«Может быть, никогда…»
Пер. А. Рафаэли
Может быть, никогда не случалось со мной, Может быть, Никогда не спускалась я в сад мой с зарей Своим потом его оросить? И когда убегали под солнечный зной Жатвы дни, Никогда на снопах, на телеге простой, Не певала я песни свои? Никогда не купалась в волне голубой, В тишине Тех киннеретских вод?.. Был ли ты иль пригрезился мне? Коль судьбой уготован мне путь
Пер. А. Рафаэли
Коль судьбой уготован мне путь От пределов твоих жить далёко, О Киннерет, дай мне отдохнуть На погосте твоем одиноком[23]. Его грусть примиренья полна, Не застыла в могильном унынье, И бодрящая песня труда Долетает с ближайшей долины. Об ушедших там память, как ткань, С миром жизни в едином сплетенье, Над могилами древо, как длань, Наклоняется с благословеньем. Коль судьбой уготован мне путь от пределов твоих жить далеко, О Киннерет, приду отдохнуть На погосте твоем одиноком! В городе
Пер. Я. Хромченко
В чередованьях дней однообразных Себя к бетонным джунглям приучу, И в каждодневном шуме улиц грязных «Киннерет мой» в слезах не прошепчу. И только ночью, в тишине желанной, Когда за грустью мне не уследить, Я буду подживающую рану Скребком воспоминаний бередить. Песня
Пер. Я. Хромченко
Тебе и о тебе — рассветы и закаты, И радость, и печаль тебе пою, Грозу и тишину, свершенья и утраты, Любовь свою и ненависть свою. Когда в ответ ни слова не слыхала, Рвалась терпенья нить. А завтра вновь Ты был со мной, и пели, как сначала, Тебе, тебе любовь и нелюбовь. Тебе, тебе, ты, о тебе, с тобою, Для сотен скрипок и на сотни лет — Гроза, и тишь, и небо голубое, Недуг, и исцеление, и свет. «Напрасен мой испуг…»
Пер. Я. Хромченко
Напрасен мой испуг на этот раз: То был лишь сон, и явь тому порука. Лишь встретить взгляд твоих вчерашних глаз И удержать в руке дневную руку. Мы не забыли молодость, о нет, — В такой измене мы не виноваты. Киннерет тих, и ясен солнца свет — Пред ним отступят беды и утраты. Незримой нитью связан ты со мной. Она тонка, она хрупка, и все же, И все же мой испуг — кошмар ночной: Открыть глаза — и сгинет. Боже, Боже! «Не раз в летний день…»
Пер. А. Рафаэли
Памяти Ш. П.
Не раз в летний день предзакатной порой, В тоске угасавших лучей, Ходила к тебе я знакомой тропой, Внимала я песне твоей: «Мой угол так мал и убог, И в нем я грущу, одинок!..» Жива во мне скорбная сладость тех дней, Что в сердце навек залегла, Как отзвуки нежные песни твоей, Что душу томила и жгла: «Мой угол так мал и убог, И в нем я грущу, одинок!..» И даже теперь, предзакатной порой, Вновь сумерки скорбью одев, Я, кажется, слышу, как встарь, голос твой И этот наивный напев: «Мой угол так мал и убог, И в нем я грущу, одинок!..» «О мать моя, моя страна…»
Пер. Л. Владимиров
О мать моя, моя страна, Вся пересохшая от зноя, Зачем иная сторона Опять стоит передо мною? Там на равнинах старики- Дубы, там елочки-подростки, Там в легких платьях у реки Толпятся стройные березки. Там к ночи солнце устает Слать в сердце леса луч багряный, И сосен темное жилье Наполнено дурманом пьяным. Земля моя, мой светлый день! Я за тебя душой болею. Пролейся, сладостная тень, Смешавшись с запахом елея! Ночью
Пер. Я. Хромченко
Ури
На моей постели, на подушке, Письма, письма старые лежат. Я склонюсь над ними, как подружки, Что судьбу на картах ворожат. День грядущий станет у порога, Ворожба уйдет в небытие. Далека я, далека от Бога — Знает сердце бедное мое. Знает сердце грусть горы Гильбоа, И пока теплится эта грусть, Тихое, немеркнущее слово Я читаю в письмах наизусть. Горам
Пер. Л. Владимиров
Гляжу на вас любя с земли отлогой, А синь вершин легка и глубока, И к пастбищам невидимым дорога Петляет, высока и далека. И я на плечи ношу поднимаю. Ваш зов зовет, и круча не страшит. Тропинка вверх — как весточка немая Тому, кто вслед за мною поспешит. Весна
Пер. Л. Владимиров
Нежданна встреча с ней всегда: Ее сердечный лепет Без слов понятен, без труда. Вся — знак она, вся — трепет. И у расшатанных оград Судьба худой садовник — Веселых нищих дружный ряд: Горчица и поповник. В душе весна, и сад цветет. Весна! И птичье пенье. О, будь благословенен тот, Кто дал мне день весенний! «Хоть сердце и стонет…»
Пер. М. Ялан-Штекелис
Он поражает и Его руки врачуют…
(Иов, 5:18) Хоть сердце и стонет под тяжкой рукою, Хоть нет исцеленья в железной руке, — Зато не обманом ты мною владеешь, Сама ведь избрала я скорбный мой путь. Я боли хотела, той боли победной, Богатой дарами целительных ран. То — плуг бороздящий иссохшую землю, То — дождь, а не слезы, живительный дождь. Поля моей скорби покрылись хлебами, Амбар мой пустой, тебя ждет урожай! Хоть сердце и стонет под тяжкой рукою, — Рука та полна благодатных даров. «О, радость робкая…»
Пер. Я. Хромченко
О, радость робкая… Цветок полынный, Взращенный беспокойною рукой В саду души, моем саду пустынном, На ниве жизни, на земле сухой. О, радость малая! Лишь сердце знает, Что тверд закон, и жесток, и жесток, Что каждую росинку вымывает В саду души соленых слез поток. Но это путь — пути другого нету, И им идти к безмолвию могил, Молчать, и тосковать, и петь, а спето — Молчать и помнить, если хватит сил. Своею рукой
Пер. А. Рафаэли
«Таково веление гордости:
с в о е ю рукой!..»
Свое сердце замкну на замок, Ключ сама утоплю в реке, Чтобы сердца тревожить не мог Вечный страх за тебя вдалеке. Будут утра мои в скорбной мгле, И овеяны ночи тоской. Утешенье одно: все себе Причинила с в о е ю рукой… В ночи былые
Пер. Я. Хромченко
И явь, как сон: Киннерет голубой, Дорожка серебра и берег белый, Полет к нему воздушный, мы с тобой И светлый парус под луною зрелой. Мы из лучей луны связали нить, И эта нить меня с тобой связала. Чтоб сон, чтоб нить навеки сохранить, Идем дорожкой лунной, как бывало. Прохладой освежающей ключа Струится память. В ней — как это много! — Мы оба, ночь, сияние луча, Киннерет, парус, лунная дорога. «Я из „нельзя“ плела свои канаты…»
Пер. Л. Владимиров
«Есть дозволенное и есть запретное»
Я из «нельзя» плела свои канаты, Огонь страстей их опалил, как нить. Как стебель к солнцу, так и я когда-то К любви тянулась нежности просить. Над горькой бездной жизни и кончины Душа моя согбенней и старей. От нищеты, позора и кручины, О горе, отведи глаза скорей. Мои мертвецы[24]
Пер. М. Ялан-Штекелис
«Только мертвые не умирают…»
И. Ш. К. Только вы остались, чтоб меня беречь, Только вам не страшен смерти острый меч. У конца дороги, пред закатом дня, Молча соберетесь провожать меня. Наш союз навеки закреплен судьбой: То, что потеряла, уношу с собой. Хана Сенеш
«Среди моря огня»
Пер. Р. Баумволь
Среди моря огня, в свистопляске войны, На руинах двадцатого века, Среди выжженных дней, что от крови черны Я ищу с фонарем человека. Пусть пожары меня ослепляют в пути, Тучи дыма пускай нагоняют, — Все равно я должна человека найти, Он появится, я это знаю! Только как отыскать его в этом аду, Если свет фонаря изнеможет? Я во мраке тогда человека найду. Ты отметь его искрою, Боже! К матери
Пер. В. Горт
Ты не стонешь, ты не плачешь, Ты не жалуешься, мама, Ты от взоров горе прячешь — Губы сжав, молчишь упрямо. Ветер стонет, ночь тревожа, Море волнами грохочет — Нет, никто молчать не может, Нет, никто молчать не хочет! Но какие только боли, Молча, ты ни выносила! Где берешь ты столько воли, Столько мужества и силы?.. Нахалал, 15.1.40.
Собирая цветы
Пер. А. Рафаэли
В полях и горах собирая цветы, Согретые жарким игривым лучом, Вдыхаем мы свежесть и сладость весны На родине милой и в доме родном. В чужбину на помощь мы к братьям идем, Страдающим в зимнюю стужу впотьмах, Предвестье весны в нашем сердце несем, И песни рассвета у нас на устах. «Умереть… молодой…»
Пер. В. Горт
Умереть… молодой… умереть?[25] Нет, я не хотела. Любила сияние глаз, море, ветер, Солнце — больше всего на свете… Но войны, разрушений и смерти — Нет, я не хотела. Но уже если судьбой предназначено мне Жить в крови и в обломках, в дыму и в огне, — Слава Господу, я скажу, лишь за право дышать, А настанет минута — и смерть принять На земле твоей, Родина. На родной стороне. Нахалал, 5.5.1941.
«Умереть… молодой…»
Пер. А. Рафаэли
Умереть… молодой… Нет, нет, не желала. Полюбила я солнечный свет, его жар, И песни восторг, когда лица сияли, — Но ужаса войн, разрушений кошмара Я не желала. Если ж мне суждено чашу жизни испить, Утопая в крови, в хаосе жить, — Все приемлю за право, пройдя этот путь, В нареченный мне час непробудно уснуть На земле твоей, край мой родимый. Нахалал, 5.5.1941.
«Боже, даруй бессмертие…»
Пер. В. Горт
Боже, даруй бессмертие дали морской, Вышине голубой, Придорожной траве На песчаной канве, И молитве людской… Кесария, 24.11.1942.
На пути
Пер. В. Горт
Голос звал — я оставила дом, Чтоб в пути устоять на ногах. Не пойти — означало: крах. Но внезапно на стыке дорог, Уши накрепко сжав (чтобы голос умолк), — Я заплакала: — Боль извечной утраты Ступившего за порог. Кесария, 12.1942.
«Благостно спичке сгоревшей…»
Пер. В. Горт
Благостно спичке сгоревшей, но высекшей пламя[26]; Благостно пламени, властвовавшему сердцами; Благостно сердцу, угасшему в схватке с врагами; Благостно спичке, сгоревшей, но высекшей пламя. Сердице, 2.5.1944
«Как счастлива доля той спички…»
Пер. А. Рафаэли
Как счастлива доля той спички, Что пламя зажгла нам, сгорая, Как счастливо пламя, Что втайне горело, сердца разжигая, Как счастливо смелое сердце, Что жертвою пало, дерзая… Как счастлива доля той спички, Что пламя зажгла нам, сгорая! Сердице, 2.5.1944.
«Шаг, два, три шага…»
Пер. В. Горт
Шаг, два, три шага… восемь — в длину И два в ширину. Таковы границы. На волоске моя жизнь повисает и длится… День, два, три… ну, неделя… Быть может Месяц июль меня здесь застанет. Небытие — у виска. Пустота подступает. 23 мне исполнилось бы в июле. В дерзких играх брала я отвагой, бывало. Кубик нечетом выпал. И я проиграла. 20.6.1944.
Ализа Тур-Малка
Пурпуровые стихи[27]
Пер. Я. Хромченко
Посвящается Алеф-Цади-Гимел[28]
Пришла пора росы и песен тихой ночи, укрытья в тучу. Все линии стираются во тьме. Корнями рук своих коснулась корней твоих волос, и радость легла на опечаленное сердце. * * * В то время, когда наша связь связалась, как дуновенье ветерка, и в сердце счастье легкое вселилось, пророс цветок сверкающий любви в душе твоей порфирной. * * * Как жаль часов, когда не знала счастья любимой быть. А душу сотрясал тяжелый плач, и только стих был исповедью сердца возвышенной. Сложнее мир вещей, а сущность, как издревле, исчезает. Любила дерево, торчащее средь поля; Свет утренней зари, угаснуть боящийся; сердечного любила человека, который разбивал свое же сердце, а я в его любви была затиснута в пространство меж мерою безмерной и меркою ущербной. * * * Глаз внутренний уснет не раньше смерти. Средь снов ночных он бодрствует один и не смыкается. Видений пестрых рой и глубина, что всех глубин глубинней. Голубизны напор, роенье облаков… Глаз внутренний повсюду ищет смысл в изображений вереницах скрытый, в просторах ледяных — тепло души луны. Знай: у духовности есть цвет и есть оттенки, и свой удельный вес у света и у тьмы. Увидишь буйство света, нерв воды, прослойку темноты в покрове тени божественной. И почерпнешь надежду в веселье и в печалях. Шнурок червленный[29] — в неистовствах любви, в изменах выражения ее. Хедва Харехави
Тьма была синей
Пер. Р. Левинзон
Тьма была синей. И вино было синим. Даже солнце без берега и без цели было синим, даже забвение. Все было синим, когда, вдруг нашли его разбитого, лишнего, закутанного в темное облако, на дне моря. Море было алым, жестким, холодным. Кто-то молился, просил луну. А кто-то писал прошение страху и молил о покое. И кто-то обнимал замок радости и целовал колени свободы. И только один, прозрачный и хрупкий, не лицемерил — рассказывал о лунном камне и показывал на стену. Нежно
Пер. Р. Левинзон
Нежно было. Далеко-далеко луна распалась на крошки в море, и волны желтые в мантиях древних, вдруг превратились в белые шелковые колокольчики. Исчезли леса, и вместо них возникли кусты — дикие, прозрачные, всех цветов, и всеми ветвями своими цеплялись они за синюю вечность; за вечность, темную и хрупкую. Нежно было. Кто-то тихим голоском говорил о гибели-птицы- зари; об ожидании -без-цветка, и как, вдруг, горизонт превратился в волну удивительных грез, и смутных видений; а кто-то другой рисовал звуки — низкие — на дне страха, и наигрывал желтую ночь в царстве ином. Всегда, когда приходят змеи
