Помоги проекту - поделись книгой:
Я немного опоздал, собрание уже началось, поэтому остановился за спинами, подыскал себе уголок и уселся, держа баночку между колен.
Слушатели выстроились в три ряда, у всех них были согбенные спины, а по центру маячила тень чьей-то головы огурцом.
Самого оратора я не видел, но его было неплохо слышно:
— …парниковые газы, уважаемые сэры. Так или иначе. Скопившись в атмосфере, они создали эффект нагревательной линзы, и — пр-р-уп! — вспышка! Жара, гибель, пересохшие океаны, выжженные побеги! Так или иначе.
Интересный метод вести лекцию. И не подкопаешься: так или иначе. Каждый может считать, что все было иначе и при этом не упрекать лектора в некомпетентности, потому что он на своей точке зрения и не настаивает.
Лектор начал настраивать какой-то приборчик с ярким, будто у электровоза, лучом. Этот луч он безуспешно пытался направить на экран-простыню, но запутался в проводах, и ничего не вышло.
Луч светил прямо на меня, и многие обернулись, думая, что вторую часть лекции придется рассматривать какой-то неудобно размещенный экспонат.
Лектор тоже смотрел на меня и вдруг замахал руками:
— Прекрасно, — заявил он. — Дело спасения мира небезразлично нашей чудесной, замечательной, яркой молодежи. Поприветствуем.
И все они захлопали. Половина, я ручаюсь, вообще впервые видела «яркую молодежь», потому что… нас было мало. Нас, последних детей, было катастрофически мало.
— Говорят, вы хорошо разбираетесь в технике, — сказал лектор. — Помогите уж нам, убогим.
Я поставил баночку на стол, вышел к сцене, выпутал его из проводов и молча развернул проектор к экрану.
— Восхитительно, — сказал лектор. — Вы ведь и самолеты умеете водить? — Он хихикнул. — И даже, говорят, «сайлентов» умеете водить…
— Да, — сказал я, хотя знал, что он издевается и призывает других тоже потешиться надо мной.
Был он маленьким и тощим и хихикал мерзко, а ещё голова у него действительно была как огурец, тени не шутили.
— Что вы думаете о причинах гибели планеты, молодой человек? Нам крайне интересно.
В первом ряду сидел толстый мужик и курил, пуская дым между колен. Ему было стыдно — я по лицу видел. Остальные смотрели жадно, рассчитывая посмеяться всласть.
— Меня там не было, — честно сказал я, и все они с облегчением рассмеялись.
Огурец тоже долго и с наслаждением смеялся, а потом отпустил меня на место и принялся показывать слайды.
Я его не слушал и только смотрел: вот планета, рыжеватая и лысая, с сине-зеленым синяком на боку. Вот снимки с орбиты, говорят, слитые с базы самого Командора. На снимках Небо-1 с разных мутных ракурсов.
Огурец назвал Небо «неопознанным летающим наблюдателем» и уверял, что точно такие же присутствуют каждый раз, когда гибнет какая-нибудь планета. Так или иначе.
Вот голубая морда поезда, вот разорванный посередине скафандр, и вдруг, среди привычных и понятных мне вещей — «сайлент», — не просто понятная мне машина, а половина меня, моя часть, замечательная, умная техника…
Чтобы сажать растения, нужно иметь пальцы. У «сайлента» были пальцы — длинные и гибкие.
— Это, — постукивая указкой по экрану, сказал Огурец, — «сайлент». Утерянная технология. Предположительно, боевая машина, с помощью которой был разрушен мир.
Этот чертов овощ был готов свалить вину за гибель мира на кого угодно.
— Давайте же, смело посмотрев в лицо разрушительному прошлому, восстановим наше будущее. Все средства, собранные сейчас, пойдут на озеленение и охрану девственно чистых уголков природы, где сохранились белки, зайчики и ежики.
Вместо денег я попробовал всучить ему банку с рыбкой, но он не взял и явно остался обо мне очень плохого мнения.
Возле рухнувшего здания на улице Свободы меня догнал толстый мужик с сигарой в зубах. Он пыхтел и почти стонал.
— Парень, — выдохнул он. — За углом есть приличная нора. Ты пьешь? Я угощаю.
— Можно, — ответил я. — Но я не ночую у незнакомых людей за десять долларов.
Он даже не моргнул.
— Чушь.
— Отлично.
Я не просто так завел об этом речь. Я насмотрелся. Мы почему-то являемся объектами повышенного интереса разных пропойц, старикашек и прочих уродов.
— Значит, нора за углом?
Это была действительно уютная нора: глубокая, с милым интерьером в виде восточной сказки — на стенах Уолли развесил разноцветные тряпки и украсил их коллекцией пластмассовых бус. Фонарики под этими тряпками светили одинаковым желтым, но на выходе свет окрашивался в разные цвета, и вся нора выглядела как радужный лишайник.
Уолли подавал отличный чёрный ром и сам нарезал лимоны тонкими кружочками. Очень мило.
Мне не стыдно таскаться по норам и пить за чужой счет, отрабатывая роль аттракциона. Правда не стыдно. Ром стоит семь долларов за литр, и этот литр ещё нужно суметь достать. Весь мой доход — два с половиной доллара в неделю от Лиги Прав и Законностей, которой просто нечем больше заниматься, кроме как учреждать различные пенсии.
Я совершенно не приспособлен ни к какого рода работе. По двум причинам: во-первых, работы толком нет, во-вторых, я почти ничего не умею.
Работа — значит шляться по развалинам в поисках того, что можно продать, и этим я заниматься не люблю, я уж лучше честно куплю это на деньги Лиги, тем самым избавившись от клейма мародера.
Я умею чинить разную технику, но почти никто не умеет ей пользоваться, поэтому смысла навязываться в качестве ремонтника не вижу.
Говорят, сейчас прибыльно запаивать тазики. Мастеров по запаиванию тазиков очень уважают.
Теперь ясно, почему я согласен быть аттракционом за определенную плату? Во мне нет никакой гордости. Я мог бы ходить, задрав нос, и размахивать плакатом: «Последнее дитя. Горд. Не бухаю за чужой счет», но чем мне это поможет?
Уолли указал нам на дальний столик, делая вид, что заведение его забито битком и приходится сажать гостей на галерку, хотя в норе торчали всего два тощих доходяги и какой-то небритый тип со стаканом мутного пива.
— Ром. Два. Три, — сказал я и протиснулся в щель между стеной и столиком. Надо мной громыхали жёлтые и белые бусины. Толстяк сел напротив, выдвинув стул так далеко, чтобы вместился пропотевший на лекции о спасении мира живот, и с облегчением снова закурил.
— Злодейские сборища, — проворчал он.
— Ну что вы, — ответил я, — парниковый эффект «сайлентов»…
— Вот я о нём! — обрадовался он. — Именно!
Уолли принес ром и лимончик. Лед он забыл, и я не стал спрашивать.
— Парень, что ты скажешь, если мы попросим тебя продать нам «сайлента»?
Пришлось покатать во рту глоток рома, чтобы осознать смысл его вопроса. Кто — «мы»? Толстый и его сигара? Что значит — продать «сайлента»? У меня где-то есть гараж с ними?
Наверное, у меня все на лице было написано, потому что толстый выплюнул сигару.
— Мы обещаем полное финансирование. Ты находишь «сайлента» и приводишь его нам.
И он сделал такой жест фокусника. Вуаля!
Можно было послать его сразу, но мне ещё не принесли третий стакан.
— Уолли, где ты берешь лимоны? — спросил я, когда третий стакан появился.
— Ращу их дома, — с достоинством ответил Уолли. — Вырастил деревце. Они мне как дети. Один лимон — один доллар.
— Зачем вам «сайлент»? — поинтересовался я, когда Уолли ушёл.
— Это неважно, — ответил толстый. — Твоё дело — найти и привести.
— Вы знаете, что они…
— Но они могут все?
— Но они не боевые машины.
— Но они…
— Ладно. И кого прочите в пилоты?
Я откажусь. Точно откажусь. Это против правил.
— У нас есть пилот.
— Чего-о?
— Один из вас согласен пилотировать «сайлента».
— Так пусть сам и ищет, — огрызнулся я, отодвинул недопитый стакан и вышел, с грохотом опрокинув стул. Случайность — я не собирался создавать шумовых эффектов, просто там очень узкая щель между стеной и столиком.
