ИНФЕРНО

— Да.

Мы поднялись по узкой расшатанной лесенке на второй этаж, завернули за шкаф, где хранились тряпки и пакеты, и оказались перед дверью моей комнаты.

Я открыл дверь и обнаружил, что на моей кровати восседает тот самый мужик, а несчастная растянутая сетка под его весом провалилась до самого пола, отчего подушки и одеяла сбились в кучу.

— Мистер Ббург! — радостно провозгласил Сантана.

— Мистер Ббург! — повторил я. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Брось, Марк, — прохрипел он и заворочался в моей кровати. — Каждый в городе знает, где ты живешь, а Денни-тазик был рад помочь мне ключами. Что за собаку ты ему загнал?

— Символ возрождения. Вон стул.

На стул уселся Сантана, а я так и остался стоять посередине комнаты.

— Разгреби столик, Марк, — сказал мистер Ббург. — Я принес тебе кое-что, чтобы ты не скучал, пока мы обсуждаем дело.

Баночку с рыбкой пришлось переставить на пол, туда же я скинул ворох брошюр и листовок, которые использовал в качестве салфеток, и многочисленные кружки с желтым треснувшим нутром.

Мистер Ббург принес мне бутылку первоклассного черного рома, но накачиваться я не спешил и присел в уголок, попивая из фляжки легкое кислое вино, которое Кит невесть как изготовлял из сухих яблочных долек.

Эти двое разложили на столе заляпанные чертежи и принялись тыкать в них пальцами, и каждый раз меня передергивало, словно палец упирался не в лист, а мне в печень, сердце и легкие. Отчетливое ощущение гадливости не унималось, и поначалу я даже решил, что причиной тому загадочное вино и меня просто подташнивает, но ощущение быстро пре-

вратилось в определенное — неприязнь. Отвращение к этой идее.

Сантана, длинный и чёрный, как слепой дрозд, то и дело вертел чертеж и убедительно бурчал что-то о непревзойденном знании нервной системы «сайлента» и что стоит только вывести красную базу сюда… и подключить тут…

Мистер Ббург слушал его внимательно, но как-то не всерьез. Как слушают ребенка, решившего рассказать стишок.

Когда Сантана закончил объяснять, как именно он собирается занять место пилота, Ббург повернулся ко мне и спросил:

— Они же именные, верно?

— Да, — без удивления ответил я. — Каждая машина делалась под определенного пилота.

— Это не значит, что вы не могли меняться местами, — перебил меня Сантана.

— Могли, — согласился я. — В аварийном режиме. Это очень больно. Очень. — Мне хотелось, чтобы балбес Сантана испугался, вернул аванс и убежал, заплатив за комнату.

— Можно использовать обезболивающее.

Он предложил, но как-то нерешительно. Потом подумал ещё немного.

— Если я найду «сайлента» Марка и изучу биокороб Марка…

— Неа, — сказал я, допил вино и аккуратно закрыл фляжку.

— Десять долларов.

Вышвырнуть их из моего дома — и дело с концом. Сегодня собрание независимых мародеров и ярмарка дрессированных крыс. Я читал вчера листовки и объявления. Вышвырнуть их к черту и пойти посмотреть на крыс. Говорят, они умеют танцевать вальс, парами. Сэнди будет наяривать на старом фортепиано, лишенном половины клавиш, а крысы — танцевать.

— Пятьдесят.

Мистер Ббург смотрел на меня как-то нехорошо. Оценивающе. Словно думал, как свернуть мне шею так, чтобы Денни ничего не заподозрил ровно до того момента, как Сантана выпотрошит и изучит мой биокороб и подожжет труп, чтобы никто не догадался.

— В некоторых городках, — сказал Ббург, — таких как ты, парень, быстро вывернули наизнанку. Во имя спокойствия и процветания. Мы здесь люди мирные и дружелюбные, тебя никто никогда пальцем не тронул… хотя сам знаешь за собой грешки. Почему бы тебе нам не помочь?

— Кому — нам?

— Независимому Альянсу Освобождения.

Он так это произнес, будто своими руками добился какой-то независимости и освобождения, будто на нём пятьдесят лет пахали, а потом он восстал и уничтожил рабовладельцев и захватчиков лично. Он сказал это с такой гордостью, что мне стало грустно.

Сантана тоже сидел какой-то посеревший. Не знаю, с чего его перекосило — от боязни потерять барыши, видимо.

— Освобождению — от чего?

Мистер Ббург несколько секунд молчал и жевал сигару, посыпая пеплом чертежи Сантаны.

— Вы живете в полной безопасности, — сказал он наконец. — Вы не знаете, что творится снаружи. Чем ты питаешься, парень? — он вдруг наклонился и выпотрошил пакет. Синяя картофелина покатилась по щербатому полу и замерла. — Мы жрем вот это! — заревел он. — Объедки! Потому что снаружи, на меридианах, орудуют не люди, а нечисть! Синдромеры, мародеры в масках, они охраняют склады и поля, они обтянули рай колючей проволокой, их нужно уничтожить, как любого урода, попавшегося на пути, — мусор, мусор, генетический мусор обжирает нас! А мы молчим и терпим, молчим и терпим…

Сантана вдруг вынул из кармана серебряный плоский портсигар, достал из него тонкую белую сигаретку и закурил. Я увидел, как сильно он сжимает губы, увидел ямку-шрам под скулой.

— Когда ты последний раз ел нормальное мясо? Не паштет из крысы, а нормальное свежее мясо?

— Я не ем мяса.

Сантана подложил согнутую руку под висок и устало покачал головой.

— Двести долларов, — хрипло сказал Ббург.

— У вас есть отличный медик, — ответил я. — Он справится. Подключит красную базу через задницу и будет пилотировать.

Мистер Ббург ушёл через десять минут, забрав чертежи для обсуждения их на собрании Альянса. Представляю, как это будет выглядеть — ребята, в жизни не видевшие ничего сложнее прищепки, соберутся изучать технологию капитана Белки.

Мы остались одни. Сантана все ещё медленно курил, а я вынул из-под кровати маленькую плитку и испек на ней картофелину, переворачивая туда-сюда. Плитка отключилась ровно тогда, когда картофелина лопнула и показала рыхлое нутро, из которого валил пар. Я посолил её и сердито съел.

— Электроэнергия закончилась.

— Я оплачу, — сказал Сантана, поднялся и вышел. Я слышал, как он препирается в коридоре с Денни-тазиком.

Он вернулся и долго ковырял вилкой заросшую жиром тушенку.

— Я так больше не хочу, — наконец выговорил он. — Не хочу, чтобы у меня заканчивались вода и тепло, не хочу платить по десятке в каждую лапу, не хочу жрать этот хлам. Я хочу оплатить все и сразу — на пять лет вперёд, мыться сколько угодно и включать обогреватель, когда мне холодно. Хочу яблок, молока и хлеба. Понимаешь?

— Что за чушь он городил? — спросил я. — Какие ещё синдромеры обтянули рай колючей проволокой?..

— А, — спокойно сказал Сантана. — Так ты не знаешь? Есть одна сплетенка…

* * *

— Со своей выпивкой нельзя! — запротестовал Томми, завидев меня с бутылкой, но Сантана сунул ему какую-то монетку, и он успокоился.

— Видишь, как здорово иметь деньги, — шепнул мне Сантана.

Я не ответил.

Мы заняли колченогий столик поближе к сцене, представленной перевернутой бочкой. На сцене уже стояла клетка и лежал прутик. В клетке отчаянно пищала серая крыса, и дрессировщик в клетчатом пледе с дыркой для головы суетился вокруг неё.

Томми выдал нам стаканы.

— Могу предложить лед, — гордо сказал он, и я заказал лед, чтобы он отвязался.

— Знаешь, почему для этого задания выбрали меня? — спросил Сантана, неодобрительно качая головой.

— Потому что все остальные отказались?

— Нет. Большинство как раз таки согласилось. Альянс нашёл многих последних детей, и почти все они рады были бы снова залезть в «сайлента» и получить уйму денег.

Я поморщился. Терпеть не могу нарушителей принципа жизни. Один такой умник пробил мне плечо насквозь тупой ржавой арматуриной. Я надеялся, что это сбой системы.

— Не переживай, — сказал Сантана. — Все не так плохо, как ты думаешь. Они всего лишь согласны копать землю и проводить реки на будущих землях Альянса. То есть выполнять свою работу, но не более того.

Крысу наконец-то выпустили из клетки, и теперь она, подгоняемая прутиком, тащила в зубах крохотное ведерко с водой, силясь потушить маленький костер, который дрессировщик развел в железной формочке.

Зрители хлопали. За моей спиной Томми, как заведенный, повторял шепотом: «Нет, ну надо же! Ну надо же!»

— Почему никто не додумается создать Альянс Мелиораторов, взять в руки лопаты и начать копать реки самолично?

— Сам знаешь почему.

Да, шутка не удалась. Пока кучка неудачников будет копать реку, пройдут годы, и вода в итоге не достанется никому, кроме горстки старых костей на берегах.

— Перебрали множество вариантов, но остановились на мне. И вот по какой причине.

Сантана вынул из того же портсигара вчетверо сложенный листок тонкой бумаги и протянул мне. Я развернул листок и чуть не подавился ромом. Почерк был мне знаком — да что там мелочиться, это мой почерк, только чуть сильнее наклоненный влево, чем хотелось бы.

Письмо содержало официальное приглашение на две персоны, одна из которых непременно должна являться Сантаной. В корректных холодных выражениях Сантане предлагалось прибыть в Край и использовать свои навыки для контроля над здоровьем местного населения.

Это слово — «Край», сколько раз я слышал его, но только при виде его, написанного моим почерком, вдруг понял, во что мы его превратили.

Мелькнула и показалась прямо напротив кирпичная стена, облитая кровью.

Ани. Ей выбили глаз. Вместо него появилась черно-алая дыра с втянутыми внутрь черными прядями волос.

Заныло плечо.

— Я отправлюсь в Край и выведу оттуда «сайлента», — сказал Сантана.

Грянуло фортепиано. Оно грохотало так, словно с горы катили камни. Иногда прорывалась жалобная музыкальная нотка и гибла сразу, задавленная бурным потоком аккордов.

На бочке, с которой давно увели крысу-пожарную, медленно кружилась другая крыса, воздев лапки кверху, словно в молитве. На ней была бумажная юбочка.

— Последних детей в мире осталось очень мало.

— Они умерли? — хрипло спросил я.

— Ага, — ухмыльнулся Сантана. — Умирают. Симбиоз такой сложности вам на пользу не пошёл. Ты тоже наверняка обречен, так что мог быть повеселее, вместо того, чтобы сидеть здесь в обнимку с никуда не годными принципами.

— Крыса! Вальсирующая крыса! Всего пять центов! Кто даст больше?

— Первый шаг уже сделан, — сказал Сантана, — знаешь, какой? Следи за мыслью. Ты не ешь мясо. Но ты принес домой банку тушенки и накормил им меня.

— Но…

— Это то же самое, Марк.

— Купи крысу.

Сантана оглянулся.

— Вот эту? Танцующую?

— Мне кажется, это лучший экземпляр.

Крысу мы не купили, её перехватил у нас Уолли, посчитавший, что она украсит собой его нору и привлечет народ.

Цена на неё поднялась до семидесяти центов, и Сантана сказал, что будь он проклят, если заплатит за помоечную плясунью почти доллар. Я не имел ничего против, пусть Сантана будет проклят, но купит крысу, но он не захотел.

Мы вышли с крысиного праздника через час, и я повел Сантану на экскурсию. Показал ему «Городской суп», мост — та ещё достопримечательность. Под мостом кто-то спал, я перегнулся через перила и начал орать:

— Выходи! Иди сюда, солнцеликий амур!

Амур вылез, отряхнулся от очисток и потребовал пять центов за своё пробуждение.

Сантана сказал, что будь он проклят, и мы пошли дальше.

За городом стоял домишко фермера Бенни. Весной Бенни вспахивал три метра земли, зарывал в неё что ни попадя, а потом целый год бегал в город за водой. Покупал ведро и бежал обратно. Иногда ему удавалось вырастить травинку-другую, и Бенни очень этим гордился, хотя никогда не мог признать, что же такое он там вырастил. Я мог распознать, поэтому он меня очень уважал. В прошлый раз я видел у Бенни на огороде пучки вулканической травы и лопух, но он героически с ними расправился и умудрился вырастить салатный лист.

Мы повисли на заборчике, рассматривая желтый салат.

— Рай, ага, — сказал я. — В этих почвах чего-то не хватает, поливай не поливай.

Я уже не помнил, чего именно не хватает в почвах, но по сути все они совершенно бесплодны, в них не водятся даже черви. Просто водой дело не исправишь. Нужны баллоны с обогащающим раствором и высыпка сухого газа с климатических платформ.

Бенни вышел и пообещал прикончить меня, если этот чертов забор обвалится. Я слез и вздохнул:

— Вернемся? Возьмём у Кита ещё вина.