ИНФЕРНО

Ром ударил мне в голову.

— Я последний ребенок! — заорал я. — И завтра явлюсь сюда в шкуре «сайлента», чтобы выпить пару стаканчиков. Ты видел «сайлента»? Ты видел его?

— Десять центов, — торжественно сказал Уолли и выудил баночку из-за стойки.

— Черт с тобой, — согласился я, залез на табурет и заказал ещё рома.

Проснулся я совершенно одиноким. Поперек кровати, запихнув голову под лежащую на полу подушку. На столике рядом — стакан с водой и маленькая плюшевая собачка. Где я её взял, ума не приложу. Душа в моей квартирке нет. Придется топать в коридор, потому что пара ведер холодной воды нужны мне как воздух.

Главное, чтобы хватило денег. Вывернув карманы, я посчитал монетки — десять центов. Заколдованная сумма. Этого не хватит.

Пришлось захватить собачку и переться с ней к распорядителю, Денни-тазику. Он восседал на продавленной табуретке напротив душевой и эти самые тазики считал. Три, пять. Всего семь отменных тазиков, не нуждающихся в пересчете. Один с красными цветочками.

— Денни, — проникновенно сказал я.

— Нет, — ответил Денни. — Тебе вредно мыться. Заржавеешь.

Эта шутка ему никогда не надоедает.

— Я пришёл поболтать, — сказал я и сел в тазик. Ноги не держали. — Вчера был на собрании Лиги Законностей.

— А-га, — ответил Денни, доставая ершик.

— Говорят, мою пенсию увеличат на доллар.

— Кто говорит?

— Председатель. Сказал, так будет намного законнее. Так вот, пока они меняют одни бумаги на другие, мне денег не дадут, но как только дадут, я сразу оплачу неделю вперёд, обязательно с учетом воды. А пока мне дали вот этот милый сувенир.

Денни посмотрел на собачку.

— Это символ.

— Символ?

— Возрождения. Детская игрушка, понимаешь? Каждый, у кого будет такой, вскоре получит ребенка. По особой программе развития и спасения мира. Знаешь, привилегия… Только мне дети ни к чему, вот, не знаю, что с ней и делать.

— Ты серьезно?

— Вполне.

Мне стало на секунду жалко Денни, потому что этот балбес верил не только в многочисленные Лиги, Корпорации, Объединения, Альянсы и прочую чушь, но и в их обещания. А ещё он действительно хотел детей.

— И какие это будут дети? Как ты?

— Мне кажется, ты сможешь выбрать сам.

— Ладно, — сухо сказал Денни, делая вид, что просто идёт мне навстречу. — Сколько?

— Два ведра.

— Двадцать центов, значит…

Я посадил собачку на его колени и кинулся в душевую, захлопнув за собой старую рассохшуюся дверь.

Мне повезло, я проснулся поздно, поэтому миновал очередь.

Пока я раздевался, Денни втащил внутрь ведра, заполненные мутноватой, но холодной водой. Счастье.

Уходя, он кинул на меня короткий взгляд, и я знал, что это значит: взгляд мне-все-равно-что-за-штука-у-тебя-на-спине.

В зеркале с глубокой трещиной посередине и облепленном мыльными лишаями, я себя увидеть не смог — что-то мутное и с глазами маячило посередине и все.

Не важно, на самом деле. Главное, биокороб в порядке, а его я ощущал изнутри себя, без дополнительных приспособлений.

Ведра пришлось втаскивать наверх самостоятельно, цеплять на чугунный крюк и, стоя внизу на мокром кафеле, дергать за верёвку, еле дыша от холода и надеясь, что вместе с водой не прилетит и сама тара.

Руки у меня посинели, ребра вылезли дугой, но болезненное кольцо, опоясывающее лоб, распалось, и перестало стучать в висках.

На стирку воды не хватило, хотя я и прихватил с собой обмылок. Что ж, придется поискать воду ещё где-нибудь.

Волосы я пригладил не глядя, натянул пропахшую сигаретным дымом одежду и вышел.

Денни не обратил на меня никакого внимания. Он читал брошюру Лиги Законностей, выпятив губу.

Эти брошюры порхали по городу как своевольные бабочки. На них большими буквами, иногда красивым почерком, Лига обещала всем униженным покровительство, кров, сад, мир и гармонию.

Нельзя сказать, чтобы они были совсем уж бесполезны: моя квартирка в одну комнатку принадлежала Лиге, и деньги я получал опять-таки от Лиги, но меня удручала необходимость каждый месяц изображать униженного и оскорбленного, пребывающего в аду, и ныне спасенного от всего подряд с помощью Лиги и только Лиги. По правде говоря, без неё я раньше тоже не особо пропадал.

Я неприхотлив и мог бы шляться по миру и дальше, как привык, если бы в этом городке популяция последних детей не оказалась равна нулю.

Шансы наткнуться на них в поездах и на меридианах очень велики, все мы перекати-поле, все умеем выживать и не тяготимся одиночеством, и мне так осточертели эти встречи, что захотелось укрыться в городе.

Нет ничего паршивее встречи двух последних детей.

Сначала мы глубокомысленно молчим, потому что не знаем, как мир повлиял на нас и как мы повлияли на мир, а последнее знать нужно, потому что есть экземпляры, которые считают, что степень их важности напрямую зависит от количества высаженных ими елок и кустов. Конечно же, они всегда оказываются теми, кто «последним покинул место боя» и, уезжая, унес с собой в сердце камень горечи.

Есть другая крайность — балбесы, гордящиеся побегом. Они утверждают, что первыми догадались, что мир прогнил, их используют, и освободились от ярма, пока остальные идиоты продолжали вкалывать.

Вот из-за этих мнений мы и стараемся молчать. Не хочется портить руганью то, что было прежде. Все мы смешны со своими прошлыми надеждами и наивной верой, но смеяться над этим… не лучший выбор. Проще забыть.

Иногда нам удается поболтать на отвлеченные темы, но никогда мне не удавалось ни с кем выпить, потому что последние дети все ещё трясутся за содержимое своих биокоробов, и в этом смысле я могу гордиться собой — я действительно отпустил прошлое и действительно не собираюсь больше лезть в «сайлента», раз позволяю себе пить.

Они — все ещё нет. Наверное, они все ещё ждут капитана, который примчится на Небе-1 обратно на орбиту и снова припашет всех на разработку и расширение Края, строго-настрого запретив его покидать…

Прощаемся мы тоже очень натянуто и глупо, мол, счастливо, до встречи, и обязательно в конце кто-нибудь скажет мне: «Да. Чуть не забыл. Слышал такую сплетенку, что…»

И этого я боюсь больше всего. Терпеть не могу «сплетенку». Я сам все знаю. Все — сам. Надо написать в Лигу Законностей документ о рассмотрении введения запрета на случайные и намеренные встречи последних детей.

Я шлялся с этими мыслями по городу и пришёл на вокзал. Точнее, на единственную платформу, названную станцией Освобождения. Ничего особенного — платформа как платформа, таких тысячи. Синенькие круглые козырьки, битый асфальт. Пустующая будка, заколоченная крест-накрест. На самом деле заколочена она только для виду и дверь спокойно открывается, но приспособлена будка под такие дела, что лучше эту дверь не трогать во избежание моральных и прочих травм.

На станции сохранились часы, похожие на механические. Мне всегда хотелось, чтобы у них были стрелки, застывшие на каких-нибудь цифрах, и тогда я мог бы представлять себе тот миг и секунду, когда они остановились навсегда, но стрелок не было. Пластик защищал циферблат, а стрелок не было. То ли сперли, то ли… я даже не знаю.

Под часами стояла лавочка, на которой я любил сидеть и разглядывать прибывающие поезда.

Их синие тупые морды меня умиляли — я вспоминал свою молодость и бесконечный трансфер на этих вечных старательных трудягах, таскающих свои вагоны по пустой земле.

Нет лучше способа передвижения, чем на этих поездах, если, конечно, умеешь прыгать на них с крыш тоннелей и не проваливаться на рельсы.

В вагонах работают обогреватели — тонкие пластинки, на севере ночами наливающиеся малиновым светом. Кое-где сохранились даже видео залы и барные стойки, за которыми печально пустуют хрустальные птицы, когда-то заполненные вином и разноцветными настойками.

В купе забыты кружечки с высохшими чайными пакетиками, открытки с видами зимнего леса, волосатые клетчатые шарфы, кошелечки с вложенными билетами, тюбики, зеркальца и полосатые чемоданы с обязательным полотенцем внутри.

Я старался ничего не трогать. Я не люблю нарушать прошлое — оно вполне может жить параллельно с нами, думается мне, и совершенно необязательно тащить к себе домой все, что видишь целым и не перемазанным в дерьме.

Поезда приятно напоминают мне о том, что прошлое катается по планете в целости и сохранности, потому что идиотов, прыгающих на крыши, не так уже много, и мало кому из них нужны кружечки и шарфики.

Голубоватые рельсы задрожали. Тощая былинка рассыпалась в прах под стокилограммовым колесом, поезд, качаясь, приближался к платформе и словно раздумывал, не остановиться ли здесь и не выпить ли чаю в привокзальном буфете. Снижение скорости было обманчивым, они никогда не тормозили на станциях, не раскрывали дверей, и слезать с них приходилось по лесенке, прикрепленной между вагонами.

В выпуклых стеклах поплыли мои глаза и лица — десяток раз они мелькнули прямо передо мной, и только на одиннадцатый сменились чужим лицом и чужими глазами.

Сначала на платформу упал чемодан, тот самый, в жёлтую полоску и с полотенцем. От чемодана тут же отскочило колесико и отчаянно помчалось ко мне, словно пытаясь спастись. Я колесико подхватил. Оно было шершавое и теплое.

Поезд дернулся, и показалось, что рука и нога, торчащие между вагонами, сейчас сомнутся в кашу, и мне придется искать воду для новой помывки — знаю я, как оно брызгает…

Выпуклые стекла поплыли прочь. На одном из них сидел паук-трещина.

Состав с грохотом унесся прочь, электронное табло над тоннелем в ужасе засуетилось и высветило что-то вроде «КАШ… 1127 в 13:40».

— Я рад! — проорал кто-то, пытаясь заглушить гул.

Я повернулся.

Ко мне бежал длинный тощий тип в чёрной повязке на все глаза. За ним скакал чемодан.

— Меня никогда раньше не встречали! — восхищенно сказал он, когда все утихло. — Мистер Ббург говорил, что нашёл помощника, но чтобы все было так хорошо устроено… — он закрутил головой, словно не веря своим глазам.

Я бы тоже не верил его глазам — насколько можно было судить, повязка на них была совершенно непроницаемой, а сверху ещё и придавлена тонким пластиковым забралом.

— Сантана, — сказал он и безошибочно нашёл мою руку, чтобы пожать её. — Сколько стоит комната в этом городишке? Полдоллара в день хватит?

— Нет, конечно, ну что ты… за такую цену я могу поселить тебя…. Разве что у меня.

Святые лимоны, не дайте этому кошельку заселиться в местечко вроде Этажей Независимости, где за двадцать центов в день можно получить ведро личной горячей воды, обед из двух блюд и сухую простынь. Несмотря на эти прелести, в Этажах то и дело кто-то вешается, но человек с нормальными нервами не будет обращать на это внимания.

— Спать придется на полу, — сообщил я, хватая его чемодан, — но другой квартиры ты не найдешь. Разве что подвал возле крысиной чебуречной. И то придется доплатить, хозяин там редкостная шваль.

— Отлично-отлично, — рассеянно сказал Сантана, крутя головой в разные стороны, словно сканируя пространство вокруг себя. — А обед?

— Пойдём и купим.

Я потащил чемодан прочь, но он прыгал на каждой кочке, так что пришлось остановиться и приладить назад сбежавшее колесико.

Полдоллара в день! В Столице, где полно пустых домов — выбирай любой, если не переживаешь из-за отсутствия воды. С ума сойти, какая удача. Главное, чтобы никто не прознал… Скажу, что ко мне приехал старый слепой брат.

По виду слепой брат был на пару лет старше меня, так что не подкопаешься. Сантана. Ну и имя. Таким нужно называть фруктовый торт с безе или вишневый ликер, а не людей.

По дороге мы завернули в магазинчик Кита. Кит ютился со своими товарами в такой крошечной будке, что я постоянно застревал там между прилавком и стеной, а тощий Сантана поместился вместе с чемоданом.

Значит, сегодня у нас на обед мясное… Из мясного Кит предоставил помятую банку тушенки и попытался всучить какие-то кроваво-красные замороженные шарики, но они не понравились даже Сантане. К тушенке я прибавил коробку сухарей, банку с горьким морковным соком и посиневшую картофелину, огромную и страшную.

— Заплати, — сказал я, набрав полные руки продуктов.

И он заплатил!

— Кит, — попросил я напоследок. — Плесни чего-нибудь в фляжку.

И оставил на прилавке свои собственные десять центов.

— Вот почему ты не берешься пилотировать «сайлента», — задумчиво сказал Сантана, когда мы вышли на улицу.

Пилотировать «сайлента»… толстый мужик с сигарой. «Один из вас согласился».

— А как его собираешься пилотировать ты?

— Я медик, — отозвался Сантана. — Я приблизительно представляю, что нужно сделать, чтобы обмануть «сайлента» и заставить его шевелиться.

— Приблизительно?

— Да. И я приблизительно знаю, где его искать.

— А деньги ты взял вперёд? — догадался я.

— Аванс, — улыбнулся Сантана. — А ты?

А я отказался. Ушёл, с грохотом опрокинув стул, словно сама оскорбленная гордость. Дело не в том, что я не знал, где искать, или не хотел туда возвращаться, дело в том, что я не хочу отдавать их в чужие руки.

Они не боевые машины, это правда. Но двум «сайлентам» достаточно трёх дней, чтобы создать русло реки и заполнить его водой. Дня — чтобы выстроить плотину и превратить долину в озеро. Нескольких часов, чтобы срыть гору, и нескольких часов, чтобы пробурить километровую скважину через любую породу…

Это не боевые машины, но их недаром отдавали только последним детям, потому что нас капитан воспитал по принципу жизни. Да и то… бывали сбои.

Я не отдал бы «сайлента» даже умирающему фермеру, желающему вспахать свой огородик под репу. Эти умирающие трудяги сильно меняются, если им сунуть в руки обычный автомат, а что будет, поставь им на службу «сайлента», даже думать не хочу.

— Я вообще в этом не участвую, — мрачно сказал я. — Просто договорился, что встречу тебя с поезда и предоставлю жилье.

— Это здорово, — безмятежно ответил Сантана. — Так намного безопаснее. Сюда?