными глазницами окон.

Душа, развивала свою мысль материалистка Гортензия Андреевна, это, естественно, не какая-нибудь там метафизическая сущность, а всего лишь поступки человека. Поступки правильные, так и душа светлая, а если он делает подлости и думает только о себе, то огонь в его сердце гаснет.

Мужчина красив работой, а женщина – заботой! – провозглашала она, и Ирина думала, что ведь действительно…

Есть, конечно, такие великолепные самцы, от вида которых екает сердце любой женщины, но их немного, и интерес к ним обычно мимолетен. И совсем иначе, когда видишь мужика за работой, и она у него спорится. Тут можно даже влюбиться по-настоящему. Так бывает с экспертами, вызванными для дачи показаний. Придет такой шибзик, не на что смотреть, а как начнет объяснять, как увлечется, как развернет перед судом свои познания, так и думать забудешь про его лысину и сандалики фабрики «Скороход».

Про женщин ей сложнее судить, но, наверное, и в этом Гортензия Андреевна права. Да, приятно посмотреть, как женщина трудится, например, кладет шпалы, но по-настоящему она хорошеет, когда проявляет ласку, любовь и заботу.

Конечно, люди все разные, и считать себя адски проницательной это прежде всего обмануть самое себя, и порой даже после многих лет общения не поймешь человека, но все же первое впечатление не стоит сбрасывать со счетов. Иногда оно бывает верным. А иногда – нет, но жизнь вообще штука коварная.

В этот раз прежде всего бросалось в глаза несходство подсудимых. Казалось, даже такая мощная сила, как жажда наживы, не в силах соединить этих людей с разных планет и заставить их найти общий язык.

Соломатин, осанистый человек с тонким благородным лицом, держался с достоинством, даже чуть высокомерно, будто был не подсудимым, а давал интервью в «Кинопанораме», экспедитор Малюков, полноватый лысый дядечка с маленькими глазками, являл собой хрестоматийный тип снабженца, а директор картины Делиев, подопечный Веры Ивановны, выглядел как простой крестьянский мужичок.