Зависимость

Время идет, и я чувствую себя как дома в отделении и на красивой больничной территории, где иногда на прогулке болтаю с другими пациентами. Я так привязываюсь к персоналу, что отказываюсь от предложения перевестись в более комфортное отделение. Яббе приносит печатную машинку и одежду, которая находится в плачевном состоянии — ведь я годами ничего себе не покупала. Она приносит деньги, и однажды мне позволяют отправиться одной в центр города Вордингборга, чтобы купить зимнее пальто. Всё, что у меня осталось, еще со времен Эббе, — это старый тонкий плащ. В город я собираюсь в конце дня. Уже начинает смеркаться, несколько тусклых звезд зажигаются на небе, и их затмевает городское освещение. Я ощущаю себя спокойной и счастливой, и мысли обращены, как обычно в этот период, к Эббе. Я размышляю над словами Хэлле: мама, почему вы с папой снова не поженитесь? Я несколько раз садилась писать ему, но каждый раз письма отправлялись в корзину с мусором. Я причинила ему так много ненужного горя, и он никогда не сможет понять причины.

Купив пальто и сразу же надев его, я возвращаюсь по главной улице, не останавливаясь перед магазинами. Хочется есть — я с нетерпением жду ужина. Мое внимание неожиданно захватывает хорошо освещенная витрина. От контейнера с ртутью, от пробирок с кристаллами исходит приглушенное сияние. Я долго стою перед стеклом — вожделение к маленьким белым таблеткам, которые так легко достать, закипает во мне, словно темная жижа. Я стою и с ужасом осознаю, что это вожделение засело во мне словно гниль в дереве или эмбрион, растущий и живущий своей собственной жизнью, даже если ты не хочешь быть к нему причастной. Нехотя я отрываюсь от витрины и плетусь обратно. Сильный ветер сдувает мои длинные волосы прямо в лицо, и я с раздражением отбрасываю их в сторону. Я вспоминаю слова Борберга: если вы снова столкнетесь с подобным искушением… Дома я беру бумагу для печатной машинки и неподвижно смотрю на нее. До чего же легко вырезать и выписать рецепт на бутальгин, сходить в аптеку и купить. Тогда я вспоминаю, сколько в клинике сделали для того, чтобы я поправилась, как искренне разделяли мою радость от выздоровления, и понимаю, что не могу с ними так поступить. Не могу, пока нахожусь здесь. Я отправляюсь в ванную и, набравшись смелости, смотрюсь в зеркало. Я не делала этого с того дня, как пришла в ужас от своего вида. Я улыбаюсь себе и трогаю круглые ровные щеки. Ясные глаза и блестящие волосы. Мне не дашь и на день старше, чем на самом деле. Но когда я ложусь в кровать и получаю свою дозу хлораля, то долго ворочаюсь и передо мной всплывает витрина аптеки. Я вспоминаю, как хорошо работалось на бутальгине — всего лишь нужно не переборщить с дозой. Ничего не случится, если время от времени принимать немного, главное — чтобы бутальгин не взял надо мной верх. Но вдруг я вспоминаю все бесконечные страдания во время реабилитации и решаю: нет, ни за что в жизни. На следующий день пишу Эббе и приглашаю навестить меня. Ответ приходит через несколько дней. Он признается, что, если бы я позвала его несколько месяцев назад, он бы примчался, но теперь он встретил девушку и всё наладилось. Нельзя, пишет он, бросить человека и найти его через пять лет на том же месте.

Я читаю и реву. Ни один мужчина ни разу не отвергал меня. Мысли уносятся к домику на Эвальдсбаккен, запущенному саду и трем детям, которые больше не знают свою маму, как и я, наверное, не знаю их. Мне нужно домой, побыть с ними и Яббе, но я чувствую, что на это неспособна. Всё остальное время, находясь в Оринге, я больше не хожу в город, чтобы снова не увидеть витрину аптеки.

7

Весной я возвращаюсь в домик на Эвальдсбаккен. Сад наполнен благоуханием форзиции и бобовника, цветущие грозди которых свешиваются над изгородью вдоль узкой гравийной дорожки. Яббе накрыла праздничный сладкий стол со свежеиспеченными домашними кренделями, и за ним сидят умытые и нарядные дети. В центре стола — картонка, поддерживаемая вазой с цветами. «Добро пожаловать домой, мама» — выведено кривыми печатными буквами, и Хэлле рассказывает, что сама это нарисовала. В ожидании похвалы она пристально глядит на меня своими раскосыми, как у Эббе, глазами. Двое младших сидят скромно и тихо, и когда я пытаюсь погладить по голове Трине, эту маленькую чужую пташку, та отталкивает мою руку и прижимается к Яббе. Ну что же ты, не узнаешь собственную маму, укоряет Яббе. Я задумываюсь: Яббе поддерживала их в первых шагах, она лепетала с ними, дула на порезы и пела на ночь. Только Хэлле еще близка мне и болтает, как ни в чем не бывало. Она рассказывает, что папа женился на женщине, которая, как и я, пишет стихи. Но ты намного красивее, преданно добавляет она, и Яббе булькает от смеха, пока наполняет мою чашку. Твоя мама, говорит она, такая же красивая, как и в момент нашего знакомства. Уложив детей спать, мы с Яббе долго разговариваем. Пьем купленный ею смородиновый ром, и моя туманная тоска немного утихает. Уж лучше иногда пропустить рюмочку, говорит Яббе с покрасневшими щеками и моргающая чаще обычного, чем вся эта дрянь, которую ваш муж вливал в вас. Ах так, отвечаю я, теперь вы хотите сделать из меня алкоголичку? Значит, из огня да в полымя? Мы обе смеемся и договариваемся, что она будет брать отгул каждую среду после обеда и каждые вторые выходные. Выходных у бедняжки не было уже несколько лет. Она просит совета, чем бы ей заняться, и я рекомендую дать брачное объявление в газету. Я и сама об этом подумывала. Люди не созданы для одиночества, говорю я. Приношу бумагу и карандаш, и составление объявлений очень забавляет нас: мы описываем себя, упоминая обо всех свойствах, которых ищет каждый мужчина. Мы дурачимся вовсю, и я поднимаюсь к себе поздно ночью. Яббе украсила комнату свежими цветами, но меня мгновенно захлестывают воспоминания о том, что здесь происходило, и я ложусь не раздевшись. Мне мерещится тень фигуры, которая ходит вокруг и собирает пылинки, неразборчиво бормоча себе что-то под нос. Что с ним стало? Я подхожу к окну, открываю и высовываюсь наружу. Звездная ночь. Рукоятка ковша Большой Медведицы целится прямо в меня, и по едва освещенной улице бредет молодая пара, крепко обнявшись. Они целуются под фонарем. Мигом захлопываю окно — мне снова кажется, как и во времена брака с Вигго Ф., что мир населен сплошь влюбленными парами. С тяжелым сердцем раздеваюсь и ложусь спать. Вдруг вспоминаю: забыла молоко для принятия хлораля, склянку которого мне дали с собой в больнице. Когда он закончится, доктор Борберг пришлет новый рецепт. Он не желает, чтобы я обращалась к другому врачу. На прощание он просит звонить ему, если возникнут проблемы, и в целом держать в курсе дел. Я спускаюсь в кухню за молоком и снова ложусь в постель. Наливаю три мерных стаканчика вместо двух положенных и, пока притупляющее действие распространяется по телу, думаю о весне, о том, что еще молода и никто в меня не влюблен. Невольно обнимаю саму себя, скручиваю подушку и прижимаю к себе, словно что-то живое.

Дни идут размеренно, своей чередой, всё свое время я провожу с Яббе и детьми. Одной в комнате мне грустно, желания писать нет совершенно. Малыши привыкают и бегают ко мне столь же часто, как и к Яббе. Она уговаривает меня сходить погулять и встретиться с другими людьми. Ей хочется, чтобы я вернулась к друзьям и семье, но что-то меня удерживает — может быть, прежний страх, что случившееся выйдет на свет. Однажды утром я просыпаюсь в особенно грустном настроении. С улицы доносится шум дождя, в комнате стоит серый мрачный свет. Витрина аптеки в Вордингборге представляется мне так отчетливо, словно я видела ее не один раз, а сто. Взгляд падает на груду бумаг на письменном столе. Всего лишь две, думается мне, всего лишь по две и только по утрам, и не больше. Что от этого будет? Я встаю — меня охватывает неприятная дрожь. В письменном столе нахожу ножницы и вырезаю продолговатый кусочек бумаги. Тщательно его заполняю, одеваюсь, Яббе говорю, что иду на небольшую утреннюю прогулку. Подписываюсь именем Карла и уверена, что, где бы он ни был, если понадобится — он заступится за меня. Вернувшись, беру две таблетки и недолго рассматриваю медицинскую склянку. Я выписала себе двести штук. В голове всплывают воспоминания о страданиях во время реабилитации, глубоко внутри раздается голос Борберга: вы быстро забудете о них. Неожиданно я испытываю страх перед самой собой и запираю таблетки в шкафчике. Толком не понимая зачем, прячу ключ подальше под матрас. Таблетки начинают действовать: мною овладевают радость и желание творить, я усаживаюсь за машинку и записываю первые строки стихотворения, над которым давно хотела поработать. Начало всегда дается легко. Закончив, я рассуждаю, что стихи получились хорошие, и меня разбирает поговорить с доктором Борбергом. Я звоню ему, и он интересуется моими делами. Хорошо, отвечаю я, небо такое голубое, а трава зеленее, чем обычно. На другом конце провода — тишина. Он резко прерывает: послушайте, что вы приняли? Ничего, вру я, у меня просто всё хорошо. А почему вы спрашиваете? Забудьте, произносит он со смехом, я просто подозрителен по своей природе. Я спускаюсь в кухню и помогаю Яббе почистить картофель, пока дети вьются вокруг. Воскресенье, и у Хэлле нет школьных занятий. Мы пьем кофе за кухонным столом, после чего я читаю детям в их комнате сказки братьев Гримм. Днем я становлюсь такой грустной и рассеянной, что Яббе интересуется, не случилось ли что-то. Нет, отвечаю я, пойду немного вздремну. Я ложусь наверху и впериваю взгляд в потолок, заложив руки за голову. Еще две, думаю я, они не навредят, учитывая, сколько я принимала раньше. В комнате Карла я обнаруживаю, что ключей в шкафу нет. Куда же они делись? Вспомнить не могу, и неожиданно меня охватывает паника. Под мышками от страха течет пот, пока я переворачиваю комнату вверх дном. Я как сумасшедшая роюсь, осознавая, что сегодня воскресенье — значит, аптека закрыта. Я опустошаю ящики письменного стола, переворачиваю, стучу по дну, но ключа нигде нет. Мне нужны таблетки, всего две — и больше ничего. Я спускаюсь. Яббе, выпаливаю я, случилось ужасное: пропал ключ от шкафчика, а внутри — очень важные бумаги. До завтра это не терпит. Практичная Яббе предлагает позвать слесаря — она уже как-то к нему обращалась, когда захлопнула дверь. Мастера работают круглосуточно, она точно знает и отыскивает для меня в телефонной книжке номер. Я несусь наверх к телефону и объясняю, что пропал ключ от шкафа. В нем — жизненно необходимое лекарство, которое мне очень нужно. Слесарь приходит и взламывает замок. Ну, госпожа, произносит он, проблема решена. С вас двадцать пять крон. После его ухода я принимаю четыре таблетки и ясная бдительная часть моего сознания понимает, что я снова попалась на крючок и только чудо меня остановит. На следующий день утром я принимаю лишь две таблетки, как и решила поначалу. И когда приходит искушение взять больше, достаточно лишь просто подержать склянку в руках. Вот она и никуда не исчезнет, она принадлежит мне, и никто не сможет ее отнять.

Несколько дней спустя меня будит телефонный звонок. Привет, раздается неразборчивый голос, это Арне. Синне в Лондоне, и как только она вернется — мы разведемся. Но сейчас не об этом. Мы тут сидим с Виктором, решили пропустить по рюмочке у меня дома, и нам захотелось навестить тебя. Уму непостижимо, что ты еще ни разу не видела Виктора. Можно мы сейчас зайдем? Нет, раздраженно отвечаю я, дайте поспать. Тогда завтра, при дневном свете? — настаивает он, и я соглашаюсь, лишь бы отделаться. Прежде чем снова лечь, я вытаскиваю штекер и вдруг неожиданно вспоминаю: у Яббе завтра выходной. Надеюсь, они больше не позвонят. Наутро обо всем забываю, принимаю две таблетки и спускаюсь завтракать с детьми и Яббе. Ближе к обеду Яббе уходит, и снова звонит Арне — еще более пьяный, чем ночью. Мы тут сидим в «Ден Грённе» и потягиваем пиво. У тебя будем через полчаса. Положив трубку, я поднимаюсь к себе и принимаю четыре таблетки, чтобы хоть как-то вынести это. Наряжаю детей и отправляюсь с ними на прогулку. Июль, на мне голубое летнее платье — его мы покупали с Яббе. По пути домой мимо нас проезжает такси, и за стеклом виднеется пьяное круглое лицо Арне рядом с другим человеком, чьи черты не различить. Машина доезжает до дома быстрее нас, и из нее выходят двое мужчин, держа бутылки в охапку. Привет, Тове, орет Арне, это я с Виктором. Я здороваюсь, и Виктор целует мне руку. Он кажется почти трезвым, и вся моя раздражительность улетучивается. Я отпускаю детей, и те бегут в дом. Из-за яркого солнца глаз Виктора не разглядеть, но его губы — самый красивый лук Купидона, что я когда-либо видела. Весь он излучает дикую демоническую энергию, которая меня полностью очаровывает. Я пускаю их в дом, и Арне камнем падает на кровать Карла. Я прошу Хэлле присмотреть за малышами и вместе с Виктором поднимаюсь к себе. Он долго пристально смотрит на меня, не проронив ни слова. Я сажусь в кресло, и мое сердце бешено колотится. Меня переполняют одновременно счастье и страх — страх, как в детстве, когда мама вопила «я ухожу», а мы с братом не знали, что станется с нами. Виктор опускается передо мной на колени и гладит мои щиколотки. Я люблю тебя, произносит он, люблю твои стихи. Годами искал встречи с тобой. Он обращает ко мне лицо, и я произношу: до этого момента я считала, что любовь с первого взгляда — это вздор. Я беру его голову в руки и целую красивые губы. Под его уставшими глазами лежат глубокие дымчатые тени, и две бороздки спускаются по его щеке, как следы от слез. В его лице — страдание и страсть. Не покидай меня, вдруг порывисто прошу я, больше никогда не покидай меня. Кажется странным говорить это человеку, которого видишь впервые в жизни, но мои слова не вызывают у Виктора удивления. Нет, отвечает он и притягивает меня к себе, нет, я никогда тебя не покину. Мы спускаемся к детям, с Виктором они знакомы по его прежним визитам, пока я лежала в Оринге. Смотри, Хэлле, говорит он, вот тебе десять крон. Сбегай и купи малиновых леденцов для всех троих. За обедом Хэлле с восхищением смотрит на Виктора и спрашивает: мама, а ты не можешь жениться на нем, чтобы у нас в доме снова появился папа? Виктор смеется и отвечает: я над этим подумаю.

