Помоги проекту - поделись книгой:
— Кто тебе — сержант? — недовольно донеслось из приоткрытого темного окошка. — Кто тебе сержант? Сказано — ждите, значит, ждите…
— Номер регистрационный предъяви, — мрачно сказал Командор темному окошку.
За рамами зашевелилось, показалась коротко стриженная голова.
— А нарушения пропускного режима тебе не впаять? — зло осведомилась она, а потом показались плечи и руки. — Вернись к своей машине и замри, пока я добрый. С Фареста едешь? Наркоту везешь? Думаешь, не найдём?
— Регистрационный номер, сержант, — устало повторил Командор. — Вы обязаны предоставлять документы по первому требованию.
— Я тебе ничего не обязан. В очередь, лля!
Рамы захлопнулись с грохотом.
— Гиблое дело, — сказал круглолицый парень.
Он стоял сзади, держа книгу так, как ученицы музыкальной школы держат папки с нотами.
Командору почему-то стало смешно. Словно услышал старый добрый анекдот, который никогда не надоедает. Смеяться он не стал, отошел в сторону и выбрал на наручном коммуникаторе режим экстренной связи. Ему ответили почти сразу: эта линия держалась накрепко.
— Пятый пропускной, — сказал Командор, — срочно нужен коридор.
Теперь оставалось только ждать, и Командор вернулся в машину. Капитан напустил слюней и почти вырвал из креплений ремень безопасности, но по-прежнему крепко спал. Командор поправил бархатный томик, почти выпавший у него из кармана, и наконец-то выкурил целую сигарету.
Потом он сложил руки на руле и смотрел, как поднимается у горизонта предрассветная сиреневая муть.
Коридор принеслись обеспечивать аж десять машин, все закованные в броню, приземистые и квадратные.
На каждой болтался круглый фонарь, и дикие прыжки света унеслись далеко в чернеющее поле. Несколько лучей ударились в тёмное окошко, рёв двигателей заполнил тишину.
Сержант выскочил наружу, щурясь и размахивая руками. На синей рубашке красовалось жирное пятно, к босой ноге прицепилась простыня.
К нему шагнул синдромер в чёрной форме, дулом автомата указал куда-то вверх, и сержант тоже посмотрел вверх, а потом нырнул назад в домик и через минуту донесся из хриплых колонок его испуганный голос:
— Все по обочинам! Кроме «АС-747»! По обочинам! Повторяю! Все по обочинам, кроме «АС-747»!
Спалили машинку, подумал Командор, заводя мотор. Теперь ей прямая дорога на свалку.
Перед ним поспешно расползались, жались к обочине. Машина раскачивалась, ощупывая каждый ухаб.
— Пропускной пункт номер пять закрыт! Внимание! Пропускной пункт закрыт! Объезд через седьмой пропускной пункт!
Когда Командор выезжал на шоссе Свободы, сержант, семенящий рядом, преданно заглянул ему в глаза.
Коммуникатор засветился на пятом повороте. Красное квадратное лицо, окруженное приятной казенной зеленью стен, осведомилось:
— Что вы пьете, Командор?
— Сейчас — кофе, — отозвался Командор, внимательно следя за дорогой. — А моему другу нужно что-то более бодрящее.
— Великолепно.
— И переводчика, — вспомнив странный лексикон Капитана, добавил Командор, — мой друг иностранец и плохо знает наш язык.
Это невероятное предположение, но все может быть. На Земле лет двести как болтали на одном языке, который медленно, но верно расползался по странам и континентам и в конце концов утвердился в качестве всеобщего. Существовали чудовищные диалекты, местные акценты, странные наречия, но в целом договориться можно было с кем угодно и где угодно. Но нельзя исключать возможности обнаружить человека, воспитанного вдали от централизованных населенных пунктов.
Такие ещё существуют и, по прогнозам, будут существовать ещё лет сто.
Капитан с его странным акцентом и нелепой речью явно из таких и скажет намного больше, если приставить к нему переводчика.
«Алые паруса» — шелковое полотнище, распростертое по небу. Лейтенант полюбовался иллюзией — мираж качающегося корабля застыл на краю улицы, как на пристани. Казалось, он готов отплыть и будет пробираться между домами, по извивам и изгибам городских троп, как по карнавальным освещенным рекам. Над дверью залопотали нежные колокольчики. Открылся холл в красном плюше и с оранжевыми охапками роз по углам. От роскоши борделя тянуло сигаретным дымом, въевшимся в ковры и диванчики, запахом массажного масла и смесью разных духов.
Все было правильно: Лейтенант оказался в холле один, и именно для того, чтобы он смог без помех и стеснения обратиться к администратору, его и продержали перед дверью долгих пять минут. За это время предыдущий клиент скрылся в одной из кают второго этажа, кают с зеркальными потолками, штурвалами, крестообразными реями и рабскими кандалами. Администратор — девушка с татуировкой-бабочкой на лице, улыбалась приветливо и нежно.
— Добрый вечер, — сказал Лейтенант. — Ключ номер семнадцать, на всю ночь.
Выбор наобум, вслепую, но администратор даже глазом не моргнула и выложила на столик тяжёлый металлический ключ.
— Что-то хотите добавить?
— А что у вас в стандартном наборе?
— Стандартный набор на двоих — «соколки», «сестра Мэри», «ледяной дух». Дополнительно могу порекомендовать «вулкан» — за отдельную плату.
— Давайте все.
— Документы, пожалуйста.
Лейтенант заставил себя не выказать никакого волнения. Документы синдромера, засвеченные при покупке наркотиков в Фаресте, — это клеймо, от которого не отмыться. И ещё, скорее всего, смена работы — вылетит с базы как миленький, улицы подметать… Командору тоже придется несладко — он отвечает за поступки своих людей. Все это мгновенно пронеслось в голове Лейтенанта, а руки уже выкладывали на стол регистрационную карту. Карта скользнула в гнездо картридера, зажгла короткий зеленый огонек и выпрыгнула обратно чуть тёплая.
Пакетик с таблетками администратор выдала незамедлительно и к ней присовокупила крошечную белую ампулу — мгновенный антидот, спасение в случае неадекватной реакции организма и первых признаках передозировки.
— Наши медики появятся при первом вашем звонке.
Медики сидели на алом диванчике позади стойки — строгие барышни с подведенными глазами и в белейших сетчатых чулках. Соски обнаженных грудей закрыты латексными красными наклейками в форме сердец — международного символа медицины. Лейтенант кивнул, взял пакетик с таблетками в одну руку, ключ в другую, отступил на шаг, но снова вернулся к стойке.
Молча, но пристально глядя девушке в глаза, он поднял руку и показал ей два пальца.
— Нет, — тихо сказала она. — Трупы наше заведение не украсят.
Поднимаясь на лифте на второй этаж, Лейтенант разглядывал пакетик с разноцветными таблетками. Этого не хватит, чтобы отключилась даже самая хрупкая девушка, но добавки нигде не достать — ни один человек не продаст ему больше, чем положено на суточную дозу, а покупка уже зафиксирована картридером.
Подкупать проститутку — гиблое дело, подумал он в отчаянии. Алиби — волшебное слово, надежный щит от дальнейших проблем. Одно дело — вылететь с работы за потребление благ Фареста, а другое — получить обвинение в разглашении секретной информации. Это расстрел, дырка в беззащитном затылке…
Алиби. Алиби…
За дверью каюты номер семнадцать его встретила гибкая русалка в венке из тяжелых искусственных лилий. Неделя Чудовищ: кругом оживают и поднимаются из глубин человеческой памяти самые фантастические и полузабытые образы, вышедшие из сумрака, в котором плутал древний испуганный разум.
Словно за одну ночь снова появились на планете густые леса, глубокие озера и чудеса непокорных гор, и будто снова населили их дриады, эльфы и лешие, гномы и вампиры.
Древняя планета, населенная страхами и выдумками, на секунду ожила, Лейтенанту показалось, что в каютку борделя ворвался запах туманной реки и водорослей.
Русалка улыбнулась, закинула ногу на ногу и повела полуобнаженными грудями в легкой ленте сияющей мягкой чешуи.
На плечи ей были наброшены рыбацкие сети.
— Пощади меня, — прошептала она, — выпусти меня обратно в море… я сделаю все, что ты захочешь.
Лейтенант автоматически проглотил таблетку, наугад выбранную из пакетика.
Живая рыбка. Рыбка на крючке — вот кто он, и все это — ради Сэтто Тайгера.