Пер. С. Гринберг
Всегда, когда приходят змеи, чтобы в пещерах умирать, — стоит на рельсах человек, неведомый и незнакомый и машет мне своими шапками. Я знаю — это он, на царство призванный владыка. Цветы, вино, и колокольцы развешаны на шее у него, и все его подруги-королевы омывают, трогают его лицо, и приторачивают к бедрам белые леса и рощи. Вот за его спиной волшебница шагает петляющей своей походкой. У ней в ладонях солнца колесницы, и вслед за ней неведомая птица тропинками песчаные холмы и камни вздымает на полях. Потом прогнали меня оттуда
Пер. Р. Левинзон
Потом прогнали меня оттуда, Ненавидя, чтоб не являлась впредь. И некуда было мне вернуться. Ни города — чтобы воскреснуть. Ни клочка земли — умереть. Пуа Шалев-Торен
Врата сердца[30]
Пер. Б. Левенталь
Утром я видела нищего, Стучал он посохом в дверь, Но были все двери закрыты. Вечером услышала птичку в саду, Клювом она долбила дерево, Но никто не ответил на птичий зов. А я не пришла просить или брать, Тихонько в ворота к тебе постучала — И открылись мне створки сердца. Я не пришла просить, Но мне было отдано все: И сердце твое, а с ним и весь мир. А в мире этом я часто вижу Нищего, обивающего пороги, Но все двери закрыты пред ним, И птицу, безнадежно стучащую Клювом по дереву, что в саду, Но никто не отзывается на птичий зов. В стране чудес
Пер. Б. Левенталь
Душа твоя, мое дитя, чиста, Как дуновенье ветерка В саду благоуханном. Слеза твоя сверкает, как роса На розе — лепестке щеки. Подобен крыльям бабочки Твой нежный поцелуй, Он по щеке моей витает. Твой смех — как пенье ручейка средь трав, А лепет твой, дитя мое, Как песнь волшебная В стране чудес. Бат-Шева Шариф
Исполнение песни любви
Пер. Р. Левинзон
Словно под нотами в партитуре, надписать над словами песни: фортиссимо, фортиссимо, и только лучший из дирижеров будет знать — насколько фортиссимо. Словно под нотами партитуры надписать: пианиссимо, пианиссимо для дирижера, знающего, — насколько пианиссимо. И в опытах науки слова над мадригалами мелодий надписать — (вот оно, то слово!) — раз фортиссимо, раз пианиссимо, и еще раз все, что между ними. Власть каденции (того, кто читает) над предметом еще не исчезла. Фортиссимо загоревало, пианиссимо… пианиссимо. Песня ушла, пианиссимо, пианиссимо… Продолжает звучать обертон… С ведома и согласия…[31]
Пер. Р. Левинзон
Что было, то и будет. Пусть правит не пророк, не ясновидец, не мыслитель из прошлого, — пусть выступит пред нами настоящее. Опираясь на ось опыта, насыщенного днями, Мы вращали с благодарностью слова утешения: Что было уже, то и будет, — И укреплялись благами настоящего. Без споров и претензий. А если они возникали, Тут же мы были наказаны, Как преступники, словно молчание годится мудрецам. А кто назначил нас начальниками и судьями над теми, кто не мечтает?.. Что было уже, то и будет. Но нынче, душа моя, благослови настоящее, Которое произойдет на самом деле, а не в мыслях. Пусть сбудутся сейчас Дела, Что происходят. Не нужно больше утешений, сожалений, сложных чувств. Пусть позволят нам молиться вместе с нарушителями С ведома настоящего И с ведома поэтов. И я сотру…
Пер. Р. Левинзон
Я обязательно доберусь далеко-далеко, корзинка с цветами в руках, и очи мои закрыты, и улыбка — сладкая-сладкая — словно яблоко, а глаза еще спят, а глаза еще спят. И там за горами света, там, за реками большими и малыми, было однажды, будет еще, — обратите внимание, раздвиньте дверцы — я иду, корзинка с цветами в руках, и очи мои закрыты. Благодарю вас, подхватите под руки, постелите мне, только подальше от колючек и терний, от связанных рук, подальше. А все строчки, что не поются, я сотру, и скажу вдруг — спасибо! — сладкое-сладкое, как яблоко, и уйду далеко-далеко… Нооми Шемер
Четыре брата
Пер. А. Рафаэли