Я безумно влюблена в тебя, произношу я, счастливая, когда мы снова лежим в постели. Останешься на ночь? Да, на всю жизнь останусь, отвечает он с ослепительной улыбкой. А как насчет твоей жены? — спрашиваю я. Правда на стороне влюбленных, отвечает он. И эта правда, добавляю я, целуя его, дает нам право причинять боль другим. Мы занимаемся любовью и разговариваем ночь напролет. Он рассказывает о своем детстве, и, хотя оно напоминает детство Эббе, всё равно кажется, что эту историю я слышу впервые. Я рассказываю ему о пяти сумасшедших годах с Карлом и моем пребывании в Оринге. Я даже не представлял, что от наркомании можно так заболеть, удивленно отвечает он. Я считал, что это примерно то же самое, что пить пиво. Каждый нуждается в чем-то, чтобы выдержать жизненные испытания. Он засыпает, и я разглядываю его лицо с изящно прорезанными ноздрями и совершенным ртом. Вспоминаю, как я однажды сказала Яббе: только подумай — уметь чувствовать что-то к другому человеку. Теперь я могу себе это представить — впервые после знакомства с Эббе. Я больше не одна, и я верю, что его обещание остаться со мной на всю жизнь — не просто пьяная болтовня. Я принимаю хлораль и тесно прижимаюсь к Виктору. Его светлые волосы пахнут как у детей, когда те возвращаются домой, наигравшись в траве под солнцем.

8

Теперь мы с Виктором почти всё время вместе. Домой он ездит, только чтобы жена постирала и погладила рубашки, и я со смехом говорю, что, возможно, через несколько лет эта доля ждет и меня. У него есть маленькая дочка четырех лет: Виктор от нее без ума и постоянно о ней рассказывает. Каждый второй день он прогуливает работу, а когда все-таки туда идет, мы созваниваемся каждый час. Он, как и Эббе, экономист и точно так же предпочитает литературу. Он может расхаживать по моей комнате в образе князя Андрея из «Войны и мира» Толстого или д’Артаньяна из «Трех мушкетеров». Он размахивает в воздухе воображаемой шпагой и воспроизводит масштабные сцены сражений, где сам исполняет все роли. Его стройная фигура мелькает тут и там, а цитаты срываются с губ, пока он, изнуренный, но смеющийся, не падает замертво на кровать. Я родился не в то время, признается он, опоздал на несколько столетий. Но если бы родился раньше, не встретил бы тебя. Он принимает меня в объятия — и мы забываем обо всем на свете. Стоит нам утолить вожделение, как оно разгорается вновь, и вся забота о детях снова ложится на Яббе. Это самое ужасное в любви, говорю я, окружающие становятся безразличны. Да, соглашается он, и в конце всегда чертовски больно. Однажды он возвращается домой счастливым и сообщает, что жена потребовала развода. Он переезжает ко мне, не взяв с собой ничего, кроме одежды и книг. Материальное абсолютно его не интересует. Примерно тогда же со мной связывается адвокат, которого Карл нанял, чтобы разобраться с нашим разводом. Он сообщает, что Карл хочет продать дом и забрать принадлежащую ему долю. Ну и продадим, говорит Виктор, найдем себе другое место.

Но на наши счастливые дни опускается тень еще прежде, чем Виктор успевает это заметить. Я принимаю всё больше и больше бутальгина из страха заболеть, если остановлюсь. Я теряю аппетит и вес, и Виктор считает, что я напоминаю газель, которой предстоит быть съеденной львом. Таблетки пью произвольно и нерегулярно — никогда не знаю, сколько мне нужно. Иногда у меня появляется желание позвонить Борбергу и во всем признаться. Часто у меня появляется соблазн рассказать Виктору, но из-за гнетущего страха потерять его я отбрасываю эти мысли.

Однажды воскресным утром мы отправляемся на велосипедах в заповедник Дюрехавен на утренний кофе в небольшом уединенном ресторане, который стал нашим излюбленным местом. Перед выходом я принимаю четыре таблетки бутальгина, но забываю захватить с собой склянку. Мы сидим и смотрим друг другу в глаза, официант снисходительно улыбается нам. Только богу известно, что он подумает, произношу я. Виктор смеется: ты сама знаешь, что нет ничего более нелепого, чем влюбленные люди. Мы его просто забавляем. Он кладет руку на мою. Ты напоминаешь одалиску, говорит он, и значение слова ему приходится мне разъяснять. Небо бесконечно голубое, и пение птиц таит в себе какое-то особенное весеннее ликование. На скатерть в красную клетку садится пташка-овсянка и подбирает крошки. Этот момент запечатлелся в моей памяти как нечто такое, что снова можно достать и пережить, что бы со мной ни случилось. Мы, держась за руки, гуляем по лесу, и я рассказываю Виктору о браке с Вигго Ф., о том, как не переносила вида молодых влюбленных людей. Время летит быстро, и Виктор предлагает вернуться в ресторан и пообедать. Неожиданно у меня пробегает мороз по коже, словно меня застали врасплох, и я понимаю, что это значит. Я выпускаю руку Виктора. Нет, отвечаю я, хочу домой. Ну что ты, с удивлением и неким беспокойством упрашивает он, здесь так хорошо. Домой всегда успеем вернуться. Я молча стою, обхватив себя руками, чтобы согреться. Рот наполняется жидкостью, как будто сейчас меня стошнит. Неожиданно я произношу: пойми же, мне очень нужны таблетки, которые я оставила дома. Без них никак. Мы можем пойти домой? Он встревоженно расспрашивает о таблетках, и я отвечаю, что название ему ни о чем не скажет. Значит, ты всё еще зависимая, отвечает он спокойно, а я считал, что тебе хватает меня. По пути домой я рассказываю, что планирую постепенно снизить дозу, потому что очень хочу от них отказаться. Мне хватает его, но чисто физически без вещества мне не обойтись. Я рассказываю, быстро крутя педали, что хочу позвонить доктору Борбергу и спросить, как быть. Так и сделай, как только мы вернемся домой, произносит Виктор таким властным тоном, какого я еще ни разу от него не слышала. Дома я принимаю четыре таблетки, после чего набираю номер доктора Борберга. Я влюблена, признаюсь я, мы живем вместе, его зовут Виктор. Надеюсь, что он, упаси бог, не врач, произносит Борберг. Тогда я рассказываю ему о подделанных рецептах, и желании выбраться из этого, и о том, что самой мне не справиться. Он на мгновение замолкает. Позовите Виктора к телефону, лишь просит он в ответ. Я передаю Виктору трубку, и они разговаривают целый час. Доктор объясняет, что такое наркомания и с чем Виктору придется бороться, если он меня любит. Виктор кладет трубку — его словно подменили: лицо излучает холодную непоколебимую волю, и он протягивает руку. Отдай таблетки, произносит он. Напуганная, я приношу склянку, и он прячет ее в кармане. В день будешь получать по две, говорит Виктор, ни больше ни меньше. И когда они кончатся — всё. И больше никаких фальшивых рецептов. Если обнаружу, что ты подделала хотя бы один, не захочу тебя знать. Ты меня уже не любишь? — спрашиваю я в слезах. Люблю, уверяет он, и именно поэтому будет так.

В следующие дни мне плохо. Но они проходят, и мы снова счастливы вместе. С этим навсегда покончено, обещаю я Виктору, ты мне намного дороже, чем любые таблетки на свете. Мы продаем дом и вместе с Яббе и детьми переезжаем в четырехкомнатную квартиру во Фредериксберге.

Одной осенней ночью Хэлле заболевает. Она приходит в нашу комнату и забирается в кровать, трясясь от озноба. У нее болит горло, я измеряю температуру — выше сорока. Спрашиваю совета Виктора, и тот звонит дежурному врачу. Через полчаса приезжает доктор, крупный добродушный мужчина. Он заглядывает Хэлле в горло и выписывает рецепт на пенициллин. У детей температура поднимается чаще, чем у взрослых, объясняет он. Но чтобы подстраховаться, нужно сделать ей укол. Он открывает свой чемоданчик, и стоит мне завидеть шприц и ампулы, как мое вожделение к петидину, которое я считала глубоко погребенным, с непреодолимой силой затмевает сознание. Виктор всегда засыпает раньше меня и спит крепко. Следующей ночью я выползаю из кровати и осторожно поднимаю трубку телефона в гостиной. Я набираю дежурного врача и ожидаю его, сидя на стуле с подобранными под себя ногами. Наружную дверь оставляю открытой, чтобы не звонили в дверь. Я пребываю в страхе, что Виктор об этом узнает, но то, что движет мной, сильнее этого страха. Врачу говорю, что у меня болит ухо, и он заглядывает в прооперированный слуховой проход. Вы переносите морфий? — спрашивает он. Нет, отвечаю я, меня от него тошнит. Тогда я дам кое-что другое, говорит он и наполняет шприц. Я молю небеса, чтобы это был петидин. И это он. Я возвращаюсь к спящему Виктору, знакомая сладость и блаженство тем временем уже разливаются по всему телу. Счастливая и недальновидная, я считаю, что могу повторять трюк, сколько захочется. Риск разоблачения невелик.

Но несколько ночей спустя, когда дежурный врач уже готов впрыснуть вещество, в гостиной неожиданно появляется Виктор. Что, черт побери, здесь происходит, в ярости кричит он на испуганного доктора. С ней всё в порядке, немедленно убирайтесь отсюда, и чтобы ноги вашей больше не было в этом доме. Врач уходит, и Виктор так грубо хватает меня за плечи, что причиняет боль. Да чтоб тебя черт побрал, рычит он, еще один-единственный раз — и сразу от тебя уйду.

Но он этого не делает — никогда. Со своим страшным соперником он борется так рьяно и люто, что вселяет в меня страх. Каждый раз, уже готовый опустить руки, он набирает номер доктора Борберга, слова которого наполняют его новой силой. Виктор больше не решается лечь спать, и с дежурными врачами приходится завязать. Но пока он на работе, я нахожу другого доктора, который с легкостью делает мне уколы. Чтобы уберечь саму себя, я рассказываю об этом Виктору. Он обзванивает кучу врачей, угрожая им Департаментом здравоохранения, так что я больше не могу обратиться к кому-то из них. Но в дикой жажде петидина я постоянно отыскиваю кого-то нового. Я ничего не ем, снова худею, и Яббе крайне озабочена моим состоянием. Доктор Борберг предупреждает Виктора, что, если так будет продолжаться, придется снова госпитализировать меня, я же умоляю, чтобы мне позволили остаться дома. Я обещаю искупить вину и в очередной раз нарушаю свои обещания. В конце концов Борберг убеждает Виктора: единственное надежное решение — переезд из Копенгагена. На этот момент денег у нас немного, и мы берем кредит у издательства «Хассельбальх» и покупаем дом в Биркерёде. В городе всего пять врачей, и Виктор сразу же связывается с ними и запрещает иметь со мной дело. Наконец-то достать наркотики невозможно, и я медленно учусь смиряться с жизнью — такой, какая она есть. Мы любим друг друга, и нам хватает нас самих и детей. Я снова начинаю писать, и, когда действительность застревает у меня соринкой в глазу, мы с Виктором выпиваем бутылку красного вина. Я вырвалась из зависимости длиною во много лет, но стоит сдать кровь на анализ или пройти мимо витрины аптеки — и во мне до сих пор просыпается прежнее вожделение, пусть и совсем слабое. И пока жива я — оно не умрет.