Сэтто Тайгер. Такие люди приносят неприятности всем, кто попадается им на пути, так сильна влекущая сила их безумных идей и так опасны все их начинания. Они живут сразу против всех, но обрастают множеством сторонников, потому что умеют дать такое яркое ощущение свободы, перед которым удовольствие от любого вида наркотиков — чепуха.
Заставить верить в то, что свобода эта не мимолетна, а лишь упорно ускользает и нужно только покрепче ухватить её за хвост, — это и есть сила Тайгера, и с её помощью он пробирался на любую высоту и закреплялся там навсегда.
Живучесть его была феноменальна — подростком он мотался по городам, а война бежала следом и каждый раз настигала его, но не смогла перемолоть. Оставались только шрамы, и с каждым новым шрамом Тайгер становился все веселее и безрассуднее.
Ему потакала сама жизнь: пулей выбивала из руки банку тушенки, зараженную смертельно опасной болезнью, гнала за хорошенькой девчонкой из деревеньки, которую ночью накрывало шквалом огня, бросала в руки сумасшедших медиков, умеющих собрать тело по кускам, и берегла так упорно, что Сэтто в конце концов возвел её в ранг божества.
Это божество он и защищал, сумев когда-то урвать должность хранителя Края, раз и навсегда заперев Край на замок от любых на него посягательств.
Шёл он к этому долго и по пути сыграл множество ролей: покаянного беженца, фанатичного полицейского, рьяного пособника Синдрома и сначала — синдромера, а после ряда выдвинутых инициатив и полного согласия с линией правящей верхушки — мэра Фареста.
Эти пять лет он тщательно хранил свою репутацию и заслужил град проклятий от бывших друзей, а потом в разгар кризиса вдруг показал Синдрому истинное лицо — прежнее веселое лицо трикстера и бунтаря.
Жизнь счастливо отвела от него два покушения, и в ответ он позволил ей бить ключом: Фарест не искал путей выжить, он просто жил каждым днем и легко надевал карнавальные маски, закрываясь ими от проблем, пригибающих Свободу к земле.
Свобода вымирала от кустарной грязной химии, которую продавали почти на каждом углу — и каждый угол мирно существовал под патронатом полицейских.
Свобода боролась — полицейские исправно писали отчеты и предоставляли комиссиям килограммы дурно пахнущего порошка, изъятого у бродяг с переломанными руками.
Статистика показывала, что их рвение освободило страну от наркотиков ещё пять лет назад.
Трупы с изъязвленными венами, всплывающие то тут, то там, доказывали обратное.
Быстро нашлось и объяснение — совсем рядом, в Фаресте, дурманом торговали в открытую, под контролем врачей и системы проверки качества.
Синдром нашёл виновника и так яростно обличал Фарест, что население потребовало ужесточения работы пропускных пунктов.
Очереди у пунктов встали почти неподвижно, но то и дело торжествующе, с бликами фотовспышек, находили под сиденьями прибывших из Фареста машин пакетики с разноцветными таблетками, и недовольство на время утихало.
Скудная послевоенная экономика Свободы не могла обеспечить стабильность бюджета, и выросли на этом фоне чудовищные налогообложения, а вместе с ними — и аппарат по их сбору.
Тайгер позволил частным предпринимателям не платить налоги первые пять лет от начала основания предприятия.
Убыль населения заставила Свободу принять ряд законов по сохранению семьи: запретить аборты, создать полицию нравов.
Тайгер узаконил проституцию.
На каждую инициативу Синдрома он отвечал моментально: словно издеваясь, кажущимися абсурдными решениями доказывал несостоятельность Свободы и заодно повышал и повышал цены на энергию.
Синдром тихо погибал от невозможности дотянуться до Тайгера — собственноручно отданный когда-то Тайгеру ключ от Края вырвать назад без сильной армии не представлялось возможным.
Проблема стояла остро: попытка перекроить и без того трещащий по швам бюджет в пользу военных баз вызвал новую волну кризиса, и от милитаристской программы пришлось отступить.
На этом провальном этапе в игру вступил понтифик, которому Тайгер был бельмом на глазу не столько по причинам экономическим, сколько по религиозным. Существование города порока и разврата возмущало понтифика до глубины души.