На улицах уже стемнело. Павшее на колени здание я обошел по периметру и нашёл засыпанную хламом вывеску: «ГОРОДСКОЙ СУ…»
Городской суп?
Ну да, так оно и было, пожалуй. Раньше в мраморных залах варилась ежедневно сотня-другая людей в костюмах и при галстуках, настоящий суп, как те рыбки в баночке.
О черт, моя рыбка! Я оставил её в норе, у этого торговца детьми, Уолли…
Вполне возможно, что толстяк скоро уйдет, и если я наверну ещё кружок, то можно будет прийти обратно и забрать петушка.
Я обошел «Городской суп» ещё раз и остановился только разок, чтобы посмотреть через узкое окошечко, как Огурец считает деньги в опустевшем зале. Он выложил их все на полированный столик рядом с выключенным проектором и раскладывал на три кучки. Наметанным глазом я определил — долларов тридцать, не меньше.
Может, мне тоже начать вести лекции? Купить старую простынь и пачку слайдов, вешать объявления на столбах и вечерами рассказывать о… О чем?
Волнующих тем только две: что случилось и как исправить.
Есть ещё одна тема, но о ней молчат, и ни за какие деньги я не решусь её поднять: что будет, когда все умрут от старости?
Нет, понятно, что будет — ничего не будет. Уинтерз и Дикки разбегутся из магазинов и плюхнутся в Милли, наш скромный океан. Лимон прорастет сквозь подоконник Уолли, и через десяток лет под его окном будет красоваться лимонная рощица.
Ром будет стоять на полках и чернеть-чернеть-чернеть…
Все началось с убийства Ани, вскользь подумал я, представив себе морского льва, трескающего лимоны на пляже. Если бы Ани осталась жива, мы рано или поздно додумались бы, зачем нам была брошена эта подачка, и наверняка сообразили бы, как поступить дальше.
Если бы, если бы. Уинтерз и Дикки сидели бы в своем чане до скончания веков и переходили бы по наследству от владельца магазинчика к его сыну, а потом внуку… и может, даже правнуку. Вряд ли их кто-нибудь купил.
Настроение окончательно испортилось. Я пошёл обратно, читая объявления на стенах: «Тренинг: составление молитв на любой случай жизни», «Гипноз!!! Только здесь!!! Кем вы были в прошлой жизни???».
Протоплазмой. Серыми комочками в склянках. Заплатите мне за это знание, пожалуйста. Возьму по центу с каждого жителя города. Залезу на крышу, разверну плакат с изображением комка клеток и надписью «Привет, мир!», а внизу поставлю копилку…
Привет, мир. С таким воплем я родился в чем-то, похожем на тот самый ржавый чан. В вагонетке, заполненной кислой грязной водой. Булькал там и тонул, пока не успокоился и не понял, что воды-то по колено… Привет, мир.
Мне обещали, что ты мой, мне принадлежишь, и я буду тебя спасать, нацепив героическую шкуру «сайлента».
Но как можно спасать мир, когда в нём уже понапихано разной швали: мародеров, алкашей, синдромеров, интеллектуальных теоретиков и мастеров по запаиванию тазиков?
Я спасал мир, пока в глаза никого не видел, кроме последних детей. А когда увидел — бросил все к черту.
Мне нравилась моя работа. Я не шутил насчет агнцев и прочей красоты, когда-то я знал наизусть тысячи видов растений и животных, возился с ними как с родными, хотя однажды меня покусала лисица. А теперь у меня сперли даже рыбку.
— Где моя рыбка?
На столике в углу все ещё стояли пустые стаканы, а баночки не было.
— Уолли, где рыбка?
— Как ты узнал? — спросил Уолли, меланхолично протирая пепельницу. — У меня действительно в продаже сегодня есть рыбка. Отменная рыбка, всего доллар.
— Я купил её за десять центов!
— Кто-то сильно продешевил, — укоризненно ответил Уолли. — Такой красивый хвост и расцветка стоят не меньше доллара.
— Оставь себе. Украсишь интерьер. Можешь назвать нору «Петушок».
Уолли скривился.
— Пятьдесят центов.
— «Петушок Уолли». Так и назови. Я развешу рекламу твоего заведения по всему городу.
— Тридцать.
Поделиться книгой: