Лучше бы…
Пер. Я. Хромченко
Забыть бы лучше, Жить лучше просто так, без фраз, Как будто лишь сейчас открылся случай Раскрыть глаза на небо в первый раз, Как будто я ступать училась снова, Не сделан первый шаг в младенческой ходьбе, И в первый раз промолвленное слово Неслыханную весть несет в себе. Мелодия
Пер. Я. Хромченко
Мотивчик прозвучал у моего порога, И сразу закружилась голова. Поймать его, запомнить хоть немного — А он скользнул, лишь подразнив едва. Пуститься догонять — напрасно это: Мелькнет, вспорхнет, а где — и не пойму. Блуждает по земле и ждет, что кто-то где-то Высокий смысл и строй придаст ему. И если я когда-то снова встречу Мотив, звучащий зрелой глубиной, — Услышу ли? Узнаю ли? Замечу? Я буду тоже ведь совсем иной… В городе
Пер. Л. Владимиров
Улицы и люди — тьма секретов. К ним рвалась — разгадки были тщетны. Вам клянусь, я жаждала ответов, Но чуть мелькнув, все таяли. Долго собирала — шла с сумою — Фраз обрывки, взгляды, быль и небыль. Здание я строила такое, Чтобы верхом доставало неба. Здание, куда вошли бы сами, Всяк — в свой храм, в ковчег, в свое владенье Но едва к ним прикасалась снами, Рушилось воздушное строенье. A. Mаргалит
Врата открылись[17]
Пер. Р. Баумволь
…И заплакал народ. Где он слезы нашел? Он давно уже тверже кремня. Слезы прошлого стали горячей золой, Остающейся после огня. Но народ вдруг заплакал! Омылась душа, Возродилась, светла и чиста. И глаза засияли, — увидели все, Как пред ними открылись врата. И слезами омоченный хлеба кус Был особенно сладок на вкус. Ни одной не утерли слезы. Пусть течет! — Так от радости плакал народ. Всколыхнулся мир, до глубин потрясен, не поняв: это явь или сон? — Как же так! Был народ уничтожен, сожжен, Но воскрес чудным образом он. И печального времени ропот и стон Словно ливнем весенним сметен. И у воинов заулыбались глаза, Сталь зрачков смягчила слеза, И седины — то инеем выпал мороз — Как бы таяли в паводке слез. Оживились сокрытые воды земли И в колодцы пустые пришли. Ривка Мирьям
Я
Пер. Р. Левинзон
Я — всего-навсего смеющийся, улыбчивый рот. Я — всего-навсего слезинка. Я — чей-то вздох. Вот я — живот женщины нагой. Я — молчание бури, Я — щебетание птицы, Я — старческая рука, Вот я — искорка света. Вот я — страх. Я — радость Или смех, или рыдание. И всегда — удивление. Народ мой
Пер. Р. Левинзон
Народ мой в земле не нашла. Перебирала комья земли, Когда опускаются потоки дождя. Народ мой в земле не нашла. Только зло смотрела она на меня, Переворачиваясь на живот. Народ мой искала в туманном лике Господа моего, Старика, Великана. И повернулся Он бестелесно ко мне Своим тяжелым, синим туманом, И синь была пуста, печальна и глубока. И не было в нем моего народа. Искала народ мой на небе, В облаках его пустопорожних. И там я его не нашла. В ничто он ушел, в ничто, Народ мой. Но вдруг услышала я в тишине глубокой — Дрожат струны в глуби меня самой, И рассекла я глубь. Всю себя рассеяла по ветру. И больше меня не осталось. Трепеща, я закрыла глаза и увидела — Из меня народ мой выходит. Мне кончать песни птиц
Пер. Ф. Гурфинкель
Мне кончать песни птиц, Что в перелет отправились дальний. А вы улыбаетесь. Я смеялась. Ваши улыбки — песни, Из страны прилетели чужой. А я улыбка, Что исторг человек, когда пил, чтобы ее опьянить, Песня, что птица обронила в испуге В полете своем. Птицы отправились в путь, в перелет — Вам велели их место занять. А вы улыбаетесь. К земле моей
Пер. Р. Левинзон
Земля моя, Зеркало великого Бога, Превращение из ничего в сущее, Превращение сущего в ничто. Земля моя, Страстные призывы филина К горам. И нет смерти старым деревьям, И страсть вжимает тяжелые тела В мою землю. Песня о море[18]
Пер. Р. Левинзон
Если б в меня ворвалось море И вымыло слезы из глуби моей… Если бы небо оросило меня Дождем колыбельных своих… Устала я. Люди идут сквозь меня По дороге, ведущей к последнему покою. Песня о море
Пер. Ф. Гурфинкель
Если бы море ворвалось ко мне, Из меня бы плач унесло, И небеса б на меня пролили Все колыбельные песни. Я устала. Все люди проходят через меня На пути к месту последнего покоя. Эстер Раб
«Сердце мое…»
Пер. Р. Левинзон
Сердце мое в твоих росах, родина. Ночью в колючих полях, В кипарисовых ароматах, во влажных кустарниках Расправляю я спрятанное крыло. Дороги твои — песчаные колыбели — Расстилаются чистым шелком Меж ограждениями из мимоз, всегда мне идти по ним, словно заколдованной еще неизвестным чудом. И волнуются прозрачные небеса над темнотой замерзшего моря деревьев. Тель-Авив
Пер. Р. Левинзон
Как я заплачу — нет у меня слез, я иду, пританцовывая, бунтующими стопами по песку твоей земли — ты не жнивье и не оливы, тут будь доволен жалкими грядками, тут бетонные плиты на плоской груди твоей. Твои вечера еще разбрызжат сок звезд или влажность моря, и я вечером поднимусь к подножью холмов твоих, рыдая, словно сухая осока. «К тебе я тяну ладони…»
Пер. Р. Левинзон
К тебе я тяну ладони, к свету, что еще теплится в твоих глазах для меня. А ты — оскаливаешь клыки на мягкую, на золотистую плоть мою. Но даже если швырнуть мою плоть на поле, и ястреб закружит над ней, к тебе я буду тянуть ладони, к свету, что еще теплится в твоих глазах для меня. Отцу
Пер. Р. Левинзон
К 50-летию его поселения на землях Петах-Тиквы.
Благословение рукам, сеющим в зимнее утро под шорох стремительных скворцов на полях красноземных. Благословение рукам, сеющим виноградные лозы, и эвкалипты, словно благоухающие знамена, над водами Яркона. Благословение рукам, взнуздывающим коня и прижимающим к щеке приклад ружья, чтоб отгнать врага от бедной хижины нашей, мирной хижины, царствующей над полями и колючими зарослями. И вот она — крепкая зелень над птенцами, вот они — дунамы мягкой вики, и быки отдыхают в болотной жиже… Пахарь вопреки пустыне, первый, взломавший девственность Земли… Благословение рукам! «Налей вино…»
Пер. Р. Левинзон
Налей вино, наполни чашу черным вином правды. Лишь оно сладит мою гортань. И аромат его, старый и горький, наполняя ноздри, будет вкусен мне, словно каждодневный хлеб. Что мне ваши сладости, и розы свершений ваших, словно тряпье они для мудрого тела правды. Дайте мне горькую правду, с открытыми глазами, ту, что в гордости движет меня к иллюзиям и разочарованиям. Первым
Пер. Р. Левинзон
Две впадины, словно зарубки времени, на щеках, морщины лба и синие круги под выцветшими глазами, слезящимися потихоньку… Все бренно! Все смертно! Годы, что пронеслись над вами, еще пропоют ваши песни для поколений… Но замены юности нет. Только олива на скале да виноградники в долинах, да апельсинные деревья, смуглые и стройные, как ваши сыновья, да сыновья ваших сыновей — какие чудеса! Годы украсили вас сединой. Песня прошедшего лета
Пер. Р. Левинзон
Лето — это цветы на платье моем, жнивье, уходящее за горизонт, и губы твои на губах моих. Лето — это последние маки, алые на золоте поля, прохладные поливальные машины. Сырая изгородь в полночь, загорелые плечи цвета доброго хлеба в сильных ладонях твоих, утренняя роса на груди… Все это еще мерцает из-за тумана времени… Песня женщины
Пер. Р. Левинзон
Благословен Господь, Сотворивший меня женщиной. Вот я — земля и человек, и нежная плоть. Благословен Господь, сотворивший мягкие полукружия мои, подобные колесам фортуны или шарам плодов, и давший мне плоть цветущую, и сделавший меня подобной полевым росткам плодоносящим. Благословен Господь, за то что разорвал облака на шелк щек и бедер моих. И вот я выросла, и прошу — снова хочу стать девочкой, плачущей от огорчений, смеющейся, поющей во все горло, тоненькой, маленькой стрекотуньей в хоре Твоих херувимов. И слышно меня, малышку, когда я играю у ног Твоих, меня Создавший. Плачущая женщина
Пер. Р. Левинзон
Внутри меня плачет Чужая женщина. Были у нее сыновья — потеряла: один погиб от меча, другой — от лихорадки, а третий — бродил, бродил и пропал Кто она — женщина, плачущая во мне? Не я. Мне незнакомы слезы. Зато та, другая — любит поплакать. Кто-то убил ее, Что-то убило ее, и она мертва, и все же плачет ночами — по сыновьям, по себе, по мужу, что покинул ее… «Господи, от „процедуры“ до „процедуры“»
Пер. Р. Левинзон
Господи, от «процедуры» до «процедуры» вся во власти времени я. Дай мне прикоснуться губами к подножиям гор Твоих прекрасных. Среди мук на сыновей, идущих в бой, дай взглянуть, на глубокие небеса. Еще один вдох, еще глоток воды прозрачной — прежде чем уйду навстречу смерти. «Еще остались дни…»
Пер. Р. Левинзон
Еще остались дни — полынно-медовые, дни светлых весенних почек, залитых дегтем. Еще плетется, задыхаясь, сердце, словно еще одна весна обволакивает тебя, стремясь к последнему объятию. Далия Равикович
Ты же помнишь
Пер. Р. Левинзон
После того, как все уходят, остаюсь со стихами наедине, некоторые стихи — мои, а некоторые — чужие. Стихи, написанные другими поэтами, я люблю больше. Я остаюсь одна в тишине, И тает в горле комок, который душил меня. Я остаюсь. Иногда мне хочется, чтобы все ушли. Писать стихи — это пожалуй приятно. Сидишь в комнате — а стены становятся выше, краски — ярче, голубизна платка приобретает глубину колодца. Ты хочешь, чтобы все ушли, Ты не знаешь, что с тобой. Подумай о том, о сем, а может, еще о чем-то. Потом — все пройдет, останется — чистый кристалл, а после — любовь. Нарцисс вот так любил себя, Но глуп тот, кто не знает, что и ручей он тоже любил. Ты сидишь один, и болит твое сердце, но оно не разорвется. Тихо-тихо стираются выцветающие образы, потом стираются изъяны… А после — в полночь — восходит солнце. И темные цветы ты помнишь. Хотел бы ты быть мертвым или живым или еще кем-нибудь. Может быть, есть одна страна, и ты любишь ее. Может быть, есть слово одно. Ты же помнишь, наверное. Кто полагает, что солнце зайдет по его желанию, — глуп. Солнце всегда слоняется, бродит к западу, к островам. И к тебе выйдут солнце и луна, лето и зима. Сокровища, которым нет конца. Одежда
Пер. Р. Левинзон
Ты знаешь, сказала она, одежду сшили тебе — из огня. Ты помнишь, сгорела жена Язона в таком одеянье? Это все Медея, сказала она, это дело Медеи. Живи осторожней, сказала она. Сшили одежду тебе, блистающую, как горячая зола, Горячую, словно угли. Ты оденешь ее? Не одевай, сказала она. Это не ветер свистит, это шипит яд. И хотя ты не княгиня, что сделаешь ты Медее? Ты должна различать голоса, сказала она. Это не ветер свистит. Ты помнишь, сказала я, когда мне исполнилось шесть, Мне вымыли голову шампунем, и так я вышла на улицу. Запах от мокрой моей головы тянулся за мной, как облако. А после болела я — от ветра и от дождя. Тогда я еще не умела читать греческих трагедий. Но запах благовоний реял, и я сильно болела. Теперь-то я знаю, что запах был не естественный. Что будет с тобой, сказала она, одежду горящую сшили тебе. Одежду горящую сшили мне, сказала я ей, я знаю! Что ж ты стоишь, сказала она, берегись! Разве ты не знаешь, что такое горящая одежда? Да, знаю, сказала ей, но беречься я не умею. Запах тех благовоний дурманит меня. Сказала я ей: никто со мной соглашаться не обязан, но не верю я греческим трагедиям. Но ведь одежда, — сказала, — одежда твоя горит. Что говоришь? — кричу я ей. — Что говоришь такое? Нету на мне одежды. Это горю я. Гордость[19]
Пер. Р. Левинзон
Даже скалы раскалываются, говорю, И вовсе не от старости, поверь. Столетьями навзничь они лежат, В холод и в жар, сотнями долгих лет. Долгие, долгие годы, и можно подумать — покой! Они не стронутся с места, пряча расщелины, и это гордость. И годы над ними пройдут в ожидании, и тот, кто расколет их, еще не пришел. И тогда разрастается душица-трава, И волнуются водоросли, И море вторгается и отступает, Но скалы кажутся неподвижными, Пока не придет маленький тюлененок потереться о скалы, придет и уйдет. И вдруг камень взорвется. Сказала же я тебе — скалы раскалываются, и это всегда неожиданно. А что уж говорить о людях. Гордость
Пер. С. Гринберг
Даже скалы разламываются, — я скажу тебе. И это бывает не от старости. Долгие годы они возлегают на спинах в холод и в зной. Столь долгие годы, что создается ощущенье почти что полного покоя. Они не сдвигаются со своих мест, чтобы скрыть расщелины. Это от гордости, должно быть. Долгие годы проходят в виденьях предстоящего. Будущий их разрушитель еще не явился. И тогда прорастают кустарники. Водоросли взбурлят. Море прихлынет и отпрянет. Но кажется, что они неподвижны. До поры, когда маленькая морская собака придет потереться о скалы. Придет и уйдет. И вдруг — камень ранен. Я ведь сказала тебе, — когда скалы разламываются, это бывает внезапно. Тем более люди. Мой дом
Пер. Р. Левинзон
Подъезд так красив, но растение над навесом высохло наполовину, и жесткие, коричневые листья скапливаются на ступеньках. Сквозняки, гулящие в подъезде, легки и нежны. После долгого ожидания стены радостно набрасываются на вечер. Новости добираются до моего дома с опозданием. Всю ночь горит свет над порогом. Люди приходят и уходят, сохраняя тайны свои. Снаружи, в дверях, все медленно разрушается. Все принадлежит другому столетью, в то же время все случайно. Это не пустынный дом Диккенса, это мой дом. Пришла зима
Пер. Р. Левинзон
На всю жизнь запомнила, как шел первый дождь, когда у меня не было куртки, когда у меня не было печки… Несчастные годы! Лето и зима, первый осенний дождь и последний в сезоне дождей, повороты колеса фортуны приводят меня в оцепенение. Помню — два года тому назад была страшная буря, и думала я, что не доживу до конца зимы. Дождь размягчает листья, сползает с крыши, затемняет город для обитателей его. И вдруг потянуло сердце мое канатами жалости. Кто лучше меня знает, как велика эта мука людская. Странно, что не замечала их раньше. Неужели я одинока? Страсть
Пер. В. Глозман
Там узнала я страсть, какой никому не знать; Это было в субботний день, день седьмой — Иглами к небу тянулись кедр и сосна. На всем был свет: он хотел как ручей — взлетать; И кружок зрачка влюбился в круг золотой. Так узнала я страсть, какой никому не знать. И вечно готов был свет на верхушках кустов мерцать, Плавясь в ручье, загораясь с любой волной; Апельсин моей головы он глазами хотел глотать. Золотые кувшинки в ручье распахнули рты, чтоб глотать Всплески воды и стебельки над водой; Был субботой тот день, потому что он был седьмой — Вожделенно, иглами к небу, тянулись кедр и сосна, И тогда узнала я страсть, какой никому не знать. «На ночном шоссе…»
Пер. В. Глозман
На ночном шоссе опять человек стоит. Был он моим отцом когда-то, не так давно. Я должна подойти к нему, туда, где сейчас он стоит, Потому что я старшей была из его дочерей. Каждую ночь одиноко он там стоит, И должна я спускаться к нему, и опять подходить к нему. И хочу я спросить: до каких это пор — должна? И знаю сама: должна. На веки веков. Он снова стоит там, где опасно стоять, Как тогда, когда шел по дороге, и машина сбила его. Его я узнала; и много тому примет, Что человек этот был когда-то моим отцом. Не скажет он мне обычных ласковых слов. Хоть и был он моим отцом когда-то, не так давно, Хоть я старшей была из его дочерей — Он не может сказать мне обычных ласковых слов. Рахел
Арва и Рона[20]
В одной лазурная и кроткая вода, другая, гневная, в одежде мутно-пенной, В одном русле — родные навсегда, в другом русле — чужие неизменно… В моей душе к тебе и нежность и вражда, Как Рона с Арвою, струятся сокровенно. 27.1Х.1918 г.
Настроение
Пер. Я. Хромченко
А. Д. Гордону
День уходил, уже темнело, День угасал. Закатным золотом одело Вершины скал. Померк полей простор далекий, Простор немой, И смутен путь мой одинокий, Пустынный мой. Судьбе всевластной не перечу И говорю: За все, за все, что мне навстречу — Благодарю! «Ты ли это…»
Пер. Я. Хромченко
Ты ли это, конец? Неба ясен простор, Дней грядущих туманы мерцают вдали, Травы зелены, осени дни не пришли До сих пор. Я приму приговор. В сердце ропота нет. Улыбались цветы на пути у меня, Пламенели закаты, был чистым рассвет Уходящего дня. «Я боялась…»
Пер. Я. Хромченко
Я боялась, Чтоб он не простившись от нас не ушел… Так печальны глаза, И скрывается горечь во рта уголках; На забавы детей он посмотрит серьезно, Разозлится, и вдруг замолчит, будто скажет: «Не все ли равно?..» Будет вечер, и встреча друзей, и его опустелое место, и ужалит уверенность коброй. Побледнев, мы поднимемся все, Поспешим в его комнату. Нет его, нет, Лишь белеет письмо на столе — Последнее. «В моем одиночестве…»
Пер. Л. Владимиров
В моем одиночестве — зверем раненым Часами лежу в молчании душном, В саду ни ягодки мне не оставлено, Но все простило сердце послушное. Если эти дни последние, как мне быть? Надо тихою стать, бессловесною, Чтобы горечью не возмутить Подругу мою — синеву небесную. «Рукою доброю погладь…»
Пер. Я. Хромченко
Рукою доброю погладь мою, — Пусть как сестре — назад не оглянуться. Мы знаем: после бури кораблю В родную гавань больше не вернуться. Утри мне слезы. Только ты один Найти сумеешь ласковое слово. Мы оба точно знаем: блудный сын Родного неба не увидит снова. В ночи бессонные
Пер. Я. Хромченко
Как сердце устало в ночи горевать, В ночи горевать под бессонной тоской. Своею рукою ли нить оборвать, Лишь нить оборвать — и конец, и покой? Но день занялся, он ко мне наяву Прозрачным крылом постучался в окно. Своею рукою ли нить оборву? Терпи, мое сердце… мгновенье одно. «Без слов, без движенья…»
Пер. Л. Владимиров
Без слов, без движенья К тебе я прижалась. Миг вечности равен, В нем нежность и жалость. Познаю покой Изнуренного зноем: Он сел отдохнуть, Скрытый тенью лесною. Забуду судьбы Беспощадную руку. Для праздничной жизни Готовящей муку. Миг вечности равен. В нем нежность и жалость. Без слов, без движенья К тебе я прижалась… Стране моей
Пер. М. Ялан-Штекелис
Страна моя, тебя Не воспевала я. Не славила побед И бед борьбы твоей: У Иордана я Сажала деревцо, Тропинку нашла, Бродя среди полей. Мой дар убог и нищ — Я знаю это, мать! — Дар дочери твоей Убог, и нищ, и тих: Лишь радости заря, Когда взойдет твой день, Лишь затаенный плач О бедствиях твоих. Рахел
Пер. Я. Хромченко
Да, кровь ее в крови моей И песня в песне неустанной. Рахел, пастушка стад Лавана, Рахел, праматерь матерей. И потому мне тесен дом. За город — там пастушки пели, Там трепетал платок Рахели В пустыне, на ветру сухом. Иду с котомкою своей, Дорога знойная пылится, В босых ногах моих хранится Вся память тех далеких дней. На чужбине
Пер. Ф. Гурфинкель
Так я сижу… Тело поникло, дрожит рука. Солнце на небе чужом стынет. Слышу тихий приказ — по родине это тоска — Встань и иди! Что тебе на чужбине! Так поднимаюсь… Так это в тысячный раз со мной. Так я иду. Усилье бесплодно. Так по дорогам бреду в дождь и зной; Так я люблю… Так: безысходно. Превращение
Пер. Я. Хромченко
Эта слабая плоть, Это сердце печальное — Это Превратится в крупицы земли плодоносной. И в зной, Пробудившись, возжаждет Веселой струи водяной, И потянется ввысь, И пробьется к весеннему свету. Напитавшись дождем, Я воспряну, я вырвусь на волю Из могилы глубокой, Сквозь комья земли полевой, И увижу я небо — Кустами, цветами, травой, И зажмурю глаза, Обожженные зноем и болью. «Если даже не раз говорила…»
Пер. Я. Хромченко
Если даже не раз говорила: конец, Если крикнула: воля превыше всего, То по звону оков, то по стуку сердец Я пойму: не изменим уже ничего. Но пока мое сердце ты держишь в руке, То, захочешь, — сожмешь, то отпустишь почти, Все трепещет оно, все томится в тоске, И молчит, и молчит. «А та, другая…»
Пер. Л. Владимиров
А та, другая, та, что будет жить После меня в твоей души укрытье, — Ей ту же сладость горькую испить, Которую должна была испить я. Заставит ли она меня забыть? Или ко мне пойдешь по вешним росам, Чтоб память ту далекую любить, Что я вплела в заветных песен косы? «Я себя до конца рассказала…»
Пер. Ф. Гурфинкель
Я себя до конца рассказала, В места потайные Вела я чужих, указала: Вот — Растоптана гордость, вот — надежда угасла. И покой за отчаянья бурей Идет. И ты среди них, И ты, чужой и родной, Пришел и, взглянув, удивился. А мне суждено оставаться одной, И я в углу притаилась. Неужто, неужто приснилось И не было ничего? Бездетная
Пер. М. Ялан-Штекелис
Как бы хотелось мне сына иметь! Был бы кудрявый он, умный малыш. За руку шел бы тихонько со мной На сад поглядеть. Мальчик Ты мой. Звала б его Ури, Ури родной. Звук этот ясен и чист, и высок — Луч золотой, Мой смуглый сынок, Ури Ты мой. Еще буду роптать, как роптала Рахел, наша мать, Еще буду молиться, как Хана молилась в Шило[21], Еще буду я ждать его. «Может быть, никогда…»
Пер. М. Ялан-Штекелис
Может быть[22] Никогда не бывало тех дней? Может быть, Никогда не вставала с зарей и не шла По росистым лугам я косить? Никогда в те горящие долгие дни На полях Не везла я с ликующей песней снопы На тяжелых, высоких возах? Никогда не бросалась в кристальную синь Твоих волн? О Киннерет ты мой, о Киннерет ты мой, Неужели ты был только сон?