Он, человек по сути мягкий (собственноручно выращивал горшечные фиалки и очень любил детей), каждое утро просыпался с мыслью, что мир катится в пропасть, которую распахнул перед ним дьявол в обличии Сэтто Тайгера.
Ежеутренние муки стали нестерпимы, и понтифик решился оказать Синдрому своевременную помощь. На пожертвования церкви была раскопана и возрождена секретная военная база, и на эти же деньги начались разработки оружия, способного взрезать купол Края.
Лейтенант невольно сравнивал Командора и Сэтто. Оба они вызывали у него уважение, но Командор являлся олицетворением того подлого склада характера, которым обладали худшие из людей. Он легко переходил со стороны на сторону, преследуя только собственные цели, в то время как Тайгер умел думать о других. Войны выковали в Командоре привычку подчиняться приказам без обсуждения, а в Тайгере — самостоятельность мышления. Командор защищал своих людей, но требовал защищать себя, а Тайгер позволял людям свободу выбора — с кем быть и кому служить.
Лейтенант часто думал о том, кто из них более опасен для окружающих, но не находил ответа и даже боялся его найти, потому что для себя выбрал Тайгера, с которым познакомился ещё новичком в отряде патрульных синдромеров. Знакомство длилось недолго, но Сэтто всем своим поведением и короткими шутками, очень похожими на горькую правду, донес до Лейтенанта одну мысль: настоящая свобода — это право самому нести ответственность за свою жизнь, а не поддаваться чужим указам.
Это толкование свободы росло и ширилось, и в конце концов вычурное название родины, принятое после победы над первой волной кризиса, начало казаться гротеском, насмешкой, фальшью.
И если это правда, то пути назад нет — Лейтенант обязан предупредить Сэтто о том, что в бункерах базы в железных креплениях ждет благословения чёрный непобедимый Ворон, который способен взломать купол Края, как белка — скорлупу гнилого ореха.
Часть II
После…
Глава 4
Это неловкое чувство, когда приходишь в магазин с баночкой, чтобы купить рыбку, и видишь десяток рыбок, втиснутых в такие же крошечные баночки. Они похожи на живой суп. Что? Нет, я не желаю купить Уинтерз и Дикки. Почему? Потому что Уинтерз и Дикки — это семья морских львов, живущих в ржавой цистерне, а я пришёл сюда с баночкой и хочу одну рыбку.
Когда я был молод — и не смейтесь, я говорю это совершенно серьезно, все эти дикки и уинтерзы водились только в одном месте на планете, резвились вовсю, высовывая свои мокрые головы под солнышко, а на берегу лев восседал с агнцем или что-то вроде того. Я преувеличиваю, конечно, лев не восседал, но точно существовал. Стопроцентно. Я его видел.
Я видел также: яблоки, капусту, орехи, листовой и кочанный салат и укроп. Я составлял букеты из нарциссов и дельфиниума и запивал их жасминовым чаем с нежным привкусом липового меда.
Так оно и было, так оно и было. Мало кто может похвастаться такой молодостью, как у меня, поэтому я единственный в этом городе, кто знает хоть что-то полезное.
Все это было немного севернее отсюда. Да, за городом. Поезд отъезжает от станции в двенадцать десять, садитесь на него и катите куда глаза глядят.
На этот поезд вполне можно сесть — просто забираешься на козырек над тоннелем и в нужный момент прыгаешь вниз, прямо на крышу вагона. Главное, сразу прижаться к ней и не мотать башкой, иначе снесет. Ну и прыгать внимательно, конечно. Как-то раз я провел на таком козырьке целый день, поджидая поезд вместе с одним пареньком, мы прыгнули, а он взял и провалился между вагонами. Меня с ног до головы окатило, а я боюсь крови. В чертовом поезде нет воды, и я так и просидел сутки, покрываясь мерзко пахнущей коркой.
Впрочем, в пень эти замшелые истории. Я спас рыбку из супа. Молодого петушка с синим бархатным хвостом. С ним можно идти на очередное собрание по спасению планеты и расследованию причин её гибели.
На улице Свободы пало на колени целое здание. У него подкосились мраморные колонны, и крыша поехала вперёд. Ступени раздробило, и здание осталось стоять наклоненным, словно с перебитыми пальцами. За ним как раз и стоит будка, где проводится собрание.
На будке висит плакат:
«Стоимость билета: ВЗНОС в дело живой природы».
Поделиться книгой: